Читать книгу Проклятие фараона - - Страница 5

В свой первый приезд в Египет мне довелось плавать на паруснике-дахабии. Этот роскошный и очаровательный способ путешествия трудно в полной мере представить тому, кто с ним незнаком. Наше судно располагало всеми возможными удобствами, включая рояль в салоне и гостиную под открытым небом на верхней палубе. Сколько счастливых часов провела я здесь, под развевающимися парусами: пила чай, слушала песни моряков, пока по обеим сторонам проплывали великолепные панорамы египетской жизни – деревни и храмы, пальмы, верблюды и святые отшельники, словно птицы, примостившиеся на колоннах. В моей памяти оживали самые нежные воспоминания о поездке, кульминацией которой явилась наша с Эмерсоном помолвка! Ах, вот бы пережить это вновь!

Увы, в этот раз мы не располагали временем. Железную дорогу проложили на юг до Асьюта, и, поскольку поездом было добираться гораздо быстрей, нам пришлось одиннадцать часов трястись по жаре и пыли. Оставшийся путь из Асьюта мы проделали на пароходе. Куда комфортабельнее поезда, он, конечно, мало чем походил на мою прекрасную дахабию.

В день прибытия в Луксор я поднялась на палубу с рассветом и, облокотившись на перила, глазела по сторонам, точно невежественная туристка, осматривающая Египет под попечением конторы Кука[2]. Луксорский храм расчистили от сараев и хижин, годами портивших его красоту, и теперь, пока мы скользили по направлению к пристани, его колонны и пилоны отливали розовым светом в лучах утреннего солнца.

Умиротворяющие картины прошлого сменились суматохой в лице носильщиков и гидов, которые набросились на сходящих пассажиров. Драгоманы[3] из луксорских отелей на все лады превозносили достоинства своих гостиниц и пытались заманить ошалевших туристов в стоящие тут же экипажи. Нас никто не обеспокоил.

Эмерсон отправился за багажом и рабочими, которые путешествовали на том же пароходе, что и мы. Оперевшись на зонтик, я не без удовольствия обозревала окрестности и глубоко вдыхала мягкий воздух.

Я почувствовала, как кто-то коснулся моей руки, и обернулась – на меня в упор смотрел полный молодой человек в очках в золотой оправе и самыми пышными усами, которые мне когда-либо доводилось видеть. Их кончики закручивались вверх, как рога горного козла. Он щелкнул каблуками, вытянул руки по швам и глубоко поклонился.

– Фрау профессор Эмерсон? Карл фон Борк, эпиграфист злополучной экспедиции Баскервиля. Рад в Луксоре вас приветствовать. Леди Баскервиль я послан. А где же сам профессор? Давно мечтал я о чести с ним познакомиться. С братом прославленного Уолтера Эмерсона…

Этот бурный поток красноречия был удивителен еще и потому, что лицо молодого человека все это время оставалось абсолютно бесстрастным. Двигались только губы да громадные усы. Как я узнала впоследствии, Карл фон Борк говорил редко, но если уж раскрывал рот, то остановить его удавалось лишь при помощи единственного средства, которым я тогда и воспользовалась.

– Здравствуйте, – сказала я громко, заглушая его приветствие. – Рада познакомиться. Мой муж как раз… Куда он подевался? А вот и он! Эмерсон, познакомься: герр фон Борк.

Эмерсон крепко сжал молодому человеку руку.

– Эпиграфист? Прекрасно. Надеюсь, ваша лодка достаточно вместительна? Я привез из Каира двадцать человек.

Фон Борк снова поклонился.

– Великолепная мысль, герр профессор. Гениальная! Но я и не ожидал ничего другого от брата прославленного…

Я снова была вынуждена его прервать. Выяснилось, что герр фон Борк, не произнося ни слова, достаточно расторопен, чтобы угодить даже моему взыскательному мужу. На фелуке, которую он нанял, хватило места для всех. Наши люди расположились в носовой части и высокомерно поглядывали на матросов, отпуская замечания по поводу тупоголовости луксорцев. Большие паруса раздулись, лодка мазнула носом воду и качнулась. Мы развернулись, оставив за собой храмы и современные постройки Луксора, и вышли на широкие просторы Нила.

