Читать книгу Сотри и Помни - - Страница 6

В тишине модуля Северной Башни фиолетовое свечение мониторов отражалось в глазах Ильги, превращая зрачки в холодные цифровые пятна. Воздух был стерилен, словно каждую молекулу кислорода проверила система жизнеобеспечения. Внутри пользователя "Реалики" нарастал странный диссонанс – неупорядоченный, необъяснимый, непослушный алгоритмам. Ильга наблюдала за спящим Романом на экране, а пальцы девушки, обычно точные в движениях, едва заметно дрожали над сенсорной панелью.

– Приостановить симуляцию, – прошептала она, хотя в пустой квартире её никто не мог услышать.

Система мгновенно отреагировала: изображение замерло, и время в другом мире, в маленькой комнате в Дармовецке, остановилось.

Теперь геймер могла рассмотреть Романа без риска, без необходимости притворяться. В этой интимности наблюдения было что-то кощунственное, но сомнения быстро рассеялись. Создатель имеет право изучать.

Молодой человек спал, свернувшись на боку, одна рука под подушкой, другая свободно лежала поверх одеяла. Даже во сне лицо сохраняло напряжение – тонкая морщинка между бровями, плотно сжатые губы. В неровном свете ночника скулы казались острее, под глазами залегли тени, придававшие болезненную хрупкость.

Рука Ильги потянулась к экрану, активируя расширенный режим. Изображение увеличилось, дополнилось биометрическими данными: пульс – 52 удара в минуту, дыхание – медленное и глубокое, температура – 36,4 градуса. Сон фазы REM, активность мозга указывает на сновидение. Что снится спящему? Формулы? Код? Или что-то человеческое – бегство от преследователей, падение, полёт над городом?

Прикосновение к виртуальному слайдеру изменило угол обзора. Камера переместилась, охватывая комнату. Девять квадратных метров стали хорошо знакомым пространством – каждая трещина на стене, пятно на потертом ковре, гвоздик с серебряным кулоном. Украшение, оставленное как напоминание о невозможной встрече. Каждый вечер перед сном Роман касался его пальцами, словно талисмана, прежде чем выключить свет.

– Возобновить симуляцию, – скомандовала девушка уже тверже.

Изображение на мониторе ожило. Прошло несколько минут. Спящий шевельнулся, затем резко открыл глаза, будто от внезапного звука. Сел в кровати, потёр лицо ладонями, взглянул на часы и беззвучно выругался. Опаздывал.

Система фиксировала каждое движение с математической точностью: подъём, торопливое натягивание одежды, неловкую попытку причесать непослушные волосы перед треснувшим зеркалом. В этих повседневных действиях было что-то завораживающе обыденное, чужое стерильному миру идеальных поверхностей за стеклом мониторов.

Громкость увеличилась, когда юноша вышел в коридор.

– Опять всю ночь сидел, – голос матери звучал уставшим и равнодушным. – Глаза красные. Опоздаешь.

– Я успею, – тихо ответил Роман, забирая с полки бутерброд в пищевой плёнке.

За экраном заметили, как парень сутулится в присутствии семьи, словно пытаясь занимать меньше места, стать незаметным. У пользователя "Реалики" промелькнуло раздражение – почему позволяет так с собой обращаться? Ведь интеллект, способности выходят далеко за пределы этого тесного мирка! Но мысль оборвалась: откуда знать, что значит жить среди людей, считающих тебя обузой? Собственная изоляция Ильги была выбором, его – навязанной реальностью.

Экран переключился, следуя за Романом после выхода из дома. Утренний Дармовецк встретил моросящим дождём и серым цветом. Капли оседали на волосах, плечах старой куртки, студент периодически стирал влагу с лица. Система фиксировала минимальное повышение температуры тела – реакция на холод и влажность. Ильга машинально коснулась регулятора температуры, словно желая согреть наблюдаемого через разделяющие измерения.

– Фокус на институт, локация «аудитория триста четырнадцать», – скомандовала девушка, и система мгновенно переключилась.

Теперь на экране Роман сидел за партой в третьем ряду у окна. Плечи по-прежнему напряжены, но в лице появилась сосредоточенность. Записывал что-то в тетрадь, изредка поднимая глаза. Ракурс изменился, чтобы понять, что привлекает внимание, и открыл девушку, сидящую в четвёртом ряду. Лера Станкевич – система мгновенно предоставила данные. Третий курс, факультет информационных технологий, отличная успеваемость, высокий социальный статус в группе.

Неприятное чувство шевельнулось у Ильги при виде взгляда Романа, возвращающегося к этой девушке. Странное ощущение, похожее на физический дискомфорт, но более смутное, более глубокое. Безымянное. Или намеренно оставленное без названия.

– Следующий… – преподаватель поправил очки и вгляделся в список. – Соколов. Пожалуйста, к доске. Задача на применение алгоритма Хаффмана.

Показатели на панели монитора взлетели: пульс ускорился до 110 ударов в минуту, уровень кортизола резко поднялся. Страх. Не паника, но острая тревога. Ильга подалась вперёд, не замечая учащения собственного сердцебиения.

Роман медленно поднялся, правая рука машинально нащупала что-то в кармане – серебряную крошку кулона, талисман. Система знала об этой привычке. Прикосновение к осколку в моменты стресса, словно металл мог передать часть чужой уверенности.

Путь от парты до доски казался бесконечным. Частое дыхание, капельки пота на лбу. Взяв мел, Роман слегка дрожал – система увеличила изображение, показывая это.

– Мы ждём, Соколов, – голос преподавателя вернул его к реальности.

Роман начал объяснять алгоритм. Голос звучал тихо, с запинками, но содержание было верным. За монитором Ильга следила за движением рук, чертивших на доске дерево кодирования. Знакомые действия – такие же формулы и схемы когда-то выводились на бумаге при изучении основ информатики.

– При построении дерева берём два символа с наименьшей частотой и объединяем в узел, суммарная частота которого…

В задних рядах послышался приглушённый смешок. Система переключилась на источник звука, зафиксировала группу студентов, обменивающихся взглядами. Ильга вернула фокус на Романа. Щеки парня горели, шея покрылась красными пятнами.

– Затем процесс повторяется рекурсивно, пока не останется один корневой узел…

Мел сломался, оставив на доске неровную черту. Новая волна смешков прокатилась по аудитории. Ильга увидела, как пальцы Романа пытаются подхватить упавший кусочек.

– Продолжайте, Соколов, – произнёс преподаватель с раздражением.

Роман взял с кафедры новый кусок мела, но мысли явно путались. Ильга читала данные телеметрии: критический уровень стресса, вегетативная система в режиме "бей или беги", кровь приливает к лицу, затрудняя мышление.

– В результате каждый символ получает уникальный код, длина которого обратно про… пропорциональна…

Женщина поднесла руку ко рту, задерживая дыхание. Знала, что произойдёт дальше, видела в предыдущих наблюдениях, но переживала как впервые.

– Пропорциональна симпатичности… симметричности… чёрт… частоте встречаемости символа.

Аудитория взорвалась смехом. Кто-то в задних рядах зааплодировал. Лицо Романа залилось краской, руки заметно дрожали. Система фиксировала физиологические параметры: критическое давление, учащённое дыхание, расширенные зрачки.

