Читать книгу Грязный свет - - Страница 2

Ночной воздух, влившийся в приоткрытое окно машины, был чистым и холодным, как дистиллированная вода. Он смывал с легких остатки парфюма, шампанского и чужого самодовольства. Влад вел машину, не глядя на навигатор, его руки сами находили дорогу в темноте, как будто в них была вшита карта этого города, но не парадная, туристическая, а изнаночная, состоящая из промышленных артерий и капилляров заброшенных переулков. Центр остался позади, ярким, размытым пятном в зеркале заднего вида – боке чужой, красивой жизни. Здесь, на окраине, начиналась его территория.

Свет становился другим. Редкие натриевые фонари лили на дорогу больной, оранжевый свет, в котором асфальт казался кожей прокаженного. Они создавали длинные, рваные тени, искажали перспективу, превращали привычный мир в декорацию к тревожному сну. Влад убавил скорость. Он чувствовал, как спадает напряжение последних часов, как уходит из мышц фальшивая бодрость, уступая место сосредоточенному, хищному покою. Зуд в кончиках пальцев, который он ощущал в лофте, превратился в ровный, низкий гул предвкушения. Он ехал на охоту.

Старый седан, купленный специально для таких вылазок, – неприметный, грязный, с царапиной на боку – свернул с шоссе на разбитую бетонку. Машину затрясло. Фары выхватывали из темноты фрагменты индустриального пейзажа: ржавую сетку забора, увенчанную колючей проволокой, как терновым венцом; остовы каких-то механизмов, похожих на скелеты доисторических животных; стены цехов со слепыми глазницами выбитых окон. Здесь заканчивался город людей и начиналось царство бетона и железа.

Он припарковался в тени гигантского элеватора, заглушил мотор. И тишина обрушилась на него. Не та тишина, что бывает в дорогих квартирах, звукоизолированная и мертвая. Тишина здесь была другой плотности. Не отсутствие звука, а его активное поглощение. Ржавчина, бетон и мерзлая земля впитывали любое эхо, оставляя лишь едва уловимые шорохи: скрип арматуры на ветру, шелест полиэтиленового пакета, запутавшегося в кустах, далекий, почти инфразвуковой гул сортировочной станции. Влад вышел из машины, вдохнул этот воздух – смесь озона, металлической пыли и гниющей листвы. Запах подлинности.

Он достал из рюкзака камеру. Старая «Лейка М6», верная, как собака. Механическая, без единого лишнего элемента. Никаких экранов, никаких меню. Только он, объектив и мир. Он прикрутил свой любимый светосильный «полтинник», проверил пленку. ISO 400. Хватит для этого слабого света. Он не любил цифровую стерильность, ему нужна была честность зерна, его случайная, живая текстура.

Двигался он бесшумно, привычно. Годы таких вылазок научили его ступать мягко, сливаться с тенями, быть частью этого ландшафта, а не чужеродным элементом. Он был здесь не гостем. Он был здесь дома.

Его вел свет. Небольшой прожектор на столбе у дальнего склада, единственный работающий на сотни метров вокруг. Он давал резкий, контрастный рисунок, вычерчивая геометрию пространства. Влад поднял камеру, прильнул к видоискателю. Мир сузился до прямоугольной рамки. Хаос упорядочился. Он сделал несколько кадров: ржавая лестница, уходящая в черноту; фактура облупившейся стены, похожая на карту неизвестного континента; лужа с радужной пленкой мазута, в которой отражался одинокий прожектор. Хорошо. Но этого было мало. Это была лишь прелюдия, настройка оптики. Он искал не просто красивую композицию. Он искал нерв. Историю.

Он обошел склад и увидел то, что искал. Гигантский заброшенный цех, крыша которого частично обрушилась, открыв взгляду прямоугольник ночного неба. Внутрь через проломы падал тот самый жесткий свет от прожектора, смешиваясь с мягким, рассеянным светом звезд. Он создал внутри пространства причудливую игру света и тени. Влад замер, чувствуя, как учащается пульс. Это было оно. Собор из бетона и стали.

Он нашел пролом в стене и проскользнул внутрь. Внутри пахло могильным холодом и сыростью. Под ногами хрустело битое стекло. Свет от прожектора рисовал на полу длинные полосы, между которыми лежала абсолютная, бархатная тьма. Влад двигался вдоль стены, давая глазам привыкнуть. Он видел силуэты огромных, застывших станков, похожих на оцепеневших чудовищ. Это было место силы. Место, где умерло что-то большое, и его дух все еще витал здесь.