Я не переставала думать о значении нашего путешествия на запад. Его совершали многие поколения фиванцев: оставив позади тяготы жизни, они поднимали паруса, чтобы устремиться к небесам. Обрывистые западные утесы золотились в лучах утреннего солнца; испещренные за многие тысячелетия могилами фараонов, знати и простых крестьян, они превратились в подобие сот. По мере нашего приближения к берегу начали вырисовываться руины когда-то великих заупокойных храмов: витые белые колоннады Дейр-эль-Бахри и грозные стены Рамессеума. Над равниной возвышались статуи-колоссы – все, что осталось от грандиозного храма Аменхотепа III. Еще сильнее захватывало дух при мысли о чудесах, невидимых нашему глазу, – высеченных в скалах потайных усыпальницах. Сердце мое переполнялось, и четыре года жизни в Англии казались лишь страшным сном.

Голос фон Борка отвлек меня от приятных раздумий об этом гигантском кладбище. Я надеялась, что молодой человек перестанет называть Эмерсона братом прославленного Уолтера. Эмерсон безмерно уважает его таланты, но весьма неприятно, когда в тебе видят лишь тень собственного брата. Фон Борк был специалистом в древних языках, поэтому неудивительно, что он с глубоким почтением относился к вкладу Уолтера в эту область науки.

Однако фон Борк просто рассказывал Эмерсону последние новости.

– По настоянию леди Баскервиль велел я тяжелую решетку на входе в гробницу установить. В Долине размещены два сторожа, которые подчиняются младшему инспектору Ведомства древностей…

– И толку! – воскликнул Эмерсон. – Многие сторожа состоят в родстве с гурнехскими грабителями или, увы, отличаются таким суеверием, что отказываются выходить за порог с наступлением темноты. Вы должны были охранять гробницу собственными силами, фон Борк.

– Sie haben recht[4], герр профессор, – покорно пробормотал немец. – Было непросто, лишь мы с Милвертоном остались – он с лихорадкой слег. Он – это…

– Мистер Милвертон – фотограф? – уточнила я.

– Совершенно верно, фрау профессор. Прекрасный состав был у экспедиции, и теперь, когда вы и герр профессор к нам присоединились, только художника не хватает. Мистер Армадейл был художником, а я не…

– Это существенно осложняет дело, – заметил Эмерсон. – Где нам взять художника? Жаль, что Эвелина забросила свою многообещающую карьеру. Рисовала она неплохо. Могла чего-нибудь достичь на этом поприще.

Принимая во внимание, что Эвелина была одной из богатейших женщин Англии, преданной матерью трех чудесных детей и любящей женой человека, который боготворил ее, я не считала, что она много потеряла. Однако я знала, что эти аргументы вряд ли подействуют на Эмерсона, поэтому ограничилась тем, что сказала:

– Она обещала отправиться с нами в экспедицию после того, как отправит детей в школу.

– Да когда это еще будет! Она не устает производить на свет новых особей, и конца этому пока не видно. Я люблю брата и его жену, но постоянный прирост маленьких Уолтеров и Эвелин кажется мне неразумным. Человеческий род…

Когда речь зашла о человеческом роде, я прекратила слушать. Эмерсон готов разглагольствовать на сей счет часами.

– Если мне будет позволено… – неуверенно заговорил фон Борк.

Я удивленно взглянула на него. Нерешительный тон нашего нового приятеля совсем не походил на его обычную уверенную манеру, и, хотя лицо его по-прежнему оставалось бесстрастным, обгоревшие на солнце щеки слегка порозовели.

– Да, прошу вас, – сказал Эмерсон, удивленный не меньше моего.

Фон Борк робко кашлянул.

– В деревне неподалеку от Луксора живет одна молодая дама – англичанка, прекрасная художница. В крайнем случае можно к ней обратиться…

На лице Эмерсона отразилось разочарование. Я разделяла его чувства: мы оба были невысокого мнения о юных девицах, увлекающихся живописью.

– Время еще есть, – мягко сказала я. – Когда обнаружим что-то достойное копии, тогда и позаботимся о том, чтобы найти художника. Но я признательна вам за предложение, герр фон Борк. Пожалуй, буду называть вас Карл. Это проще выговорить, и звучит не так официально. Надеюсь, вы не против?

