Читать книгу Тени прошлого в наши дни - - Страница 2

Поэт Арсений Иванович Митропольский, более известный под литературным псевдонимом Арсений Несмелов, сидел в одной харбинской трущобе. Начиналось лето 1930 года. Маленькая комната с убогой мебелью. Вернее – снятый угол Каким-то образом там расположилась весьма убогая мебель. Надо учитывать, что впоследствии Несмелов описывал это логово как бы по касательной. Тень съёмщика и друга тогда интересовала автора гораздо больше.

Леонид Евсеевич Ещин, то бишь съёмщик, старался не вставать. В комнате и без того повернуться было сложновато. А уж ему – тем более.

Да и зачем, собственно, вставать? Дотянуться до чего-то можно и сидя. Книги и бумаги сдвинуты на дальний край стола. А по его середине красуется огромная бутыль шотландского виски. Здесь же две бутылки содовой воды. И два стакана.

– Откуда это? – спросил Несмелов.

– Благодетель наш, хороший человек, – ответил Ещин, имитируя кавказский акцент. Потом обычной русской речью рассказал: – Понимаешь, ему срочно товар понадобилось разгрузить. А людей отчего-то не нашлось. Тоже мне коммерсант! Но быстро подрядил меня. И кое-кого ещё. А денег у него в кассе не сразу хватило. Он нам и выдал часть товаром. В единственном экземпляре каждому. Мы, конечно, помянули добром нашу и вашу тётю. Но взяли. Мне вот это досталось… – Ещин погладил бутыль. – В знак уважения к поэтическому дарованию и человеческой доброте. А содовая водица – в знак премии.

– Надеюсь, деньги не зажилены?

– Да нет. Рассчитался, в конце концов.

Виски – в стаканах.

– Только вот не могу привыкнуть, что красоту эту приходится разбавлять. А то бьёт так… Куда тут нашей родимой! Тем более всем этим напиткам китайским… Если уж я еле справляюсь с виски, так это что-то значит!

– А сакэ ты не полюбил? – заинтересовался Несмелов.

– Всё японское однозначно любить и уважать – это уж для тебя скорее… Слишком ловкие они, японцы. Хотя при этом прямые и доблестные… Но культура их… Это да, умеет душевно успокоить. Даже нашего брата…

– Возможно. Однако ладно… За что пьём?

– Ты не очень удивишься? Память Маяковского.

– Как раз не удивлюсь. Он же был настоящим гением. Даром что красный. С самоубийством его, кстати, что-то не очень понятно. Судя по известным мне обстоятельствам, травили его в последнее время здорово. Может, в идее разуверился? В стихах его разные ноты. Да и пьеса эта – «Клоп»…

– Не чокаемся. Память честного, хоть и заблудшего русского поэта… Да будет милостивым судьёю ему Господь Бог, в коего он не верил.

Выпили.

– Ты содовой, содовой… – Несмелов проговорил это быстро, но как-то не спеша.

Ещин перевёл дух. Помолчал. Потом заявил напряжённо:

– Я вот думаю… Если такие титаны стреляются… Что же? Идея терпит крах?

– Сталин, как полагаю, иного мнения.

– Но и мужики по сёлам недовольны. Казаки тем более… Может, у нас в газетах, конечно, и подвирают. Или мировая печать. Но дыма без огня нет.

– Молодёжь тут, в городе, по крайней мере, воодушевилась.

– Только о фашистах этих с Юридического факультета не надо. Я всё же еврей, притом что русский офицер и человек православный. А они… Да половина из них – мальчишки, выросшие тут, в Харбине. Что они о России знают?

– Не знать можно… – Несмелов деловито разливал виски. – Но есть вера…

– А как можно верить в то, чего не знаешь? – вдруг бросил Ещин. – Что тогда? Я вот даже одной милой барышне задал этот вопрос… Недавно. Ничего – оставила без ответа. Даром что она писать пробует. Когда-нибудь, чего доброго, меня опишет. В не самом шикарном сочинении. А фашизм уродлив. Кроме бед, ничего не жди. Совращаются в него дурачки и бандиты по своему темпераменту. Такое не один я вижу, поверь! Даже если прямо сказать нелегко…

– А что бы ты предложил?

– Ничего. В том-то и дело. Мы никому ничего не можем предложить. Я знаю, что говорю… Тысячи вёрст по Сибири прочесал ведь с оружием, как и ты… И не приняла нас Россия. Не приняла… Это однозначно!

– Об адмирале подумалось? – не сразу спросил Несмелов.