И тогда, перекрывая гул, прозвучал отчётливый женский голос:

– Милашка старается.

Три слова с холодной иронией, точным расчетом громкости, чтобы услышали все. Ильга переключила камеру и увидела Леру Станкевич, откинувшуюся на спинку стула с выражением превосходства. Система зафиксировала реакцию: секундная пауза, затем взрыв более громкого смеха, откровенно издевательского.

Что-то оборвалось внутри Ильги. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Челюсти напряглись, скулы окаменели, к глазам подступила влага. Эта реакция не была запрограммирована. Она была человеческой.

– Остановить, – произнесла Ильга срывающимся голосом, и изображение замерло.

Девушка отвернулась от экрана, пытаясь справиться с эмоциями. Квартира вокруг казалась чужой – стерильной, безупречной. Ильга поднялась, подошла к окну, за которым искусственное море отражало неоновые огни башен. Отражение в стекле выглядело незнакомым – бледное лицо, расширенные зрачки, напряжённые губы.

– Что со мной происходит? – прошептала она, прислоняясь лбом к холодной поверхности.

Система отреагировала на вопрос:

– Обнаружены признаки эмоционального дистресса. Рекомендуется сеанс релаксации или приём седативных препаратов. Активировать программу стабилизации?

– Отключить рекомендации, – резко ответила Ильга, возвращаясь к консоли. – Перемотать симуляцию на тридцать секунд назад и возобновить.

Изображение мигнуло и вернулось к моменту перед унижением Романа. Снова юноша у доски, снова запинающийся голос, снова фатальная ошибка. И опять прозвучал голос Леры:

– Милашка старается.

Сейчас Ильга сосредоточилась не на Романе, а на лице произносившей слова. Система увеличила изображение: лёгкая усмешка, прищуренные глаза, едва заметный наклон головы – абсолютная уверенность в превосходстве.

Внутри женщины поднялась волна тёмного и горячего чувства. Если бы Лера находилась рядом, если бы не разделяли миры и измерения…

– Показать данные объекта "Лера Станкевич", – приказала она, и развернулась голографическая карточка.

Двадцать один год. Отличница. Староста группы. Победительница олимпиад. Дочь влиятельного чиновника местной администрации. Уверена, амбициозна, склонна к лидерству и доминированию. Психометрические тесты показывают высокий уровень нарциссизма и низкий уровень эмпатии. Потенциальный риск – манипулятивное поведение, психологическое давление на окружающих.

Ильга всматривалась в это лицо, пытаясь понять, что вызывает сильную, почти физическую неприязнь. Лера была красива понятной красотой – правильные черты, ясные серые глаза, безупречная кожа. Тип внешности, одобряемый социумом, получающий лайки, собирающий восторженные взгляды. В Верхнем Городе таких множество, с лицами, доведёнными до совершенства генной инженерией или косметической хирургией.

– Перемотать вперёд, – скомандовала Ильга. – Фокус на объект "Роман Соколов".

Система переместилась во времени. Роман сидел на подоконнике в пустом коридоре института, глядя на дождь. Лицо выражало усталость и глубокую, тихую печаль. Женщина невольно коснулась экрана, словно могла утешить прикосновением. Пальцы встретили холодную поверхность дисплея, напоминая о границе между мирами.

В этот момент Ильга осознала важное: реакция на унижение Романа не была исследовательским интересом. Не была профессиональным беспокойством создателя о творении. Не была обычной эмпатией. Это было личное, глубокое, болезненно-интимное чувство.

– Анализ психоэмоционального состояния оператора, – произнесла она, удивляясь решению обратиться к системе с таким запросом.

На мониторе появился отчёт: "Зафиксированы признаки сильного эмоционального возбуждения. Учащённое сердцебиение, повышенное давление, изменение паттерна дыхания, микродвижения лицевых мышц, соответствующие выражению гнева, расширение зрачков, изменение голосовых характеристик. Наиболее вероятная интерпретация: защитная реакция в ответ на угрозу значимому объекту. Классификация: эмоциональная привязанность высокой интенсивности с элементами собственнической реакции".

Ильга закрыла глаза. Система назвала это "эмоциональной привязанностью", но девушка знала другое, более точное слово. Слово, которое никогда не использовала по отношению к себе. Слово, означающее уязвимость, слабость, зависимость от другого существа.

Взгляд снова вернулся к экрану, где Роман сидел, глядя на дождь. В этом простом образе было больше подлинной красоты, чем во всех идеальных поверхностях Северной Башни. Красоты несовершенной, хрупкой, уязвимой, но именно поэтому ценной.

Ильга выпрямилась в кресле, отбросив привычную сутулость над консолью. Движения стали резкими, определёнными, словно она приняла важное решение.

– Деактивировать систему, – произнесла она.

Экран погас. В наступившей тишине слышалось только дыхание и тихий гул системы жизнеобеспечения квартиры. Ильга обхватила себя руками, словно защищаясь от холода, хотя температура в помещении оставалась идеальной.

– Что я делаю? – прошептала она в пустоту.

Девушка опустилась на пол рядом с креслом, прислонившись спиной к консоли. Впервые за долгое время Ильга позволила себе просто сидеть, не анализируя, не контролируя, не манипулируя чужими жизнями.

Правда, которую так долго отталкивала, теперь стояла перед ней, обнажённая и неоспоримая: влюбилась. Влюбилась в человека, которого создала сама. В его неловкость, ранимость, тихую стойкость перед лицом ежедневных унижений.

Это чувство не было запрограммировано. Оно родилось само, как цветок пробивается сквозь бетон – вопреки законам вероятности.

Решение пришло не как озарение, а как логичное завершение внутренней борьбы. Ильга осознала его, проснувшись посреди ночи в идеально температурной темноте квартиры, где система жизнеобеспечения создавала оптимальные условия для сна. Она не могла оставаться наблюдателем, смотрящим на Романа через стекло экрана. Граница между мирами, казавшаяся непреодолимой, представлялась лишь тонкой мембраной, которую нужно преодолеть.

– Активировать протокол «Янус», – произнесла в темноту.

Система отозвалась, наполнив комнату приглушённым голубоватым свечением.

Протокол «Янус» был эксклюзивной услугой Realika, доступной лишь избранным. Физическая инкарнация – не просто аватар в виртуальном пространстве, а полноценное воплощение в материальном мире, подключение к реальной физической оболочке по заданным параметрам. Технология на границе возможного, с ценником для привилегированной верхушки VIP-клиентов.

Перед Ильгой развернулся интерфейс, похожий на анатомический атлас эпохи Возрождения, но трёхмерный, с десятками парящих панелей. Коснувшись центрального элемента, пространство наполнилось проекциями, голограммами, схемами нейронных связей, моделями поведенческих паттернов – инструментарием создания новой личности.

– Базовая конфигурация: антропоморфная женская особь, европеоидная, возраст 20-25 лет, – голос звучал ровно, но пальцы, скользящие по виртуальным регуляторам, выдавали напряжение.