Когда он закончил уверять меня, что не имеет на сей счет никаких возражений, мы пристали к западному берегу.

Благодаря расторопности Карла и проклятиям Эмерсона мы в скором времени оседлали наших ослов и готовы были следовать дальше. Абдулла остался, чтобы позаботиться о рабочих и багаже, мы же отправились в путь по полям, зеленевшим всходами урожая. Ослы ступали чрезвычайно неспешно, и ничто не мешало нам беседовать в дороге. Когда мы добрались до места, где плодородную почву, черную после ежегодного наводнения, сменяли красные пески пустыни, Эмерсон вдруг сказал:

– Мы поедем через Гурнех.

Теперь, когда Карл безукоризненно справился со своей задачей – встретил нас и предоставил нам средства передвижения, – он вел себя куда спокойнее, и я заметила, что в благодушном настроении он вполне неплохо управляется с глаголами и не говорит по-английски с кошмарным немецким порядком слов.

– Но тогда мы сделаем крюк, – возразил он. – Я полагал, что вы с миссис Эмерсон захотите отдохнуть и освежиться после…

– У меня на то свои причины, – ответил Эмерсон.

– Aber natürlich![5] Как вам угодно, профессор.

Наши ослы побрели по пустыне; переход был таким резким, что, когда их передние копыта ступили на горячий песок, задние еще оставались на обработанной земле. Деревня Гурнех располагалась в ста ярдах от полей, у скалистого подножья гор. Хижины из выжженного солнцем кирпича терялись на фоне бледно-коричневых каменистых склонов. Могло показаться странным, что обитатели деревни, которые жили здесь сотни лет, не подыскали себе более удобное место. Но ими руководили соображения экономического свойства: именно здесь жители Гурнеха зарабатывали свой хлеб. Между хижинами и даже под полами жилищ находились древние захоронения, чьи сокровища составляли для местных источник дохода. А в горах за деревней, в каком-то получасе пути, располагались узкие лощины, где были погребены цари и царицы Древнего Египта.

Мы услышали звуки деревни еще до того, как смогли разобрать очертания домов, – нас встречали голоса детей, лай собак и блеяние козлов. На склоне виднелся купол старой деревенской мечети, сквозь рощицу пальм и платанов проглядывали древние колонны. Эмерсон направился прямо к ним, и вскоре я поняла, почему он выбрал этот маршрут. Здесь бил драгоценный родник, вода из него стекала в разбитый саркофаг, который служил для водопоя скота. У деревенского колодца всегда царит оживление: женщины наполняют свои чаны, мужчины моют животных. Когда мы приблизились, наступила тишина и все замерли. Женщины застыли с чанами в руках, мужчины перестали курить и судачить и уставились на наш скромный караван.

Эмерсон громогласно поздоровался с ними на арабском и, не дожидаясь ответа на приветствие, прошествовал мимо них так величественно, как это возможно на крошечном ослике. Мы с Карлом последовали за ним. Мы отъехали на значительное расстояние от колодца, прежде чем я услышала, что местные жители вернулись к своим занятиям.

Наши терпеливые животные продолжали свой неспешный путь по песку. Я позволила Эмерсону по-прежнему держаться на несколько футов впереди, ведь эта вожделенная возможность выпадала ему так редко. По тому, как он гордо расправил плечи, я догадалась, что он воображает себя благородным командиром, ведущим за собой войска. Я решила не указывать ему на то обстоятельство, что не родился еще такой человек, который способен иметь внушительный вид, восседая на осле, особенно когда приходится сгибать ноги под углом сорок пять градусов, чтобы не касаться земли подошвами (не сказать, что Эмерсон особенно высок, скорее ослики крайне малы).

– Зачем все это? – тихо спросил ехавший рядом Карл. – Я понимаю не. Я не осмеливаюсь профессора спросить. Но вы, его спутница и…

– Я охотно объясню вам, в чем дело, – ответила я. – Эмерсон указал этой шайке ее место. Тем самым он сказал им: «Вот он я. Я вас не боюсь. Вы знаете, кто я такой; только попробуйте встать у меня на пути – пожалеете». Поверьте, Карл, все получилось прекрасно. На мой взгляд, один из самых эффектных его выходов.