– Разве только о нём? – тянул Ещин. – Вот Перхуров Александр Петрович… Слушай, как жаль, что наше Верхнее Поволжье он тогда, в восемнадцатом, поднять не смог. Скинули бы большевиков малой кровью – и дальнейшей Голгофы не было бы… Тында-рында…

– Но Молчанов, слава Богу, жив и здравствует.

– Да. Он вроде бы в Сан-Франциско. И, кажется, хорошо устроен. Всё-то я знаю.

– Тогда за здоровье Викторина Михайловича.

– За Перхурова тоже бы надо… Не пересидел ведь. И сцапали, и расстреляли…

– Тогда предлагаю за обоих по старшинству их проявления в Белом деле. Частим, конечно. Ладно…

Бутылка опустошалась не очень быстро. Но последовательно.

– Его превосходительство генерал-майор Викторин Михайлович Молчанов, – чеканил Ещин.

– Его превосходительство генерал-лейтенант Владимир Оскарович Каппель, – отзывался Несмелов.

– Его высокопревосходительство адмирал Александр Васильевич Колчак, – резонировал Ещин. Несмелов лишь кивнул, и крайне твёрдо.

Тосты шли в основном без чоканий. Впрочем, когда речь заходила о некоторых сослуживцах, стаканы всё же иной раз сближались.

– Ох, Лёнька, боюсь, опять напьёмся до положения риз наших…

– Слишком много кошмаров мы с тобой повидали.

Ещин задекламировал. Стихи были его собственными, но он их как будто с трудом вынимал из себя:

Ещин помолчал. Будто проводил самого себя в последний путь… Потом добавил с тихим напором:

– Да… А теперь вокруг тоже кошмары. И пустота впереди… Да! За барона тост не предлагай. Ты этого психопата и без того изобразил рельефно.

– Ты про Унгерна говоришь?

– Да. А из живых… Вот атамана припоминать не хочется. Сидит себе этот Семёнов под японцами да денежки копит. А мы виси в пространстве… Таки эх… Тында-рында…

– Давай-ка за тех, кто в Совдепии. Им под ярмом хуже в десятки раз.

– За твоих жену и дочку. Если они… Когда-нибудь вернуться всё же решат… За моих папу с братом.

И за всех остальных. Пошли им, Господи, везение. Если они живы…

Ещина развозило несколько ощутимее, чем Несмелова. А тот явно думал, как его переключить. Да ещё вот на какое дело:

– Лёнька… Прости, а ты пишешь сейчас?

– А кому стихи мои нужны? Да и я… Кроме тебя, наверное, никому скоро не буду нужен. Потом, у тебя талант настоящий. А у меня? То одну строку запорю, то другую хорошей не сделаю… И вся картина выходит какой-то вечно смазанной…

– Ты прибедняешься.

– А вот послушай.

Ещин поднялся со стула. В пространстве он с трудом, но удержался. Дотянулся до того края стола, на который были сдвинуты бумаги. Руководствуясь неким чутьём, схватил, не глядя, самую верхнюю из них. Испуская облегчённый вздох с повышенным содержанием в нём перегара, снова рухнул на стул.

Несмелов быстро сосредоточился. Он сохранял в себе то, что слышал. Время тихо шло.

… И Ещин дочитывал:

Помолчали.

– По-моему, это в печати уже явилось… – протянул Несмелов.

– Да мне-то какая разница, когда и где это написалось и напечаталось! Просто читать приятно. Сам подумай: много ли хорошего мы увидали в жизни? Я походы наши, уж прости, не всегда и припоминать-то хочу… Но вот это… Хоть ненадолго вырвешься. К лучшему. Как из плена… Милые женщины… Гномы вот симпатичные… А здесь, у китайцев, тоже бывают добрые духи… Или домовые наши… Так хочется с ними и к ним.

– Это правда. А я, среди прочего, думал спросить…

– Нет ли у меня чего-нибудь новенького в печать?

– Я твой дар уважаю и ему верю. Поэтому было бы хорошо…

– Знаешь, давай поговорим через некоторое время. Я встал на распутье.

– Как скажешь, Лёнька…

– Ладно, ты иди. А я полежу после этой живительной влаги…

– Всех благ тебе.

И Несмелов поднялся со стула.

– Слушай! – вдруг бросил Ещин.

– Что?

– Знаешь, как я радовался, когда мы на «ты» оказались?

– Может, тебя до кровати…

– Да спасибо, я сам…

… Вскоре после этого разговора Ещин умер. Ходили слухи о его самоубийстве.

Несмелов, как известно, не только написал о нём стихотворение:

Его он вывел и в своей прозе…

Но далее об усопшем мало кто помнил. И вспоминали о нём очень редко. Подчас приходится догадываться, что он мог и что не мог…

16-22.04.2025