Перед ней возникла фигура – пока схематичная, полупрозрачная, обозначенная основными контурами. Универсальный шаблон для наполнения индивидуальностью. Ильга активировала панель детализации, руки начали двигаться в воздухе, словно у скульптора, лепящего из невидимой глины.

Пальцы замерли над панелью управления. Система ждала ввода параметров, но оператор знала точный ответ. Закрыла глаза, вспоминая ощущение своего тела той ночью – как оно двигалось в темноте комнаты Романа, изгибалось под его руками. Дыхание участилось. 168 сантиметров – такой рост был у неё в ту ночь. Не идеальные пропорции золотого сечения, а асимметричные плечи, лёгкая сутулость от долгих часов за компьютером, маленький шрам на левом бедре. Не создавала нового персонажа – воссоздавала себя, женщину, побывавшую в его постели.

Лицо требовало особого внимания. Ильга могла выбрать любой типаж, любую комбинацию черт, создать эталон красоты. Вместо этого пошла иным путём – не идеализация, а узнаваемость, живость, естественность. Овальное лицо с выступающими скулами, нос с небольшой горбинкой, рот с верхней губой тоньше нижней. Русые волосы средней длины, меняющие оттенок при разном освещении. Зеленовато-серые глаза, прикрытые верхними веками, создающие впечатление задумчивости.

Система предложила библиотеку стандартных выражений, но Ильга отмела их движением руки. Загрузила отдельный модуль эмоциональных микровыражений, детализированных до мельчайших движений мышц.

– Анализ объекта «Роман Соколов», выделение эмоциональных триггеров, – скомандовала девушка.

Перед ней развернулась многомерная карта нейронных реакций, собранная за годы наблюдений.

– Синтез оптимальной модели экспрессии для максимального эмоционального отклика.

Система обрабатывала запрос несколько секунд. Лицо аватара ожило, словно пробежала лёгкая рябь, и застыло с новым выражением – не явная улыбка, не открытое дружелюбие, а спокойная сосредоточенность с намёком на понимание, вызывающая у Романа позитивную реакцию.

Ильга всмотрелась в лицо – её и не её одновременно. Достаточно похожее для сохранения преемственности, но с изменениями для легенды.

– Имя: Елена Светова, – произнесла она, активируя модуль биографии. – Студентка МИФИ, факультет кибернетики и информационной безопасности, четвёртый курс. Переведена в Дармовецкий технический институт по программе обмена.

На виртуальной панели появились документы – свидетельство о рождении, паспорт, студенческий билет, зачётная книжка. Ильга настраивала параметры с математической точностью. Дата рождения – 17 апреля, за два года до Романа, чтобы быть немного старше, но не настолько, чтобы создавать дистанцию. Место рождения – Москва, спальный район Чертаново, добавляющий оттенок обыденности, понятный Роману с его происхождением.

Академическая история формировалась строка за строкой: средняя школа с углублённым изучением математики, победы на олимпиадах регионального уровня (но не всероссийского – слишком яркое достижение могло вызвать подозрения), поступление в университет не с максимальным баллом, а с высоким, но достижимым для трудолюбивого студента. Средний балл – 4.7, с несколькими четвёрками по гуманитарным предметам, делающими профиль реалистичным.

– Проекция академической истории, – Ильга активировала новую панель, и развернулась трёхмерная визуализация учебной нагрузки, экзаменов, курсовых работ. Она тщательно проработала каждый семестр, добавляя конкретные названия дисциплин, имена преподавателей, темы рефератов. Системе требовалось несколько минут, чтобы сгенерировать полный набор данных, но Ильга настраивала каждый элемент вручную, словно выписывая партитуру для будущего существования.

Интерфейс выдал предупреждение: «Избыточная детализация. Рекомендуется уменьшить глубину проработки несущественных элементов биографии». Ильга проигнорировала сообщение, продолжая вносить мельчайшие штрихи в историю Елены Световой. Теперь добавляла личные детали – увлечение фотографией в старших классах, год занятий в театральной студии, брошенной из-за нехватки времени, коллекция старых механических часов, унаследованная от деда-инженера.

Система снова предупредила о нецелесообразности такой проработки, но она отключила уведомления резким движением руки. Эти детали могли казаться несущественными для алгоритмов, но для неё оставались принципиально важными – они создавали не функционал, а человечность, индивидуальные особенности, которые невозможно спутать с шаблоном.

– Модуль речевых паттернов, – скомандовала девушка, переходя к следующему этапу.

Перед ней возникла звуковая матрица – трёхмерная конструкция, напоминающая сложное музыкальное произведение, где каждая линия представляла аспект речи: интонация, темп, тембр, эмоциональные модуляции, характерные речевые обороты.

– Базовый речевой профиль: московский нейтральный, образовательный уровень – неоконченное высшее техническое, возрастная группа – 20-25 лет, – Ильга задала параметры, но тут же начала вносить правки, тонкие корректировки в стандартный шаблон.

Небольшой акцент на гласных в безударных позициях – чуть сильнее, чем у типичного москвича, но недостаточно явный, чтобы вызывать вопросы. Привычка растягивать последний слог в вопросительных предложениях. Тенденция понижать голос в конце утвердительных фраз, создающая впечатление уверенности. Эти мелкие особенности, незаметные при случайном общении, формировали узнаваемый речевой почерк.

Ильга запнулась, заметив несоответствие. В профиле академической истории указала изучение французского языка, но в речевой модели не было соответствующих маркеров. Странная небрежность, нехарактерная для обычной методичности. Система не выделила это как ошибку, но она сама почувствовала раздражение от невнимательности.

– Добавить речевые маркеры изучения французского, уровень В1, – внесла корректировку, но механически, уже думая о следующем этапе.

Теперь предстояло интегрировать двигательные паттерны – походку, жесты, микродвижения, создающие впечатление живого человека, а не конструкта. Ильга загрузила стандартную библиотеку движений и начала настраивать параметры: более свободная амплитуда жестикуляции, чем у среднестатистического жителя провинции, но не настолько открытая, чтобы выглядеть вызывающе. Походка с акцентом на правую ногу – не хромота, а едва заметная асимметрия, объяснимая старой спортивной травмой.

Но здесь настигла новая ошибка – забыла внести эту травму в медицинскую историю Елены. Опять несоответствие, нарушение собственных стандартов качества. Ильга остановилась, обнаружив, что рука дрожит над виртуальной консолью. Это было совершенно непохоже на неё – такая небрежность, отсутствие системности.

– Анализ психоэмоционального состояния оператора, – произнесла она, активируя диагностический модуль.

Данные не обрадовали. Повышенный уровень кортизола, учащённое сердцебиение, нарушение паттерна дыхания – признаки стресса, влияющего на когнитивные функции. Система диагностировала: «Эмоциональная нестабильность, влияющая на качество принимаемых решений. Рекомендуется прервать процесс и возобновить после нормализации показателей».

Ильга проигнорировала рекомендацию, хотя в любой другой ситуации последовала бы без колебаний. Не могла остановиться сейчас, когда аватар был почти готов, когда возможность встречи с Романом стала близкой, осязаемой.

– Продолжить, – голос звучал жёстче, чем обычно, словно отдавала приказ не системе, а себе.

