Читать книгу Собаки и волки - - Страница 3

Украинский город, родина семьи Зиннер, с точки зрения живших там евреев состоял из трех совершенно обособленных частей, совсем как на старинных полотнах: внизу, в темноте и языках адского пламени – грешники; в середине – освещенные бледным и спокойным светом обычные смертные, а наверху – прибежище избранных.

В нижнем городе, у реки, жила всякая шантрапа, евреи, не внушающие доверия: мелкие ремесленники, бродяги, арендаторы дрянных лавчонок – там дети копошились в грязи, говорили только на идише, носили драные рубахи, а над ломкими шеями и длинными черными завитыми пейсами возвышались огромные картузы. Очень далеко от них, высоко на холмах, усаженных липами, среди домов важных русских чиновников и польских помещиков стояло несколько красивых особняков, принадлежавших богатым евреям. Этот район они выбрали не только из-за чистого воздуха, но и прежде всего потому, что в России в начале века, в царствование Николая II, евреям было разрешено жить совсем не везде – только в определенных городах, районах или улицах, а иногда даже только на одной стороне улицы, в то время как селиться на другой им было запрещено. Однако подобные ограничения существовали только для бедняков. Еще никогда никто не слыхал, чтобы самый строгий из этих запретов нельзя было обойти за взятку. Вести себя заносчиво для евреев было делом чести, не из напрасного тщеславия или духа противоречия. Было совершенно необходимо дать понять своим соплеменникам, что ты лучше них, что заработал больше денег, что выгоднее продал свою свеклу или пшеницу. Это был удобный способ обнародовать размеры своего состояния. Такой-то и такой-то родился в гетто. В двадцать лет у него были гроши, он поднялся по социальной лестнице – переехал подальше от реки, поближе к рынку, на границу нижнего города. Женившись, стал жить на четной (запрещенной) стороне улицы, прошло время, и он поднялся еще выше – поселился в квартале, где по закону ни один еврей не имел права ни родиться, ни жить, ни умереть. Его уважали, он одновременно и был предметом зависти, и внушал надежду: вознестись на эти высоты возможно. С такими примерами перед глазами голод, холод и грязь были нипочем, и многие взгляды из нижнего города были устремлены на желанные холмы богачей.

Посередине между этими двумя районами располагался средний город, зона умеренности, тусклое место, где не рождались ни бедность, ни богатство, и где без особых стычек мирно сосуществовали русские, евреи и поляки.

Однако же средний город тоже был разделен на несколько кланов, каждый из которых завидовал другим или, наоборот, их презирал. Верхнюю ступеньку занимали врачи, адвокаты, управляющие больших поместий, а презренную чернь составляли аптекари, портные, лавочники, и т. п.

Но существовала и еще одна социальная категория, служившая связующим звеном между разными районами, она зарабатывала свой хлеб тяжким трудом, бегая из дома в дом, из нижнего города в верхний. Отец Ады Израиль Зиннер был членом этого братства «маклеров», проще говоря – посредников. От имени своих клиентов они занимались куплей и продажей свеклы, сахара, пшеницы, сельскохозяйственных машин – то есть всего того, чем торговала Украина, но к списку товаров, в зависимости от потребностей клиента, они добавляли шелк и чай, рахат-лукум и уголь, икру с Волги и фрукты из Азии; они клянчили, умоляли, поносили соперников и их товар, сетовали, лжесвидетельствовали, использовали всю силу своего воображения и изощренное искусство вести полемику; их узнавали по торопливому говору и суетливой жестикуляции (хотя в те времена и в тех краях никто никуда не спешил), по их подобострастности и настойчивости, да и по многим другим качествам, присущим этой братии.

Ада, еще совсем маленькая, иногда ходила по делам вместе с отцом, маленьким худеньким человечком с грустными глазами, который любил ее и в возможности держать ее за руку находил поддержку и утешение. Ради нее он сбавлял шаг, заботливо наклонялся над ней, поправлял коричневую бархатную шапочку с ушками и большую серую шерстяную шаль, которую она носила поверх старого пальто, прикрывал ей лицо рукой, когда сильно задувало: на перекрестках улиц резкий холодный северный ветер высматривал прохожих и бросался на них с какой-то веселой свирепостью.

– Как ты? Тебе не холодно? – спрашивал отец.