В отличие от Карла, я и не думала понижать голос; Эмерсон недовольно повел плечами, но не обернулся.

Через некоторое время мы обогнули скалистый выступ и увидели плавный изгиб горы, за которым скрывались руины храмов Дейр-эль-Бахри. Рядом располагалось здание штаба экспедиции.

Большинство читателей, я полагаю, знают, как выглядит Баскервиль-хаус, ныне всем известная штаб-квартира Баскервильской экспедиции, – фотографии и гравюры с его изображением появлялись во множестве периодических изданиях. Мне не доводилось видеть Баскервиль-хаус своими глазами – в наш прошлый визит в Луксор его еще не закончили, – и, хотя я видела планы и репродукции, воочию он произвел на меня сильное впечатление. Как это принято на Востоке, дом раскинулся вокруг прямоугольного дворика, со всех сторон которого располагались жилые помещения. Посетители попадали во двор через широкие ворота в одной из стен, куда выходили окна и двери внутренних помещений. Для строительства использовали обычные глиняные кирпичи, тщательно оштукатуренные и выбеленные. Свой громадный дом лорд Баскервиль решил украсить в древнеегипетском стиле. Деревянные перекладины окон и воротная притолока были расписаны египетскими орнаментами ярких цветов. К одной из стен прилегал приятный тенистый портик, где в глиняных кадках росли апельсиновые и лимонные деревья. Его свод опирался на обвитые зеленым плющом колонны с золотыми капителями в форме цветков лотоса. Близлежащий источник орошал пальмовые и фиговые деревья. В ярком солнечном свете белоснежные стены и выполненные под старину орнаменты напоминали нам о том, как, должно быть, выглядели старинные дворцы, пока время не превратило их в кучи грязи.

Мой муж скептически относится к архитектуре, возраст которой насчитывает менее трех тысячелетий.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Какая бессмысленная трата денег!

Мы пустили осликов шагом, чтобы получше рассмотреть наше будущее жилище. Мой осел, однако, меня не понял и встал как вкопанный. Я отказалась от предложенной Карлом палки: не в моих правилах бить животных – и обратилась к животному строгим голосом. Испуганно посмотрев на меня, он продолжил свой путь. Я дала себе слово, что, как только у меня появится время, я осмотрю его и других животных, нанятых лордом Баскервилем. Этих несчастных созданий держали в ужасных условиях, седла нередко натирали им бока до крови, а недостаточный уход становился причиной инфекций. Я никогда не допускала подобного обращения в экспедициях и не собиралась позволять такого и здесь.

Когда мы подъехали ближе, деревянные ворота распахнулись, и мы проследовали прямо во двор. Вдоль трех стен проходила поддерживаемая колоннами крытая галерея, наподобие монастырской, с кровлей из красной плитки. Все комнаты выходили в этот открытый коридор, и по нашей просьбе Карл устроил нам небольшую экскурсию. Меня удивила тщательность, с которой все было продумано, и если бы я не знала, что это не так, то подумала бы, что дом спроектировала женщина. Несколько небольших, но удобных спален отводились гостям и членам экспедиции. Комнаты большего размера и помещение поменьше, служившее ванной комнатой, были предназначены для лорда и леди Баскервиль. Карл сообщил, что спальня его светлости теперь наша – о большем я не могла и мечтать. Часть комнаты была оборудована под кабинет, там стоял длинный стол и ряд полок с книгами по египтологии.

Сегодня такие условия не редкость, а археологические экспедиции весьма многочисленны, но в то время, когда раскопками порой руководил один-единственный, разрываемый на части один-единственный ученый, который лично командовал рабочими, вел записи и счета, готовил себе еду и стирал носки – если, конечно, считал нужным их носить, – Баскервиль-хаус потрясал воображение. Одно крыло целиком состояло из большой столовой и приличного размера гостиной – или общего зала – выходившей в портик с колоннами. Обстановка этой комнаты представляла собой необычное сочетание старины и современности. Пол был устлан ткаными половиками, на высоких окнах в пол висели тонкие белые занавески для защиты от насекомых. Диваны и кресла были обиты ярко-синим плюшем, картинные рамы и зеркала украшала тяжелая резьба и позолота. В гостиной даже имелся граммофон с обширной коллекцией оперных записей: покойный сэр Генри был почитателем такого рода музыки.