Теперь обратилась к документам, которые должны были подтвердить существование Елены Световой в материальном мире. Паспорт, созданный ранее, нуждался в физическом воплощении. Ильга активировала протокол синтеза материальных артефактов – одну из самых сложных функций Realika, позволяющую создавать настоящие объекты, а не виртуальные симуляции.

Система запросила подтверждение высшего уровня доступа, и Ильга приложила ладонь к сканеру, позволяя считать не только отпечатки пальцев, но и рисунок капилляров, температурную карту, электрический потенциал кожи. После паузы доступ был предоставлен, и в специальном отсеке консоли начал формироваться настоящий, физический паспорт гражданина Российской Федерации.

Ильга наблюдала за процессом с восхищением. Документ создавался послойно: специальная бумага с защитными волокнами, микротекст, водяные знаки, голографические элементы, машиночитаемая зона – в точном соответствии с действующими стандартами. На фотографии в паспорте было лицо Елены Световой – лицо создательницы, изменённое ровно настолько, чтобы соответствовать легенде, но сохраняющее неуловимое сходство с оригиналом.

Затем последовали другие документы: студенческий билет МИФИ с правильными регистрационными номерами, пропуск в общежитие, банковская карта с реальным счётом, привязанным к финансовой системе. Ильга заметила ещё одну ошибку – в студенческом билете указана другая форма обучения, не соответствующая легенде о переводе. Исправила несоответствие, но внутреннее раздражение от собственных промахов нарастало.

Наконец, перешла к последнему, самому сложному этапу – синтезу физического тела, которое должно стать временной оболочкой для сознания. Ильга активировала протокол биосинтеза, и в центре комнаты возникла полупрозрачная капсула, наполненная мерцающей жидкостью.

– Инициализация процесса биоформирования, – произнесла она, и жидкость внутри капсулы начала структурироваться, формируя сначала скелет, затем мышечную систему, кровеносные сосуды, внутренние органы.

Ильга наблюдала за процессом со странной смесью научного интереса и почти суеверного трепета. Участвовала в разработке технологии, знала каждый аспект на уровне фундаментальных принципов, но испытывала благоговение перед зрелищем рождающегося тела – временного, предназначенного для короткого существования, но полностью функционального, способного вместить сознание.

Система выдала предупреждение: «Обнаружены нестандартные нейронные конфигурации. Рекомендуется корректировка для обеспечения стабильности переноса сознания». Ильга просмотрела данные и отклонила рекомендацию. Эти «нестандартные конфигурации» были именно тем, что делало аватар уникальным, отличало его от шаблонных конструктов для рутинных задач.

– Завершающая интеграция, – скомандовала она, и тело в капсуле полностью сформировалось – обнажённая женская фигура с закрытыми глазами, с чертами лица Елены Световой, неподвижная, но готовая к пробуждению.

Оставался последний шаг – личные вещи, которые должны дополнить образ, сделать его убедительным не только для окружающих, но и для самой Ильги. Активировала синтезатор материальных объектов и начала создавать предметы Елены Световой: рюкзак из прочной ткани, потёртый на углах от долгого использования, несколько книг по программированию с пометками на полях, блокнот с записями лекций почерком, отличающимся от почерка хозяйки сознания, но сохраняющим некоторые характерные черты, механические часы на кожаном ремешке – маленькое семейное наследство, которого никогда не существовало.

Женщина добавляла детали с тщательностью архивариуса, восстанавливающего утраченную эпоху. Каждый предмет имел свою историю, характер, незаметные для посторонних, но важные черты. В карман рюкзака она поместила маленькую серебряную подвеску – копию той, что висела на стене в комнате Романа. Символ, связывающий миры, якорь памяти, который должен напоминать о настоящей цели даже когда сознание будет растворяться в созданной личности.

Наконец, всё было готово. Ильга стояла перед капсулой, глядя на тело, которое должно было стать временным домом. Система пульсировала, ожидая последней команды – инициации переноса сознания.

Она осознавала иррациональность своего поступка. Ведущий специалист Realika, человек, ставивший логику выше эмоций, готова рискнуть всем – карьерой, репутацией, возможно, жизнью – ради встречи с человеком, который не подозревал о её существовании. Это было абсурдно, нелогично и противоречило принципам, которыми руководствовалась годами.

И всё же знала, что сделает это. Потому что впервые за долгое время чувствовала себя живой, настоящей. Потому что за стеклом мониторов увидела то, чего не хватало в идеальном, стерильном мире – уязвимость, несовершенство, подлинность.

– Активировать протокол переноса сознания, – произнесла Ильга, и мир вокруг начал растворяться, превращаясь в поток света и информации, устремлённый к неподвижной фигуре в капсуле.

Последней мыслью перед погружением в темноту было странное ощущение, что не создаёт новую личность, а возвращается к чему-то давно утраченному, словно Елена Светова существовала всегда, задолго до того, как алгоритмы Realika начали формировать её облик.

Московский поезд прибыл на вокзал Дармовецка с опозданием в семнадцать минут. Платформа, потрескавшаяся и местами просевшая, встретила пассажиров запахом мокрого бетона и ржавчины. Среди выходящих людей – усталых, сонных, тянущих за собой потёртые чемоданы – никто не обратил внимания на молодую женщину, появившуюся словно из ниоткуда. Секунду назад её не было на платформе, а в следующий момент она уже стояла там, держа небольшой рюкзак и растерянно оглядываясь, будто новорождённый, впервые увидевший мир.

Ильга почувствовала, как воздух – настоящий воздух, не отфильтрованный системами очистки Северной Башни – ворвался в лёгкие. Это было почти болезненно. Слишком много кислорода, примесей, запахов, микрочастиц. Голова закружилась, колени ослабли. Она схватилась за металлический поручень, удивляясь шершавости и холоду. В симуляциях всё казалось гладким, усреднённым. Здесь же каждый предмет, каждая поверхность были острее, конкретнее, настоящее.

– Девушка, вы выходите или как? – раздражённо буркнул мужчина, стоящий позади.

Ильга вздрогнула от звука человеческого голоса – не синтезированного, не проходящего через фильтры и модуляторы, а живого, с хрипотцой от утреннего недосыпа и искажениями тембра. Кивнула и сделала шаг вперёд, ощущая, как гравитация – чуть более сильная, чем в идеально откалиброванной квартире – тянет тело вниз, заставляя мышцы работать активнее, чем привыкла.

Пять минут просто стояла на краю платформы, позволяя сенсорному опыту накатывать волнами. Вокзал Дармовецка видела десятки раз через камеры наблюдения – серое здание сталинской архитектуры с облупившейся штукатуркой и полустёртыми лозунгами прошлой эпохи. Но видеть и находиться внутри оказалось разными вещами. Звуки отражались от высоких потолков, создавая особую акустику, которую не мог передать ни один микрофон. Запахи – машинного масла, кофе из автомата, сырости от вчерашнего дождя – смешивались в коктейль, который невозможно воссоздать искусственно.

