Читать книгу Последний контракт - - Страница 2

Мидсоммар словно отпустил какую-то давно сжатую пружину внутри меня, и следующие несколько дней мы с Эриком и в самом деле провели, как дикари: практически не одеваясь и единогласно решив, что замороженная пицца и чёрный кофе – это достойная и сбалансированная еда. Периодически мы пытались представить, как по дому и лужайке перед ним разгуливал абсолютно голый Сорен, и ржали, как умалишенные от этой картины, но понять, зачем он это делал, мы ой как могли.

С нами что-то случилось – мы хотели друг друга постоянно, и успели за несколько дней опробовать и шёлковые простыни, и диван в столовой, который действительно не скрипел (“Сорен не проставится, чёрт возьми!”), и даже кухонный стол, поэтому одеваться, чтобы потом раздеваться, было непроизводительной тратой времени.

В шкафу я нашла белый свёрток, подписанный Анной: “Катя, бери сейчас, но это тебе на день рожденья!”. Под хрустящей белой бумагой обнаружился весьма откровенный комплект кружевного белья, но, чувствуя, как взгляд Эрика ласкает мою спину, я не видела смысла надевать и его, поэтому соблазнительные тряпочки так и остались лежать в шкафу с несрезанными бирками.

Прервать нашу идиллию смогло только сообщение от Сорена. Он сообщал, что на маршруте с ним случилась небольшая незапланированная неприятность – именно так! – которая задержит их в Германии ещё на день. Но вся родня сразу после Мидсоммара разъехалась по курортам, а его родителям кровь из носу нужно присутствовать на конференции в Осло, поэтому они с Анной решили, что за детьми присмотрим мы с Эриком. “Всего один день! Просто держите их в поле зрения и кормите, родители всё необходимое привезут. Вы справитесь, я в вас верю. Ваш кот куда более требовательный, а ещё не сдох.”

Прочитав послание, я только губы поджала. Райский отпуск однозначно закончился. Эрик разочарованно взглянул на меня:

– Ну что ж, Катерина, похоже, нам придётся одеваться.

Всё утро мы провели, избавляясь от пыли и намывая пол в крохотной комнатке в самом конце коридора, которую семейство Вайсберг поколениями использовало для размещения своих наследников.

Облезлые лакированные кроватки, которые там стояли, похоже, помнили ещё младенчество Сорена, зато в них чувствовался основательный стиль семейства – натуральное дерево, никакого ДСП. Но, судя по слою пыли на них, Вайсберги и в самом деле дом слегка подзабросили. Сорен и Анна перед нашим приездом навели лоск только на наиболее используемые помещения, а эту комнату просто заперли, чтобы не делать лишней работы. Которую теперь делали мы.

Ребёнки – они, как известно, в грязи расти не могут.

Аккуратно сворачивая полотняный чехол, накрывающий что-то вроде тахты, Эрик опёрся на неё рукой, и его лицо тут же расплылось в победной улыбке:

– Ну всё, теперь Сорен должен нам шампанское.

– Что? – удивленно обернулась я.

Чехол полетел в угол.

– Иди-ка сюда.

Он схватил меня рукой поперёк живота и мы вдвоём с размаху хлопнулись задницами на тахту, мгновенно взвывшую скрипучими пружинами.

– Если бы не форс-мажор, мы бы в эту комнату даже не зашли, – засмеялась я. – Узнаю Сорена – он собирался сэкономить на обещанном призе.

– Не удивлюсь, если он на этой… мебели невинность потерял. Это ж археологический памятник. Она дышит на ладан.

– Не наговаривай. Вещь на века. Она даже не качается.

Его рука погладила моё колено.

– Устроим тест-драйв? До самого отъезда мы будем работать няньками и нам будет совсем некогда, – его пальцы ползли по бедру всё выше и выше, задирая юбку. – А я снова хочу тебя, будто мне не сорок, а пятнадцать. Какое-то волшебное место. Кажется, я начинаю понимать, почему их семейство такое многочисленное.

– Ларс и Марта будут здесь через два часа, – выдохнула я, приподнимая бёдра, чтобы он мог избавить меня от трусиков.

