Читать книгу Наполеон: последний римлянин. Исторический роман - - Страница 1

Боги умерли. Он в этом убедился. Не в тот день, когда римский папа взирал на него с немым укором в соборе Нотр-Дам. Не тогда, когда русский зимний ветер выл ему в лицо, словно насмехаясь над титулом «Бог войны». И даже не в ту секунду, когда граф Марсового поля Нeй, его «храбрейший из храбрых», замер в нерешительности, обрекая его мир на гибель.

Он убедился в этом сейчас. Здесь. На этом клочке базальта, затерянном в безразличных водах Атлантики, который англичане с издевательской торжественностью нарекли Святой Еленой. Ад – это не огонь и скрежет зубовный. Ад – это скука. Это бесконечное, выцветшее небо, под которым ты, менявший границы империй, не властен даже над порцией прогорклого масла к ужину. Это тиканье часов в гостиной «Лонгвуда», отмеряющих не время, а его медленное, унизительное растворение в ничто.

Он стоял у окна, втиснувшего в свой формат кусок одинакового пейзажа: унылый склон, несколько покореженных ветром деревьев, вечно пасшуюся на лужайке корову. В руке он сжимал последнее письмо. Не от императрицы. Не от сына. От бывшего секретаря, который из вежливости сообщал о новых парижских сплетнях. Бумага пахла морем, но не тем, корсиканским, пахнущим свободой и жаждой, а затхлым, соленым запахом тюремной сырости.

Он разжал пальцы. Письмо упало на пол. Он повернулся и взглянул на свое отражение в затемненном стекле окна. Там на него смотрел не император. Не гений войны. Не Последний Римлянин. Смотрел пухлый, лысеющий мужчина в потертом сюртуке, с желтоватым цветом лица и глазами, в которых плавилась ярость, отточенная до состояния ледяного, всепроникающего отчаяния.

«Какая ирония», – промелькнуло в сознании обрывком фразы, которую он когда-нибудь запишет.

Он прошел к столу, заваленному картами, которые больше никуда не вели, и рукописями, которые были не мемуарами, а оружием в его последней битве – битве за Память. Он отодвинул их. Из потайного ящика он извлек толстую, переплетенную в грубую кожу тетрадь. На обложке не было ни имени, ни титула. Только одно слово, выведенное его рукой: «ОДИНОЧЕСТВО».

Он открыл ее. Страницы, испещренные его стремительным, угловатым почерком, хранили запах ладана из Нотр-Дама, пороха Аустерлица и ледяного дыхания Березины. Это был не дневник. Это был суд. Суд над самим собой. И над миром, который оказался слишком тесен для его мечты и слишком велик для его поражения.

Он обмакнул перо. Чернила были жидкими, разбавленными скупостью тюремщиков.

«Они назовут это падением, – начал он. – Они будут писать о жажде власти, о мании величия, о ошибках расчета. Они не поймут главного. Я не хотел просто власти. Я хотел порядка. Я хотел, чтобы хаос человеческой глупости, жадности и трусости подчинился железной логиге Разума. Я пытался вколотить в глину истории стальной каркас Закона. Но глина оказалась живой, скользкой, предательской. Она обволакивала каркас, искажала его и в конце концов поглотила, оставив лишь уродливый след.»

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Не для того, чтобы уснуть. Чтобы увидеть.

И он увидел. Не будущее – его не было. Он увидел прошлое. Не в хронологическом порядке, не как череду событий. Он увидел его как анатомию собственной души. Мальчик в военной школе, сжимающий кулаки от бессильной ярости. Молодой артиллерист, холодной рукой прикладывающий линейку к карте, чтобы вычислить траекторию чужой судьбы. Император, берущий корону из рук папы Пия VII, – и в этот миг он чувствовал не триумф, а леденящую тяжесть золота, которое было не венцом, а первой цепью. Жозефина… ее смех, запах духов, пустота в доме после ее ухода, которая оказалась страшнее пустоты на поле после проигранной битвы.

Он видел лица. Лебрена, этого старого циника, смотревшего на него, как на реинкарнацию Цезаря, идущего по заранее известному пути к ножу Брута. Александра, «Северного Сфинкса», чья ускользающая улыбка была загадкой, которую он так и не смог разгадать, потому что она не имела логического ответа.

Он открыл тетрадь снова. Его рука дрогнула.

«Все было тщетно? – написал он и тут же зачеркнул. Нет. Не тщетно. Пламя, которое я зажег, может быть, и спалило меня самого, но оно осветило мир. Оно показало, на что способен один человек, наделенный лишь волей и разумом. Они боготворили меня. Они ненавидели меня. Они предали меня. Но они никогда не смогут забыть меня. Я стал мифом. А мифы не умирают. Они просто ждут следующего безумца, который попытается воплотить их в жизнь.»

Он отложил перо. Снаружи зашуршали шаги. Это шел Хадсон Лоу, его тюремщик, с ежевечерним докладом о ничтожных происшествиях на острове. Наполеон медленно поднялся. Он выпрямил плечи. Маска снова легла на его лицо – маска спокойствия, превосходства, легкой насмешки. Маска императора.

Он был актером в пьесе, которую сам же и написал. И зал был пуст. Но он будет играть до конца. Потому что в этом был его последний триумф. В этом было его безумие. В этом была его победа.

Эта тетрадь, эти «Тетради Одиночества», – не крик души. Это тихий, отчетливый голос человека, который бросил вызов Богам в мире, где Богов больше не было. И проиграл. И в этом поражении родилось нечто большее, чем победа. Родилась легенда.