Он уже прикидывал точки съемки, выстраивал в голове кадры, когда услышал голоса.

Они донеслись с противоположного конца цеха, приглушенные, неразборчивые. Влад замер, сливаясь с тенью огромного пресса. Его первой реакцией была досада. Кто-то нарушил его одиночество, вторгся в его храм. Охрана? Мародеры? Влюбленная парочка в поисках острых ощущений? Он прислушался. Голоса были мужскими, низкими, лишенными всякой романтики. И они приближались.

Инстинкт самосохранения велел убираться. Найти другой выход, тихо исчезнуть. Но инстинкт фотографа, более древний и сильный, приковал его к месту. Он присел на корточки за станком, превратился в слух и зрение.

Из темноты появились три фигуры. Они двигались в одну из световых полос. Двое были в строгих темных пальто, безликие, как тени. Третий, шедший между ними, был одет в тонкую кожаную куртку, явно не по погоде. Он нервно озирался, ежился. Влад навел на них объектив, но не стал снимать. Слишком далеко, слишком темно. Он просто наблюдал, как фотограф изучает натуру перед съемкой.

Они остановились прямо под световым пятном. Идеальная сценическая площадка. Влад почувствовал укол профессионального цинизма. Кто-то наверху обладал хорошим вкусом.

Через минуту с другой стороны цеха появилась еще одна группа. Их было четверо. Впереди шел крупный, грузный мужчина. Он двигался медленно, с достоинством хозяина этого места, этого города, этой ночи. Даже на расстоянии в его фигуре чувствовалась тяжелая, свинцовая уверенность. За ним следовали двое молчаливых спутников, а чуть поодаль – еще один, который остался на границе света и тени, наблюдая.

Крупный мужчина подошел к первой троице. Свет выхватил его лицо: бритая голова, тяжелые надбровные дуги, светлые, почти бесцветные глаза, которые, казалось, ничего не отражали, а только поглощали свет. На его лице не было никаких эмоций. Пустота. Но эта пустота была страшнее любой ярости.

– Принес? – Голос у него был тихий, немного хриплый, совершенно не вязавшийся с его габаритами. Голос, которым можно было зачитывать приговор.

Человек в кожаной куртке вздрогнул. Один из его спутников шагнул вперед, протягивая небольшой металлический кейс.

– Все на месте, Сергей Викторович. Как договаривались.

Сергей Викторович. Влад мысленно зафиксировал имя. Он выставил диафрагму на максимум, поднял ISO до 1600. Зерно будет крупным, как песок, но другого выхода нет. Он сделал первый, пробный щелчок. Затвор его «Лейки» сработал почти беззвучно, как кошачий кашель.

Крупный мужчина не взял кейс. Он просто кивнул одному из своих людей. Тот подошел, открыл кейс, посветил внутрь маленьким фонариком. Кивнул в ответ.

– Хорошо, – сказал крупный. – Можешь идти.

Человек в куртке облегченно выдохнул. Казалось, все прошло гладко. Но что-то в неподвижности крупного мужчины, в том, как он смотрел на своего собеседника, заставило Влада напрячься. Видоискатель камеры стал его единственным окном в эту реальность, спасительной рамкой, отделяющей его от происходящего.

– А деньги? – нервно спросил человек в куртке.

Крупный медленно повернул голову, словно удивляясь самому факту этого вопроса.

– Какие деньги, Костя? Ты меня подставил. Ты думал, я не узнаю?

В голосе не прибавилось громкости, но он стал плотнее, тяжелее. Воздух вокруг них, казалось, загустел. Костя побледнел. Свет прожектора делал его лицо мертвенно-белым, пергаментным.

– Сергей Викторович, я… Я не понимаю…

– Ты все понимаешь, – прервал его крупный. Он сделал едва заметный жест рукой.

И все произошло молниеносно.

Двое в пальто, что пришли с Костей, резко отскочили в стороны, поднимая руки. Они предали его в ту же секунду. Один из людей крупного шагнул вперед и ударил Костю. Не кулаком. Чем-то тяжелым, завернутым в ткань. Удар пришелся в живот. Глухой, мокрый звук. Костя согнулся пополам, хватая ртом воздух. Второй удар обрушился на его затылок. Хруст, от которого у Влада свело зубы.

Костя рухнул на бетонный пол, как мешок с тряпками.

Влад не дышал. Он забыл, как это делается. Его палец сам лег на кнопку спуска. Мир за пределами видоискателя перестал существовать. Был только этот прямоугольник, в котором разворачивалась немая, страшная пьеса. Его мозг работал с холодной точностью механизма. Композиция. Свет. Момент.