– Мы успеем даже переодеться, если начнём прямо сейчас.

Родители Сорена, как и он сам, пунктуальностью не отличались, и оттого примерно за полчаса до назначенного ими времени мы, спешно принявшие душ и натянувшие джинсы, прилипли к окошку, выходящему в сторону пирса, а спустя двадцать минут уже нервно метались по деревянному настилу, не зная, куда себя деть.

Наконец, я заметила на горизонте моторку. Поначалу крохотная, словно букашка, она с каждой минутой росла, росла, и вот уже покачивалась у пирса, а Ларс Вайсберг бросал нам швартовочный фал.

Ларс не был похож на своего сына – высокий, поджарый, с загорелым обветренным лицом и такими же руками, он хорошо бы смотрелся в любом фильме про пиратов. Он даже трубку курил, и, если его научные статьи иллюстрировались портретом автора, на всех подобных фото трубка неизменно торчала из уголка его рта. Когда-то, в юности, лицо Ларса обрамляли моднейшие бакенбарды и такие же чёрные кудри, как у Сорена, но последние лет двадцать он был окончательно и бесповоротно лыс, что ещё сильнее усиливало сходство с морским разбойником.

Второй неизменной чертой всех фото Ларса была Марта Дюбуа, стоящая за его спиной и ласково обнимающая его плечо маленькой жилистой ладошкой. Марта являлась его соратницей, соавтором его статей, его музой и его вечным двигателем. А ещё она была единственной любовью Ларса и матерью его сына. Сорен рассказывал, что с момента, когда его родители впервые увидели друг друга в университетской аудитории в Уппсале, они ни разу не расставались более, чем на день, несмотря на то, что за все эти годы они так и не дошли ни до церкви, ни до мэрии, чтобы официально оформить свой брак.

Единственным исключением из этого правила было, пожалуй, рождение самого Сорена – в родильный дом Ларса не пустили. Тогда он поставил прямо в снег под окнами госпиталя их с Мартой потрёпанную палатку, в которой, если верить семейной легенде, Сорен и был зачат. Прибывшим полицейским не удалось добром уговорить Ларса вернуться домой, посему следующую ночь ему пришлось провести в участке. Зато в тепле, каждый раз хохотала Марта, когда при ней вспоминали эту историю. Она была Ларсу под стать – такая же загорелая, с лицом, уже изборождённым морщинками, и густо разбавленными сединой тёмными волосами, собранными в вечный небрежный хвост на затылке. Но Ларс каждый раз смотрел на неё так, словно в её косах не было ни одной серебряной нити, а лоб её до сих пор перехватывала вышитая бисером лента, как тогда, в конце семидесятых, когда им было по восемнадцать.

Сорен у них получился совсем другим. Отчасти потому, что неугомонные родители, проводившие на раскопках весь летний сезон, почти не занимались его воспитанием, делегировав это своей многочисленной родне. Нет, они оба любили своего сына. Просто науку они любили больше.

Несмотря на еврейские корни, последний иудей в семействе Вайсберг остался в такой седой древности, что они сами не помнили, кто из их пра-прадедушек хоть раз заглядывал в Тору. Но, как рассказывал, печально усмехаясь, Ларс, это никоим образом не помешало квислинговцам в сорок первом году устроить погром на их семейной фабрике в Осло, откуда Вайсберги, подхватив всё, что влезло в чемоданы, и вынуждены были бежать в нейтральную Швецию сразу после принятия закона о регистрации еврейского имущества, не дожидаясь перитонита. А уж когда до них дошли слухи, что пара их старых знакомых уехали на “Доннау” в неизвестном направлении, Вайсбергам стало окончательно понятно, что осесть придётся насовсем. Однако, в чемоданы влезло не так уж и мало, и оборотистая семейка развернулась на новом месте, даже лучше, чем раньше, и каждого нового члена семьи в клане пытались приставить к семейному бизнесу. Но на Ларсе и его сыне купеческий род дал осечку. Расчёт родственников на эту ветвь семьи провалился полностью.