Рука потянулась к карману джинсов, где лежал паспорт на имя Елены Световой. Ильга вынула документ, раскрыла его на странице с фотографией. Лицо на ней – чуть более открытое, чем собственное, с веснушками и неидеальной улыбкой – казалось странно знакомым и одновременно чужим. Провела пальцем по гладкой поверхности пластиковой карточки, по рельефу букв. Это был не голографический документ, не цифровой идентификатор, а физический объект, существующий в пространстве и времени.

– Елена Светова, – прошептала она, и голос прозвучал иначе, чем обычно – мягче, с акцентом на гласных, именно таким, каким его запрограммировала. Но теперь этот голос выходил из собственного горла, создаваемый голосовыми связками.

Она двинулась к выходу из вокзала, стараясь не выдать неуверенности. Тело двигалось исправно, мышцы откликались на команды мозга, но каждый шаг требовал сознательного усилия, вроде того, что испытывает человек, впервые вставший на коньки. В новом теле было больше вибрации, микродвижений, чем в стерильной оболочке обитателя Северной Башни.

Дармовецк встретил Ильгу серым утренним светом, просачивающимся сквозь низкие облака. Привокзальная площадь – разбитый асфальт с лужами, в которых отражалось безрадостное небо, киоск с пирожками, источающий запах дешёвого масла, пара таксистов, курящих у потрёпанных машин. И люди – не идеальные тела, не выверенные образы, а настоящие, мятые жизнью фигуры в несочетающейся одежде, с усталыми глазами и напряжёнными плечами.

Девушка сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить сердце, колотившееся быстрее обычного. Раньше система автоматически регулировала бы сердечный ритм, поддерживая в оптимальном диапазоне. Теперь пульс ускорялся от каждого нового впечатления, громкого звука или резкого запаха.

Дорога в институт была знакома наизусть – наблюдала за этим маршрутом сотни раз через системы камер, следя за Романом. Сейчас, шагая по тем же улицам, Ильга узнавала каждый поворот, каждое здание, но всё выглядело иначе – объёмнее, насыщеннее деталями. Невысокие дома хрущёвской постройки, серые и одинаковые, но с мельчайшими отличиями, которые не передавала даже совершенная камера: разные занавески на окнах, спутниковые тарелки под разными углами, сохнущее бельё на балконах.

Проходя мимо старой липы, Ильга остановилась, зачарованная игрой света в листве. В стерильном мире Северной Башни не было настоящих деревьев – только голографические проекции или идеально выращенные в лабораториях экземпляры, лишённые изъянов. Эта липа, с неровной корой и несимметричной кроной, казалась живее, настоящее, чем всё увиденное прежде. Ильга протянула руку и коснулась ствола. Шершавая текстура коры, прохладная и влажная от утреннего тумана, посылала в мозг сигналы, которые не мог симулировать ни один сенсорный интерфейс.

Дорога привела в центр города – оживлённый, с магазинами и кафе, открывающимися для утренних посетителей. Чувства перегружались от обилия информации: звук открываемых роллет, запах свежей выпечки из пекарни, мелькание ярких вывесок и рекламных щитов, голоса прохожих, шум машин. Ильга замедлила шаг, позволяя впитывать этот сенсорный шторм, вместо того чтобы пытаться отфильтровать его, как сделала бы обычно.

В витрине магазина электроники она заметила своё отражение и остановилась, разглядывая с научным любопытством. Елена Светова выглядела моложе, чем настоящая Ильга, но не из-за корректировки возрастных маркеров, а благодаря иному выражению лица – открытому, менее напряжённому. Русые волосы, собранные в небрежный хвост, оставляли несколько прядей свободными, обрамляя лицо мягким ореолом. Кожа не имела фарфоровой безупречности, характерной для обитателей Верхнего Города, – румянец от утренней прохлады, следы усталости под глазами, маленькая родинка у уголка рта, которую Ильга добавила для аутентичности.

Рюкзак за плечами ощущался странно уютным, почти домашним. В нём лежали вещи, созданные специально для этого момента – книги по программированию с загнутыми страницами и карандашными пометками, блокнот с записями лекций, пара энергетических батончиков, бутылка воды, механические часы, завёрнутые в мягкую ткань. Каждый предмет имел вес, текстуру, запах – был реальным в том смысле, в котором не могла быть реальной ни одна симуляция.

Когда здание института появилось на горизонте, сердце Ильги сбилось с ритма. Она видела его тысячи раз через объективы камер, изучала каждый угол, коридор, аудиторию. Но теперь это было не изображение на экране, а материальная конструкция, возвышающаяся перед ней, – четырёхэтажное здание сталинской архитектуры с широким крыльцом и потемневшими от времени колоннами. Окна с деревянными рамами, многие из которых никогда полностью не закрывались, пропуская сквозняки. Выщербленные ступени, ведущие к массивной двери. Надпись "Технический институт", когда-то позолоченная, теперь тусклая, с пятнами окисления.

Ильга поднялась по ступеням, ощущая, как одна плитка чуть просела под весом тела. Руки дрожали, когда толкнула тяжёлую дверь. Не от страха – от предвкушения. Где-то внутри этого здания был Роман. Настоящий, живой, дышащий, а не набор пикселей на экране.

Холл института оглушил эхом голосов, шагов, скрипом старого паркета под ногами. После тишины Северной Башни, где каждый звук был выверен и сбалансирован, этот акустический хаос казался почти болезненным. Воздух – затхлый, наполненный запахами мела, дешёвого кофе из автомата, влажной одежды студентов, пришедших под моросящим дождём – обволакивал, проникал в лёгкие, заставляя дышать глубже, чем обычно.

На стенах – выцветшие стенды с информацией, расписания, потускневшие фотографии выпускников прошлых лет. В углу – охранник, дремлющий на стуле, нарушая должностные инструкции. Всё было именно так, как видела через камеры наблюдения, но при этом совершенно иначе – насыщеннее, детальнее, подлиннее.

Ильга достала из рюкзака ежедневник и направилась к лестнице, ведущей на третий этаж. Знала, что Роман должен быть сейчас в аудитории 314, на лекции по дискретной математике. Ступени поскрипывали под ногами, перила были отполированы тысячами рук до блеска. В стерильном мире Северной Башни такая деталь была бы немедленно устранена – любой след времени считался недостатком. Здесь же эти следы создавали ощущение истории, непрерывности, жизни.

На третьем этаже коридор был заполнен студентами – перерыв между парами, гул голосов, смех, шелест страниц, стук каблуков по паркету. Ильга двигалась медленно, вглядываясь в лица. Она знала Романа лучше, чем кто-либо другой, – каждую чёрточку, привычку, микродвижение. Но увидеть его вживую, среди других людей, было иным опытом.

И вот, наконец, увидела его. Роман стоял у окна в конце коридора, погружённый в книгу, отстранённый от окружающего шума и суеты. Волосы, как всегда непослушные, падали на лоб, заставляя периодически откидывать их привычным движением руки. Иногда он машинально почесывал нос указательным пальцем – жест, который Ильга наблюдала сотни раз, но теперь видела без посредничества камер и мониторов.

Что-то сжалось в груди, словно невидимая рука стиснула сердце. Физиологическая реакция, которую не могла подавить никакая система контроля. Роман был настоящим – живым, дышащим, несовершенным, в потёртом свитере с растянутыми манжетами, с сутуленными плечами человека, привыкшего часами сидеть за компьютером. В нём не было идеальной геометрии синтетических тел, но присутствовала внутренняя гармония, неуловимая красота, которую не могла воспроизвести ни одна программа.