Когда мы вошли, с дивана навстречу нам поднялся человек. Карл представил его, но по бледному лицу и нетвердой походке мы и так поняли, что перед нами мистер Милвертон, который еще не оправился от своего недуга. Я тут же отвела его обратно к дивану и потрогала ему лоб.

– Лихорадки у вас нет, – сказала я, – но вы еще слишком слабы после болезни. Вам не следовало вставать.

– Ради бога, Амелия, держи себя в руках, – проворчал Эмерсон. – Я надеялся, что хоть в этой экспедиции ты не будешь играть во врача.

Я знала, в чем причина этой вспышки. Мистер Милвертон был молод и на редкость хорош собой. Когда он перевел взгляд с меня на Эмерсона, лицо его осветила улыбка, так что стали заметны ровные белые зубы и красиво очерченные губы. Золотые кудри в красивом беспорядке спадали на высокий белый лоб. Он обладал мужественной красотой, и болезнь не нанесла видимый ущерб его здоровью; широкая грудь и плечи выдавали сложение молодого атлета.

– Вы слишком добры, миссис Эмерсон, – сказал он. – Уверяю вас, я уже вполне здоров и очень рад познакомиться с вами и вашим знаменитым мужем.

– Гм, – несколько дружелюбнее сказал Эмерсон. – Отлично, тогда начнем завтра утром…

– Мистеру Милвертону следует избегать полуденного солнца еще несколько дней, – сказала я.

– Еще раз напомню, – сказал Эмерсон, – что ты не врач.

– А я напомню тебе, что случилось, когда ты не последовал моему совету относительно твоего здоровья.

Лицо Эмерсона исказила злобная гримаса. Он демонстративно отвернулся от меня и обратился к Карлу:

– А где леди Баскервиль? – осведомился он. – Прелестная женщина!

– Бесспорно, – сказал Карл. – И у меня для вас есть послание от этой наидостойнейшей дамы. Она остановилась в отеле «Луксор». Как вы понимаете, было бы неприлично проживать здесь без компаньонки – теперь, когда ее достопочтенный супруг…

– Да-да, – нетерпеливо сказал Эмерсон. – Что она просила передать?

– Она приглашает вас – с миссис Эмерсон, конечно же, – поужинать с ней сегодня в отеле.

– Превосходно, превосходно, – с живостью воскликнул Эмерсон. – Буду чрезвычайно рад нашей встрече!

Судя по всему, Эмерсон пытался уколоть меня своими восторгами в адрес леди Баскервиль, но стоит ли говорить, что его попытка меня только позабавила.

– Раз мы ужинаем в отеле, не забудь распаковать свои вещи, Эмерсон, – спокойно сказала я. – Твой фрак и брюки, должно быть, страшно измялись. А вы, мистер Милвертон, немедленно отправляйтесь в постель. Я скоро зайду к вам, чтобы убедиться, что вы ни в чем не нуждаетесь. Но сначала осмотрю кухню и поговорю с поваром. Карл, думаю, пора представить меня прислуге. Вам удалось сохранить прежний штат?

Я крепко взяла Карла под руку и вышла прежде, чем Эмерсон успел сообразить, что ответить.

Кухня располагалась в отдельном здании за домом, что в жарком климате было более чем разумно. В нос ударили аппетитные запахи: судя по всему, там готовился обед. Карл объяснил, что большинство слуг осталось. По всей видимости, они считали, что могут без опасений служить иностранцам при условии, что сами не принимают деятельного участия в осквернении могил.

На кухне меня ждал приятный сюрприз – поваром оказался мой старый знакомый Ахмед, служивший некогда поваром в «Шепарде». Казалось, он также рад нашей встрече. После того как мы обменялись любезностями и справились о благополучии наших семейств, я покинула его, довольная тем, что хотя бы здесь мне не придется постоянно следить за порядком.