Крупный мужчина подошел к лежащему телу. Он смотрел на него сверху вниз, без ненависти, без злобы. С брезгливым любопытством энтомолога, разглядывающего раздавленное насекомое.

– Грязь, – произнес он так тихо, что Влад едва расслышал.

Затем он поднял голову и посмотрел прямо в сторону темноты, где прятался Влад.

Сердце Влада пропустило удар. Ему показалось, что эти светлые, пустые глаза видят его сквозь станки, сквозь мрак, прямо в душу. Но взгляд мужчины скользнул дальше. Он просто осматривал свою территорию.

Один из его помощников достал пистолет с глушителем. Короткий, нелепый хлопок. Тело на полу дернулось и затихло.

В этот самый момент произошло то, чего Влад не мог предвидеть. Какая-то птица, потревоженная звуком, сорвалась с балки под потолком. Пролетая через световую полосу, она на секунду заслонила прожектор. Свет мигнул, изменив рисунок теней на полу. И на одно короткое, бесценное мгновение лицо крупного мужчины оказалось освещено под идеальным углом. Не сверху, а сбоку, отраженным от бетонной стены светом. Рембрандтовский свет. Тот самый, о котором говорил критик на выставке. Свет, который лепил объем, выявлял фактуру, превращал лицо в портрет.

Палец Влада сработал раньше, чем мозг успел отдать приказ.

Холодный щелчок затвора.

Единственный. Самый важный.

Он поймал все: и тяжелый, презрительный взгляд светлых глаз, и капли крови на бетонном полу, и ствол пистолета в руке убийцы на заднем плане, ушедший в расфокус. Идеальная, чудовищная композиция. Шедевр, рожденный из смерти.

Сразу после этого люди крупного начали действовать. Они деловито подняли тело, завернули его в какой-то брезент, потащили в темноту. Крупный бросил последний взгляд на пустое место на полу, повернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Его свита последовала за ним. Человек с кейсом и двое бывших спутников Кости ушли вместе с ними.

Через минуту в цеху снова воцарилась тишина. Но это была уже другая тишина. Пропитанная кровью, оскверненная. В ней висел запах пороха и страха.

Влад сидел за станком, не в силах пошевелиться. Его тело била мелкая дрожь. Камера в руках казалась невыносимо тяжелой, будто была отлита из свинца. Он оторвал взгляд от видоискателя. Реальность, больше не заключенная в спасительную рамку, навалилась на него всей своей уродливой массой. Темное мокрое пятно на бетоне. Несколько стреляных гильз, тускло поблескивающих в свете прожектора. Он только что снял убийство. Не просто снял. Он превратил его в искусство.

Его затошнило. Отвращение к себе было таким сильным, что перехватило дыхание. Он – стервятник. Падальщик, питающийся чужой болью. Он искал «честный кадр» и нашел его. И эта честность оказалась смрадной, липкой, невыносимой. Все его работы, вся его философия «грязного света» показались ему сейчас пошлой, инфантильной игрой. Он играл с фактурой ржавчины, не зная, как выглядит настоящая фактура насилия.

Он медленно поднялся. Ноги были ватными. Нужно было уходить. Немедленно. Он сделал шаг и замер. В пятне света что-то блеснуло. Не гильза. Что-то другое. Он, сам не зная зачем, подошел ближе. На полу, рядом с кровавым пятном, лежал маленький золотой крестик на оборванной цепочке. Видимо, сорвался с шеи Кости, когда его убивали.

Влад посмотрел на крестик, потом на свою камеру. Два полюса мира. Символ веры и орудие холодного наблюдения. Он поднял объектив и сделал последний снимок этой ночи. Крупный план. Крестик на фоне запекшейся крови. Максимально открытая диафрагма, чтобы фон растворился в размытом пятне. Кадр получился бы сильным. Журнальным. Продающимся.

Он опустил камеру и его снова затрясло. Он понял, что только что совершил самую страшную ошибку в своей жизни. Тот щелчок затвора, запечатлевший лицо убийцы, не был щелчком художника. Это был щелчок спускового крючка, направленного в его собственную голову. Он запечатлел то, что не предназначалось для чужих глаз. Из охотника за мгновениями он превратился в дичь. И на этой пленке, в его камере, теперь хранился его смертный приговор.

Он развернулся и почти побежал к выходу, не разбирая дороги, спотыкаясь о куски арматуры, не чувствуя боли от царапин. Прочь из этого бетонного склепа. Прочь от этого грязного света, который только что сжег дотла всю его прошлую жизнь.