Ильга сделала глубокий вдох и двинулась к нему. Каждый шаг отдавался в ушах громче, чем следовало. Чувствовала, как кровь приливает к щекам, руки становятся холоднее, в горле пересыхает. Физические реакции, которые в Северной Башне были бы немедленно скорректированы, здесь просто происходили, непрошеные и неконтролируемые.

Роман поднял глаза от книги, почувствовав приближение постороннего. Взгляд – рассеянный, погружённый в собственные мысли – скользнул по лицу Ильги и вернулся к тексту. Затем, спустя долю секунды, что-то щёлкнуло в сознании, и он снова посмотрел на неё – внимательнее, с растущим удивлением, с проблеском недоверия в расширяющихся зрачках.

В его глазах – карих с золотистыми крапинками у зрачка, именно таких, какими создала их – промелькнула цепочка эмоций: недоумение, шок, смутное узнавание, непонимание. Он моргнул, словно пытаясь прояснить зрение, убедиться, что перед ним не галлюцинация, не продолжение странного сна.

– Извините, – произнесла Ильга, и голос прозвучал мягче, чем рассчитывала, с еле заметной дрожью, – вы не подскажете, где находится деканат?

Роман смотрел на неё, не моргая, словно загипнотизированный. Рука непроизвольно дёрнулась к карману, где лежал серебряный осколок – талисман, оставленный в ту ночь.

– Третий этаж, – ответил он, и голос звучал иначе, чем через систему аудиофиксации – глубже, с хрипотцой от утреннего воздуха, с едва заметными модуляциями, которые не мог передать даже совершенный микрофон. – Вторая дверь… слева. – Запнулся, всё ещё не отводя взгляд. – Вы… новенькая?

Ильга кивнула, позволяя нескольким прядям выбиться из хвоста и упасть на лицо – маленькая, рассчитанная небрежность, придающая образу Елены Световой.

– Перевелась из Москвы, – протянула руку, как это делали обычные люди при знакомстве. – Елена Светова. Четвёртый курс, ВМК.

Роман осторожно пожал протянутую ладонь, и Ильга почувствовала тепло его кожи, шершавость подушечек пальцев, лёгкое подрагивание – всё то, что никогда не смогла бы передать ни одна симуляция тактильного контакта. В этом простом рукопожатии было больше информации, жизни, чем во всех данных, собранных за годы наблюдений.

– Роман Соколов, – представился он, всё ещё не отпуская руку, словно боясь, что исчезнет, растворится, как призрак. – Третий курс. Информационные системы.

В коридоре было шумно – студенты проходили мимо, переговариваясь, смеясь, но для Ильги существовали только секунды тактильного контакта, только карие глаза, смотрящие с недоумением и странной, пробуждающейся надеждой.

– Мы… встречались раньше? – спросил он наконец, осторожно, словно боясь показаться сумасшедшим.

Ильга позволила лёгкой улыбке тронуть уголки губ – не открытой, не явной, а особенной, которая оставляет пространство для воображения.

– Не думаю, – ответила мягко. – Я только приехала.

– Просто вы так похожи… – Роман замолчал, не закончив фразу. – Неважно. Извините.

Он наконец отпустил руку, и Ильга почувствовала странное сожаление от потери контакта. В Северной Башне прикосновения были редки, функциональны, лишены эмоционального содержания. Здесь же простое соприкосновение ладоней создавало целую вселенную ощущений.

– Может, покажете мне институт? – спросила она, решив продлить взаимодействие. – Я пока совсем не ориентируюсь.

Роман кивнул, всё ещё глядя так, словно видел призрака. Закрыл книгу, машинально заложив страницу пальцем – жест, который Ильга наблюдала десятки раз на мониторах, но теперь видела непосредственно, без фильтров камер и алгоритмов обработки изображения.

– Конечно, – голос стал увереннее. – С чего хотите начать?

Они шли по коридорам института, и Роман показывал лаборатории, аудитории, библиотеку, столовую – места, которые Ильга знала наизусть по наблюдениям, но теперь воспринимала иначе: запахи реактивов в химической лаборатории, гул компьютеров в вычислительном центре, шелест страниц в библиотеке, звон посуды в столовой. Весь этот сенсорный поток, который никогда не мог быть полностью передан через системы наблюдения.

– Ты почему выбрал информационные системы? – спросила она, когда поднимались по лестнице на четвёртый этаж.

Роман задумался, словно этот вопрос застал его врасплох – не содержание, а сама форма, предполагающая искренний интерес к его личности.

– Мне нравится… создавать миры, – ответил после паузы. – В коде ты можешь построить реальность с собственными законами. Более справедливую, чем настоящая.

Ильга кивнула, чувствуя странное созвучие с собственными мыслями. Она тоже создавала миры, стремилась к контролю, к построению реальности по своим правилам. Но только сейчас, в этой тесной лестнице провинциального института, глядя на профиль Романа, освещённый тусклым светом из окна, начинала понимать ограниченность такого подхода.

– Но настоящий мир интереснее, разве нет? – спросила она. – В нём есть случайность, неожиданность. То, что невозможно запрограммировать.

Роман посмотрел на неё с удивлением, словно эта мысль никогда не приходила ему в голову – или, наоборот, была глубоко созвучна внутренним размышлениям, что услышать её от постороннего казалось почти невероятным.

– Возможно, – согласился он осторожно. – Но в настоящем мире не всё подчиняется твоей воле. Приходится… приспосабливаться.

В этом простом слове, в том, как оно прозвучало – с лёгкой горечью, с оттенком усталости, – Ильга услышала всю его историю, все моменты унижения и отчуждения, которые наблюдала через мониторы. И впервые почувствовала не абстрактную эмпатию наблюдателя, а настоящую, физическую боль, отозвавшуюся под рёбрами.

Их разговор прервал звонок. Студенты вокруг зашевелились, устремляясь в аудитории.

– Мне пора, – сказал Роман с сожалением. – У нас лекция по системному анализу. А вам нужно в деканат, оформить документы.

Ильга кивнула, чувствуя странное нежелание заканчивать беседу, присутствие рядом с ним.

– Спасибо за экскурсию, – сказала она, протягивая руку для ещё одного рукопожатия. – Надеюсь, ещё увидимся.

Роман осторожно пожал ладонь, всё ещё глядя с особым выражением, в котором смешивались узнавание и недоверие собственным чувствам.

– Обязательно, – произнёс он с улыбкой открытой, настоящей, какой Ильга не видела на мониторах за годы наблюдений.

Когда он скрылся за дверью аудитории, Ильга осталась одна в пустеющем коридоре. Глубоко вдохнула, ощущая, как мир вокруг пульсирует, дышит, живёт своей собственной, не запрограммированной жизнью. Теперь была не просто наблюдателем, изучающим Романа через стекло экрана. Стала частью его реальности, вошла в историю не как создатель, а как участник.