Состоятельная родня постаралась вырастить Сорена нежным книжным мальчиком, а не отважным искателем приключений – один такой в семье уже имелся и второго Вайсбергам было не нужно. Но время шло, и у меня при виде Ларса всякий раз возникало ощущение, что родительская тяга к путешествиям потихоньку начала прорастать и в Сорене – внезапный срыв в поход по Германии демонстрировал это как нельзя лучше.

Нас с Эриком родители Сорена приняли с распростёртыми объятиями. Сорен не зря шутил в своё время, что они только выдохнут с облегчением, узнав, что их сына кто-то пригрел под своим крылом – так и вышло. Родственную авантюрную душу в Эрике они почуяли сразу. А со мной старый социалист Ларс любил иногда ввязаться в политическую дискуссию, сколько бы я ни объясняла ему, что я родилась, когда советская власть и Советский Союз уже совсем всё, капут, и все мои рассуждения могут быть исключительно теоретическими и неглубокими, даже несмотря на моё университетское образование, включавшее и курс философии. Для Ларса понятия “русский” и “советский” до сих пор оставались равнозначными, а старшие родственники его взгляды драматически не разделяли.

Что взять с этих капиталистов, разводил руками Ларс.

– Принимай крестника, Эрик! – Ларс подхватил огромными руками двухлетнего внука и поднял радостно визжащего пацана над головой, передавая его в руки моего мужа.

Когда Сорен назвал первенца в честь друга, Эрик опешил. Они были очень близкими друзьями, но до того момента Эрик не догадывался, что настолько. Анна в этом вопросе оказалась заодно с супругом, поэтому никаких возражений они не приняли – мол, все равно назовём так, и что вы нам сделаете? И имя красивое, и жест – шире не придумаешь. Ведь именно Эрик когда-то подбил Сорена на то, чтобы влезть в жизнь Анны с написанной специально для неё пьесой, именно он закрывал Сорена ото всех неприятностей своим широким плечом, и именно он, не сказав ни слова поперёк, кинулся вместе с ним в Россию, когда Анне внезапно понадобилась помощь.

Когда Анна шепнула мне по секрету, что у них будет дочка, я сразу сказала, чтобы она выкинула из головы ту мысль, которая у неё там определенно крутилась – о моём участии в жизни их семьи они тоже не забыли. Анна попыталась было возразить, что она всё продумала и хочет дать дочке двойное имя – Кайса-Ульрика, но, глядя на мои поджатые губы, махнула рукой и малышка так и осталась просто Ульрикой, в честь кого-то из тётушек Сорена, любимой им за то, что не слишком рьяно заставляла его корпеть над тетрадками.

Но вот от крестин обоих детишек нам отбрыкаться не удалось. Точнее, не удалось Эрику – я впервые в жизни обнаружила преимущества в том, что когда-то меня без моего желания крестили в православную веру. Господа я никоим образом не чтила, но отмазка была – лучше не придумаешь. А Эрик хотя бы в воскресную школу в детстве ходил. Хоть и вспоминал про неё только тогда, когда в споре со мной у него заканчивались аргументы. Тогда он напускал на себя важный вид и начинал цитировать их школьного пастора, по мнению которого, похоже, грешно было абсолютно всё. Мне каждый раз казалось, что эти цитаты он выдумывал на ходу, уж больно они ортодоксально звучали для светского Стокгольма.

Эрик посадил верещащего маленького крестника себе на плечи, и тот распахнул огромные, серые, в мать, глазёнки – с высоты почти двух метров мир для него выглядел совсем иначе. А Ларс уже подавал мне серьёзную, даже хмурую со сна Ульрику.

– Как же быстро они растут, – охнула я. Ульрика уже не была той крохой, которую Анна сунула мне в руки почти сразу после возвращения из госпиталя, в весе она прибавила весьма значительно.

Марта легко выбралась из лодки на причал и начала помогать мужу выгружать оттуда вещи, успев быстро чмокнуть меня в щёку – шведская сдержанность так и не прилипла к ней за все эти годы.

– Не много ли на один день? – ужаснулась я количеству сумок и кошёлок.