Он говорил ей дышать через шаль, чтобы ледяной воздух согревался, проходя сквозь шерсть, но это было практически невозможно: она начинала задыхаться, а стоило ему отвернуться, как она ногтями проделывала дырку в ткани и пыталась поймать снежинки кончиком языка. Ада была так закутана, что представляла собой маленький угловатый сверток на худых ножках, а между темной шапкой и серой шалью видно было только пугливый и внимательный, как у дикого зверька, взгляд больших черных глаз, казавшихся еще больше из-за густых темных ресниц.

Ей только что исполнилось пять лет, и она начала замечать то, что ее окружало; до сих пор мир, в котором она жила, был ей настолько несоразмерен, что она едва осознавала, что он вообще существует: он ее подавлял. Ее это волновало не сильно больше, чем притаившееся в траве насекомое. Но она выросла и начала знакомиться с настоящей жизнью: оказалось, что огромные великаны, неподвижно стоящие у домов, с ледяными сталактитами, свисающими с усов, выдыхающие алкогольные пары (любопытно было смотреть, как они сначала превращаются в струйки пара, а затем в ледяные иголки), эти гиганты – просто обычные люди, дворники и сторожа. Еще она познакомилась с другими существами – за ними волочились блестящие сабли и казалось, что их головы теряются где-то в облаках. Они назывались офицерами. Они были страшные, потому что отец, завидев их, старался стать еще меньше и вжимался в стену, но, несмотря ни на что, она верила, что они принадлежат к роду человеческому. Она уже осмелела настолько, что у нее получалось на них посмотреть – кое у кого из них серые широкие пальто были на красной шелковой подкладке (блестящую ткань, знак генеральского достоинства, было видно, когда они садились в сани), у некоторых были длинные белые бороды, совсем как у ее дедушки.

На площади она ненадолго останавливалась, чтобы полюбоваться на лошадей. Зимой их покрывали красными или зелеными сетками с помпонами, чтобы снег с копыт не попадал на брюхо. Здесь был центр города – прекрасные гостиницы, магазины, рестораны, огни и шум; но очень скоро они с отцом опять оказывались на маленьких плохо замощенных извилистых улочках, сбегающих вниз к реке в тусклом свете фонарей, и наконец останавливались перед домом потенциального клиента.

В накуренной полутемной комнате с низким потолком пять или шесть человек, они орут как резаные. Лица у них красные, на лбу набухли вены. Они воздевают руки к небу или бьют себя в грудь. Они говорят:

– Пусть Господь покарает меня прямо здесь, если я лгу!

Иногда они указывают на Аду:

– Над головой этого невинного ребенка перед Богом клянусь, что шелк был нетронут, когда я его покупал!.. Виноват ли я, обремененный семьей бедный еврей, что его часть по дороге погрызли мыши?

Они сердятся; уходят; хлопают дверями; останавливаются на пороге; возвращаются; покупатели с притворным безразличием пьют чай из больших стаканов с серебряными подстаканниками; посредники – когда пахло выгодной сделкой, их всегда оказывалось человек пять-шесть одновременно – обвиняют друг друга в жульничестве, воровстве, в самых ужасных преступлениях; казалось, они готовы прямо сейчас растерзать друг друга. Затем все успокаивается: сделка состоялась.

Отец берет Аду за руку, и они уходят. На улице он испускает тяжелый глубокий вздох, заканчивающийся качанием головы и глухими сетованиями: «О Господи, Господи Боже ты мой!» – и в том случае, когда «гешефт» не состоялся, и все усилия и целые недели переговоров и хлопот оказались напрасными; и даже когда сделка состоялась и он одержал верх над своими соперниками. Вздыхать и сетовать надо было в любом случае: Бог был здесь, он караулил, застыв, как паук в центре своей паутины, готовый наказать любого, если он будет так тщеславно гордиться своим счастьем. Бог всегда был здесь, ревнивый и завистливый; его надо было бояться, и, воздавая ему благодарность за доброту, ни в коем случае не давать ему понять, что он исполнил все желания своего создания, чтобы он его не оставил своими заботами и продолжал защищать.

Потом они шли в другой дом, потом в следующий. Иногда поднимались до самых особняков богачей. Ада ждала в вестибюле, настолько потрясенная великолепием мебели, количеством домашней прислуги и толщиной ковров, что не смела даже пошевелиться. Она сидела на краешке стула, затаив дыхание и широко раскрыв глаза; иногда ей приходилось щипать себя за щеки, чтобы не уснуть. Наконец они возвращались домой на трамвае, молча и держась за руки.