Ильга поправила рюкзак на плече и направилась к деканату. В кармане лежал паспорт на имя Елены Световой, в голове – сотни строк кода, формирующих новую личность, но внутри, в центре существа, билось что-то настоящее, нерасчётное, неалгоритмическое. Что-то, что впервые за долгое время могла назвать подлинным чувством.

Роман сидел на широкой лестничной площадке третьего этажа, прислонившись спиной к стене, с раскрытой книгой на коленях. Страницы оставались неподвижными – он не перелистывал их уже минут десять, погрузившись в воспоминания о странной встрече в коридоре.

Незнакомка из Москвы с русыми волосами и зеленовато-серыми глазами казалась одновременно новой и пугающе знакомой, словно фантом из забытого сна, материализовавшийся среди тусклых институтских коридоров. Пальцы машинально нащупали серебряный осколок в кармане – талисман, единственное материальное доказательство той ночи, когда реальность на несколько часов перестала подчиняться законам обыденного мира.

Глаза скользнули по строчкам учебника, не регистрируя ни слова, ни формулы. В памяти снова всплыла её рука – теплая, с шероховатостью на подушечках пальцев, словно от долгой работы за клавиатурой. Такая живая, настоящая в этом мимолётном прикосновении. Непохожая на руки московских девушек с их идеальным маникюром и искусственной гладкостью.

"Елена Светова, четвёртый курс, ВМК", – повторил про себя, словно пароль к сокровенному. Имя казалось одновременно обычным и наполненным потаённым смыслом, будто за ним скрывалось что-то важное, нечто большее, чем простое сочетание слогов.

Приближающийся шум заставил его поднять голову. По лестнице поднимались однокурсники – группой и поодиночке, направляясь на очередную пару. Кто-то на ходу дожёвывал бутерброд из столовой, кто-то лихорадочно листал конспекты, пытаясь запомнить ключевые формулы перед предстоящим опросом. Обычное, ежедневное движение, похожее на механическое перемещение фигурок по шахматной доске – привычное, предсказуемое, монотонное.

Роман захлопнул книгу и поднялся, отряхивая джинсы. Пора было идти в аудиторию, занимать привычное место у окна. Ничто не предвещало, что сегодня что-то изменится. Что сегодня в мире, существующем по законам инерции и повторяемости, произойдёт нечто непредвиденное.

Аудитория 314 постепенно наполнялась студентами. Роман прошёл между рядами к своему месту, стараясь не встречаться глазами с другими. Привычный защитный механизм – стать незаметным, слиться с фоном, чтобы никто не мог заметить, высмеять, унизить. После случая с алгоритмом Хаффмана он стал ещё замкнутее, больше погружённым во внутренний мир, где никто не мог добраться до него, причинить боль.

Усевшись за парту, достал ноутбук и включил его, не поднимая глаз. Экран загорелся синеватым светом, отражаясь в стеклах очков. Где-то на периферии сознания регистрировались голоса, смех, скрип стульев по паркету, но Роман воспринимал это как фоновый шум, не требующий внимания. До начала занятия оставалось минут пять, и он мог ещё ненадолго погрузиться в код – единственное пространство, где чувствовал себя защищённым, где был не объектом насмешек, а творцом миров.

Звук открывающейся двери был громче обычного, и Роман инстинктивно поднял взгляд. В аудиторию вошёл доцент Климов, руководитель группы – грузный мужчина с редеющей шевелюрой и вечно помятым пиджаком. Но не он привлёк внимание, а фигура, следовавшая за ним – стройная девушка в простом сером свитере и темно-синих джинсах. Елена Светова, которую он встретил час назад в коридоре, теперь входила в аудиторию с особой уверенностью, которая не выглядела показной, а словно произрастала изнутри – спокойное знание собственной ценности без необходимости демонстрировать её.

Разговоры стихли, взгляды устремились к новенькой. Роман видел, как парни на первых рядах выпрямляются, машинально поправляют одежду, пытаются придать лицам выражение заинтересованного дружелюбия. В женской части аудитории реакция была иной – мгновенное сканирование потенциальной соперницы, оценка от причёски до обуви, обмен многозначительными взглядами, тихие перешёптывания.

Климов остановился у кафедры, прокашлялся, привлекая внимание группы.

– Добрый день, коллеги, – произнёс своим привычным скрипучим голосом. – Сегодня к нам присоединяется новая студентка, переведённая из Московского физико-технического института по программе межвузовского обмена. Светова Елена Андреевна, четвёртый курс факультета вычислительной математики и кибернетики. Прошу любить и жаловать, и, конечно, помочь освоиться в нашем славном провинциальном захолустье, – последние слова Климов произнёс с фирменной самоиронией, которая одновременно признавала периферийность их учебного заведения и утверждала некую местечковую гордость.

Елена стояла рядом с кафедрой, спокойно выдерживая десятки направленных взглядов. В отличие от обычной реакции новых студентов, она не выглядела смущённой или нервничающей. Осанка, положение плеч, лёгкая полуулыбка – всё выдавало человека, привыкшего к вниманию и не испытывающего дискомфорта под прицелом любопытных глаз.

– Спасибо за представление, Владимир Петрович, – голос звучал чисто, с едва заметными московскими интонациями в растягивании гласных. – Надеюсь быстро влиться в учебный процесс и познакомиться со всеми поближе.

По аудитории прокатился одобрительный гул – преимущественно мужской. Кто-то из парней на первом ряду негромко присвистнул, сразу же получив одобрительные смешки соседей. С задних рядов донеслось невнятное бормотание, в котором Роман различил слова "наконец хоть кто-то приличный".

– Ну что ж, – Климов кивнул, – выбирайте себе место, Елена Андреевна, и приступим к занятию. Сегодня у нас продолжение темы оптимизации алгоритмов поиска.

Роман замер, когда Елена медленно обвела аудиторию взглядом, словно оценивая возможные варианты. В группе было несколько свободных мест – одно в первом ряду, прямо перед кафедрой, где обычно сидели отличники и особо заинтересованные студенты; два места в центре, рядом с компанией весельчаков, готовых немедленно взять под покровительство любого новичка; и несколько мест в задних рядах, где собирались те, кто предпочитал проводить пары в полудрёме или за экранами смартфонов. Место рядом с Романом тоже пустовало – обычно никто не стремился сесть рядом с молчаливым одиночкой, предпочитавшим компанию ноутбука любым разговорам.

Елена двинулась между рядами, и Роман был уверен, что она направляется к первому ряду или к центральной группе, где её готовы были встретить с распростертыми объятиями. Снова опустил взгляд к экрану, пытаясь сконцентрироваться на коде, не обращать внимания на происходящее вокруг.

– Здесь свободно?

Этот вопрос, произнесённый негромко, но отчётливо, заставил его вздрогнуть. Роман поднял глаза. Елена стояла прямо у стола, указывая на соседнее место. В её глазах читался вопрос, но и что-то ещё – тень улыбки, почти заговорщицкой, словно они разделяли тайну.

– Д-да, – выдавил он, нервно поправляя очки. – Конечно.

Она села рядом, доставая из рюкзака блокнот и ручку – не планшет или ноутбук, что было бы ожидаемо от продвинутой московской студентки, а обычную бумагу с механическим пишущим инструментом. Это маленькое несоответствие почему-то успокоило парня – в нём было что-то трогательно старомодное, непретенциозное.

