Читать книгу Дневник Василисы - - Страница 2

Кира поднялась в свой кабинет не на лифте, а по парадной лестнице, отделанной тёмным мрамором. Она любила это короткое действо. Отмеренные шаги, отголоски её каблуков под высокими сводами, безмолвное подтверждение её права находиться здесь, в сердце финансовой империи «Альфа-Капитала». Её личный «карьерный лифт» – это был не просто подъёмник, а инструмент управления временем и впечатлением. Каждый шаг – это признание успеха и маленькое движение к совершенству. Но сейчас ей нужно было время, чтобы окончательно стряхнуть с себя назойливый осадок от той дурацкой тетрадки.

Её профессию в отделе маркетинга называли элегантно: «менеджер по работе с премиальными клиентами». На деле же Кира была профессиональной охотницей за доверием. Добычей Киры Викторовны были не просто деньги, а доступ к капиталам самых закрытых людей страны – наследников состояний, владельцев профильного бизнеса, владельцев «заводов и пароходов», жён чиновников и звёзд шоу-бизнеса. Она изучала их не через финансовые отчёты, а через соцсети их детей, через блоги их жён, через предпочтения в вине и искусстве. Кира знала, кому предложить эксклюзивную карту с доступом в закрытые клубы, а кому – тихую, анонимную схему управления активами где-нибудь в Швейцарии. Её деловая хватка заключалась не в натиске, а в умении находить невидимые нити, за которые можно дёрнуть, чтобы кошелёк клиента открылся сам.

Этому же принципу была подчинена и внешность – безупречный инструмент, работающий на создание нужного образа. Длинные волосы цвета тёмного янтаря были убраны в идеально гладкий низкий пучок, который не менял свою форму в течение всего дня, подчеркивая четкость линии подбородка и высоких скул. Ни одной выбившейся пряди – только холодная, отполированная элегантность. В её строгом чёрном платье-футляре от La Perla и туфлях-лодочках Manolo Blahnik не было ни намёка на кокетство, только безмолвное заявление о статусе и самодостаточности. Она была живым воплощением девиза банка: «Надёжность, воплощённая в элегантности».

Рабочий стол был образцом минимализма: два монитора, дизайнерская лампа и ни одной лишней бумаги. Папка с найденным дневником лежала в нижнем ящике, и Кира мысленно пообещала себе выбросить её в ближайший мусорный бак по дороге домой.

Утренняя летучка прошла в привычном ритме. Подчинённые докладывали, Кира Викторовна задавала чёткие, почти хирургические вопросы, вскрывающие суть проблем.

– По клиенту Орлову, – докладывал молодой аналитик, – всё согласовано, но он тянет с подписанием. Говорит, изучает альтернативные предложения.

– Альтернативы его не интересуют, – парировала Кира, не глядя на экран с графиками, а изучая свой маникюр. – Его интересует статус. Его сын на прошлой неделе вступил в яхт-клуб в Монако. Пошлите ему на личную почту приглашение на закрытый приём посла Бельгии, который мы спонсируем на следующей неделе. В теме письма напишите: «По рекомендации клуба «Монако». Он подпишет всё ещё до начала приёма.

В переговорной повисло краткое молчание, полное уважения. Кира поймала на себе восхищённый взгляд стажёрки – та с восторгом разглядывала её идеальный маникюр тонкого, почти телесного оттенка и массивные бриллиантовые серьги в мочках ушей – её единственное и потому вдвое более заметное украшение. Взгляд же коллеги-конкурента был холодным. Он скользнул по её фигуре, подтянутой ежедневными часами в спортзале, по безупречному крою её блейзера, и в его глазах читалось раздражение. Её внешность была её доспехами, и он не знал, как найти в них слабину. Это всегда её лишь забавляло. Она выстроила свою жизнь, как идеально отлаженный механизм, где каждая шестерёнка – карьера, связи, образ – была на своём месте. Без изъяна.

Иногда, в редкие минуты тишины, она думала, откуда в ней эта жажда тотального контроля. Ответ всегда лежал на поверхности. Родители-дипломаты, с детства приучившие её к самостоятельности. После второго курса они уехали в Брюссель, оставив ей московскую квартиру и установку «быть лучшей». Они виделись раз-два в год, общение свелось к формальным звонкам по праздникам и редким фотографиям в семейном чате. Бабушек и дедушек она не знала вовсе – одни умерли рано, другие по версии мамы жили где-то далеко, в той самой глубинке, что вызывала у неё смутную тоску, смешанную с брезгливостью. Семья – это была абстракция, ненадёжный актив. Единственное, на что можно было положиться, – это она сама.

Именно в этот момент, когда она с наслаждением погружалась в разбор сложного договора, её взгляд упал на руку, лежавшую на клавиатуре. Рядом с идеальным, нежно-телесного оттенка лаком, ярко алела та самая маленькая ранка. Бумажный порез. Он был таким незначительным, что его можно было бы и не заметить. Но только не она, Кира не могла пропустить ни малейшую неточность, ни малейший изъян в своей внешности.

Только сейчас в своем кабинете, оставшись одна, девушка заметила какие-то странные вибрации в воздухе. И вдруг с абсолютной, кристальной ясностью осознала, что порез этот… горит. Совершенно сухой, будто он случился не полтора часа назад, а несколько дней. Горит. Не было ни намёка на сукровицу, не на раздражение. Просто тонкая красная линия на коже, как нарисованная, которая горела синим огнем. Кира закрыла глаза и вновь взглянула на ладонь, искорки неровного синего свечения исходили от тонкой нити пореза.

И в голове, ясно и чётко, прозвучала чужая мысль, написанная детской рукой сорок лет назад: «…мои слова оживут, когда прольётся кровь».

В кабинет постучали. Вошёл её заместитель с папкой документов. Кира Викторовна резко сжала руку в кулак, пряча палец. Это движение заставило её обратить внимание на собственную внешность, отраженную в экране потухшего компьютера: на дорогие часы Cartier Tank на тонком запястье, на идеальную линию бровей, выщипанных до миллиметра, на полные, но лишённые помады губы. Всё в ней было символом контроля, но в отражении она себя не узнала, что-то явно изменилось. Но что? Всё было в какой-то дымке… Всё было идеально, как всегда, всё. И в то же время явно что-то было иначе.

Всё, кроме этого дурацкого, необъяснимо сухого пореза от старого дневника.

– Что там? – её голос прозвучал резче, чем она планировала.

Но внутри у неё что-то перевернулось. Механизм дал сбой.