Я застала Эмерсона в нашей комнате за разбором книг и бумаг. Чемоданы с одеждой стояли закрытыми. Молодой слуга вместо того, чтобы раскладывать вещи, сидел на полу на корточках и оживленно беседовал с Эмерсоном.

– Мохаммед делится со мной новостями, – весело сказал Эмерсон. – Он сын повара Ахмеда – ну, помнишь…

– Да, я говорила с Ахмедом. Обед скоро будет готов.

Продолжая говорить, я достала из кармана Эмерсона ключи – он по-прежнему занимался бумагами – и вручила ключи Мохаммеду, стройному подростку с блестящими глазами. Он был красив нежной красотой, часто встречающейся у местных юношей; с моей помощью он быстро справился со своей задачей и удалился. Я с удовлетворением отметила, что молодой человек наполнил кувшин водой и разложил полотенца.

– Наконец-то мы одни, – шутливо сказала я, расстегивая пуговицы на платье. – Эта вода, должно быть, так освежает. После прошлой ночи мне совершенно необходимо умыться и переодеться.

Я повесила платье в шкаф и не успела повернуться, как Эмерсон обнял меня за талию и прижал к себе.

– Прошлая ночь действительно оставляет желать лучшего, – нежно пробормотал он. Вернее, так ему казалось: попытка Эмерсона издать нежные звуки представляет собой оглушающий, невыносимый для слуха рев. – Ох уж эта корабельная качка, такие узкие и твердые койки…

– Перестань, Эмерсон, на это нет времени, – сказала я, пытаясь высвободиться из его объятий. – У нас очень много дел. Ты распорядился насчет рабочих?

– Да-да, я обо всем позаботился. Пибоди, я уже говорил, какой восхитительной формы у тебя…

– Говорил. – Признаюсь, не без внутренней борьбы я убрала его руку с части тела, которую он не успел назвать. – У нас нет на это времени. Я хочу до вечера успеть посетить Долину царей и взглянуть на гробницу.

Меня нисколько не задевает тот факт, что археологические изыскания – единственное, что было способно отвлечь Эмерсона от занятия, которому он предавался в эту минуту.

– Гм-м, ладно, – задумчиво сказал он. – Но имей в виду, будет жарко, как в пекле.

– И прекрасно! Туристы Кука к тому времени разойдутся, и мы сможем насладиться тишиной и покоем. В свете того, что вечером у нас ужин с леди Баскервиль, отправляться нужно тотчас же после обеда.

На этом мы и порешили и в первый раз за многие годы облачились в нашу рабочую одежду. Я вся затрепетала, когда увидела моего дорогого Эмерсона в костюме, в котором он впервые покорил мое сердце (конечно, образно выражаясь: тот самый костюм уже давно истлел). Закатанные рукава обнажали мускулистые руки, в расстегнутом вороте рубашки виднелась крепкая загорелая шея. С трудом совладав со своими чувствами, я направилась в столовую.

Карл уже ждал нас. Я не удивилась, что он пришел вовремя: его комплекция указывала на то, что отсутствием аппетита он не страдает. Когда он увидел меня, по его лицу проскользнуло легкое удивление.

Когда я впервые приехала в Египет, я не понимала, почему женщинам полагается носить длинные неудобные юбки со шлейфом. Такого рода одежда совершенно не подходит для бега, лазанья и прочих упражнений, с которыми сопряжены археологические раскопки. От юбок я перешла к жюб-кюлотам[6], от жюб-кюлотов – к разновидности блумеров[7]; но в последнюю свою поездку таки решила взять быка за рога и заказала костюм, который при своей практичности, как мне казалось, не нарушал установленных приличий. В местности, которая кишит змеями и скорпионами, крепкие сапоги совершенно необходимы. Мои доходили мне до колен; я сочетала их с широкими свободными бриджами, которые во избежание нежелательных инцидентов плотно заправляла в голенища. Сверху надевала тунику длиной до колен; с обеих сторон в ней имелись разрезы, позволяющие широко расставлять ноги, – такой фасон не помешает бегу, если возникнет потребность пуститься в погоню или бегство. Наряд дополняла широкополая шляпа и прочный пояс с крючками для ножа, пистолета и прочих полезных вещиц.