– В двух из них – домашний ужин, – подмигнула мне Марта. – Ларс приготовил на всех, мы поможем вам разместить вещи и поужинаем все вместе. Самолёт у нас только вечером.

– Катерина, а сколько ты берёшь за посредничество? – спросил Ларс, когда в его руках перестал визжать шуруповёрт. – Нет, Эрик, это нужно поднять выше!

Мой муж натужно засопел, но подчинился. Как сказал бы их пастор, грехи надо искупать. Одна из четырёх ножек проклятой тахты была отломана и теперь мужчины пытались приладить её обратно. Сначала на немой вопрос Ларса Эрик, ни на секунду не покраснев, соврал, что так и было, но Ларс молча провёл пальцами по свежему излому на потемневшем от времени дереве и Эрик тут же изменил показания. Дескать, стоило только присесть. Буквально на краешек. Очень, очень хрупкая эта ваша фамильная мебель. В этот момент у меня заныло ушибленное при падении на пол колено. А Эрик, держащий тахту на весу уже пятнадцать минут, по моим расчётам должен был вовсю маяться спиной. Не мальчик, в конце концов.

– А что за книга, Ларс?

Я даже не взглянула на него – пыталась впихнуть в Ульрику ещё немного смеси из бутылочки, но она, похоже, наелась и начала крутить головой. Пальчики её, неожиданно крепко для такого маленького существа хватавшие меня за волосы, потихоньку разжимались, и мне было понятно, что она вот-вот задремлет. Девчонке было фиолетово и на возню в комнате, и на громкий разговор. Вот что значит – чистая совесть.

– Я тут неожиданно дописал свою монографию, некоторые тезисы из неё как раз будем обсуждать с коллегами в Осло. Всего-то десять лет ушло. Все силы из меня эта книга выпила, поэтому на беготню по издательствам ни меня, ни Марты уже не хватит. Аж корёжит при одной мысли. Но издать надо, поэтому ищу, кто возьмётся, – Ларс наживил очередной саморез и шуруповёрт снова взвизгнул.

Я задумчиво уставилась на него. Пока монография виделась мне неплохим лекарством от безделья. Какая мне разница, что проталкивать в печать?

– С нон-фикшн я никогда не работала, но почему бы не попробовать сунуть нос в эти издательства и научные журналы? Для вас могу и бесплатно постараться, как для товарисч.

– Любой труд должен быть оплачен, Катерина. Социалистический принцип. От каждого по способностям – каждому по труду. Я реалист и понимаю, что коммунизма на своём веку не увижу.

– Ну если так, то я беру процент, а не фиксированную сумму. И если вы будете издаваться тиражом для трёх с половиной ваших учёных коллег, то это всё равно выйдет почти бесплатно. Даже если в рукописи собраны все ваши мировые открытия, которые потянут на Нобелевку. Хотя… у меня найдётся парочка идей, как пропихнуть в издательство тираж побольше, – я мечтательно прищурила глаза. – Сделаем отличный промоушн, о Ларсе Вайсберге узнают даже те, кто не знал. И мой вам бесплатный совет – начинайте сразу писать автобиографию, после этого я её продам таким тиражом, что вы охнете. А работы меньше. Просто берите и пишите, как есть – ваша с Мартой жизнь интереснее любого романа. Можете даже взять Сорена на подряд, а то он у вас дурью мается. С двумя вашими именами на обложке это будет бестселлер. А если не сойдётесь характерами, то Эрик тоже мается.

Предполагаемый соавтор тут же свернул такое лицо, словно вот-вот вспомнит школьного пастора с удачной цитатой про работорговлю. Но я даже не думала останавливаться.

– Он будет стоить вам дешевле, звезду пока не словил и сделает из вашей биографии остросюжетный триллер. Индиана Джонс и находки длинных домов в Гренландии. Как вам идея?

– Марта, девочка таки из наших, ты не находишь? Очень уж хваткая, – засмеялся Ларс.

– Ларс, наш котик привык кушать минимум трижды в день и не абы что, Катерине приходится крутиться, – Эрик перехватил чёртову тахту поудобнее, уже из последних сил. – Он нам почти как ребёнок. Да, мистер Кинг?