– Ты ведь Роман, да? – спросила она негромко, наклонившись к нему. – Мы виделись в коридоре. Спасибо, что показал институт.

От неё пахло чем-то неуловимым – не духами в традиционном понимании, а чистым льном, свежестью, словно только что вышла из прохладного весеннего леса. Этот запах не был навязчивым, едва ощущался, но создавал вокруг особое пространство, отличное от обычного затхлого воздуха аудитории.

– Да, мы… виделись, – кивнул Роман, чувствуя, как пересыхает горло. – Ты… то есть вы решили здесь сесть?

– Ты, пожалуйста, – улыбнулась Елена. – Мы примерно одного возраста. И да, я решила сесть здесь. У окна хорошее освещение. К тому же, ты единственный, кого я здесь хоть немного знаю.

Объяснение звучало логично, но Роман чувствовал, что за ним скрывается что-то ещё. В том, как она произнесла эти простые фразы, в том, как смотрела на него – прямо, открыто, но с тайной задумчивостью – было что-то новое для него.

По аудитории прокатился неясный шум – смесь шёпотов, шушуканья, приглушённого смеха. Роман не сразу понял его причину, но потом, подняв глаза, поймал на себе несколько изумлённых взглядов. Конечно, выбор Елены казался необъяснимым для группы. Москвичка, явно с амбициями и претензией на статус, предпочла место рядом с молчаливым аутсайдером вместо того, чтобы сразу влиться в компанию потенциальных союзников.

И тут, перекрывая общий шум, прозвучал отчётливый, чересчур громкий голос с нотками плохо скрываемого раздражения:

– О, наша московская принцесса, видимо, решила взять под покровительство местного гения программирования. Как это мило! Может, напишешь ему диплом в обмен на экскурсию по нашим живописным трущобам?

Лера Станкевич, сидевшая на своём обычном месте в четвёртом ряду, смотрела на них с выражением холодного превосходства. Губы были искривлены в улыбке, но глаза оставались настороженными, оценивающими. Это был открытый вызов, первая проба сил, попытка сразу установить иерархию.

Роман почувствовал, как кровь приливает к щекам. Знакомое чувство стыда, унижения, беспомощности накрыло с головой. Вот и всё, подумал он. Сейчас Елена поймёт, что совершила ошибку, сев рядом. Поймёт, что её выбор может стоить социального капитала, так необходимого новому человеку в сложившемся коллективе. И, скорее всего, на следующей паре она уже выберет другое место – подальше от этого токсичного соседства.

Но Елена не выглядела смущённой или испуганной. Медленно повернулась к Лере, окинула спокойным, оценивающим взглядом, и ответила с интонацией, в которой вежливость лишь подчёркивала скрытую иронию:

– Благодарю за заботу о моей социальной адаптации. Но обычно я сама решаю, с кем общаться и где сидеть. Что касается дипломов – уверена, Роман справится со своим без посторонней помощи. Судя по тому, что я успела заметить, у него есть для этого всё необходимое.

Последнюю фразу она произнесла без тени улыбки, глядя прямо в глаза Леры. В воздухе повисла напряжённая пауза. Никто в аудитории не ожидал от новенькой такого прямого и спокойного ответа. Обычно новые студенты старались не привлекать к себе внимание, не создавать конфликтов в первые дни. Но Елена, казалось, не следовала этому негласному правилу.

Лера на мгновение растерялась, но быстро взяла себя в руки. Лицо приобрело выражение снисходительного презрения.

– Ещё увидим, – произнесла она, отворачиваясь. – Добро пожаловать в реальный мир, Москва. Здесь всё немного иначе, чем в ваших глянцевых вузах.

Климов, наблюдавший эту сцену с замешательством, прокашлялся и постучал ручкой по кафедре.

– Если театральная постановка окончена, может быть, вернёмся к теме занятия? – в голосе звучала усталая ирония человека, повидавшего слишком много студенческих драм. – Станкевич, у вас будет возможность продемонстрировать своё превосходство, когда дойдём до практических заданий.

По аудитории пробежал смешок, но уже без прежней злости – просто разрядка напряжения. Все открыли тетради и ноутбуки, готовясь к лекции. Климов начал объяснять новую тему. Его голос монотонно растворялся в шелесте страниц и тихом постукивании клавиш.

Роман сидел, не двигаясь, переваривая произошедшее. Елена защитила его – спокойно, без пафоса и драматизма, но твёрдо. Не унижая Леру, не создавая сцены, а просто обозначив границы. Это было необычно. В его жизни никто никогда не вставал на сторону в подобных ситуациях. Обычно окружающие либо смеялись вместе с обидчиками, либо делали вид, что ничего не происходит.

– Всегда так? – тихо спросила Елена, наклонившись к нему. – Она всегда такая?

Роман повернулся к ней. Лицо было совсем близко, он мог разглядеть золотистые крапинки в зелёных глазах, едва заметную родинку у самого уголка рта. Что-то в её взгляде – не жалость, не любопытство, а искреннее внимание, интерес – заставило его ответить честно:

– Да, довольно часто. Она… местная звезда. Отличница, дочь какого-то чиновника. Любит устанавливать правила.

– Понятно, – кивнула Елена. – У нас в МИФИ тоже были такие. Громче всех лают те, кто больше всего боится.

– Боится? – удивился Роман. – Чего ей бояться?

Елена улыбнулась – не открыто, а уголками губ, словно делилась секретом:

– Того, что кто-то может оказаться интереснее, умнее, ярче. Что пьедестал не так прочен, как хочется думать. Такие люди всегда очень хрупкие внутри.

Что-то в этих словах, в том, как спокойно и уверенно она их произнесла, заставило Романа почувствовать странное тепло внутри. Не восторг, не влюблённость – что-то глубокое, сложное. Принятие, может быть. Ощущение, что впервые за долгое время рядом находится человек, действительно видящий мир похожим образом.

Елена повернулась к блокноту, начала что-то записывать. Профиль, чёткий на фоне светлого окна, словно нарисованный тонкой линией, казался Роману невероятно знакомым. Как будто видел его сотни раз, в другой жизни, в другом измерении.

Рука в кармане снова сжала серебряный осколок. Ночная гостья, незнакомка, оставившая талисман, и Елена Светова, сидящая сейчас рядом – два образа, которые никак не могли существовать одновременно, но накладывались друг на друга в сознании, создавая странное ощущение дежавю.

Климов продолжал говорить о методах оптимизации, чертил на доске графики и схемы, но Роман почти не слышал его. Всё внимание, всё существо было сконцентрировано на присутствии рядом этого странного, необъяснимого человека, который внезапно появился в его мире и, кажется, уже начал менять его неведомым, но ощутимым образом.

За окном аудитории начинался дождь – мелкий, моросящий, окрашивающий мир в серые тона. Но внутри Романа, впервые за долгое время, разгоралось что-то тёплое и яркое – предчувствие, надежда, ожидание чего-то важного и настоящего. Чего-то, что разрушит привычный ход вещей и откроет дверь в совершенно иную реальность.