Из-под кроватки полыхнуло двумя зелёными огнями – Стивен забился туда после близкого знакомства с нашим крестником, умудрившимся неожиданно ловко схватить кота даже за тот обрубок хвоста, что у него остался, и теперь отказывался вылезать, но на имя своё среагировал – иногда это означало приглашение к столу.

Марта на минуту оставила маленького любителя зверушек, сосредоточенно возящего по ковру игрушечный грузовичок на длинной верёвочке, аккуратно вынула из моих рук снулую Ульрику и опустила её в кроватку.

– Запомните, молодёжь, настоящие дети – это внуки. Сорен у нас завёлся неожиданно и рос, как сорняк, а на его малышей я наглядеться не могу. Что это, старость, Ларс?

Отец Сорена только неопределенно хмыкнул и посмотрел на часы. Он носил старомодную модель с прочным стальным ремешком. Неубиваемую.

– Ну какая ещё старость, Марта? Ужинать нам сейчас придётся, как молодым – очень быстро и не жуя. Перехватим, сколько успеем – и в аэропорт. Эрик, а чего ты стоишь? Можно опускать. Можете теперь… присаживаться сколько угодно – выдержит даже ураган. Вещь-то на века!

Марта и Ларс уже собирались уходить, как из детской раздался плач Ульрики.

– Подождёте пару минут? Кажется, ваша девица обделалась. Я поменяю ей подгузник и вернусь, – я гордилась тем фактом, что научилась делать это на скорость.

Но стоило мне переступить порог, как я отчаянно заорала:

– Эрик! Срочно сюда!

Через пять секунд вместе с Эриком в дверь вломилось всё семейство Вайсберг, очевидно, нарисовавшее в своих головах все возможные варианты апокалипсиса – орала я очень громко. Однако, с Ульрикой, хныкающей в кроватке, всё было в порядке.

А вот с мистером Кингом – не совсем.

Из кота торчала верёвочка от игрушечного грузовика. С переднего конца. Стивен успел сжевать её практически целиком и уже совершенно точно успел об этом пожалеть, судя по издаваемым им звукам.

– Абы что он не ест, говорите? М-да. Давайте срежем верёвку и пусть уже доедает. Может же она выйти… естественным путем? – Ларс взглянул на жену и потянулся рукой к игрушке, но ещё на полпути его руку перехватила ладошка Марты.

– Может выйти. А может и не выйти. Знаешь, Катерина, если он вам в самом деле так дорог, я бы на вашем месте не рисковала. Тащи его к ветеринару. В посёлке есть клиника.

– Поздравляю, Эрик – у вас действительно очень дорогой котик, учитывая, сколько врач сдерёт с вас за приём. Ладно, Катерина, бери его и иди в лодку, забросим тебя по дороге.

Хныкание Ульрики перешло в такой рёв, будто её резали. Я заметалась:

– Но как же?… Мы же…

– Родная, не надо паниковать. Ларс дело говорит, – Эрик, держащий на руках крестника, подошёл ко мне вплотную. – Суй Стивена в переноску и езжай.

– А…

– Я не способен разве что кормить грудью, но, насколько я понимаю, сейчас этого не требуется. С всем остальным я справлюсь.

– Один?

Он легко коснулся губами моих губ.

– Это не ракетная наука. Как у вас говорят – день простоять и ночь продержаться? Я продержусь. Давай, собирайся, самолёт никого ждать не будет.

Вечер у меня добрым не вышел. Вдоволь пометавшись по посёлку с переноской, внутри которой находились вынужденно неразлучные Стивен, верёвка и игрушечный грузовик, я всё же отыскала клинику и вломилась туда за полчаса до закрытия. Администратор уже открыла было рот, чтобы мне это сказать, но, плюхнув на её стойку переноску, из которой полыхали адские зелёные огни и неслись такие же потусторонние звуки, я сказала, что вопрос настолько срочный, что мне не жаль для его решения практически ничего.

Ветеринар смерил меня усталым взглядом, задержавшись на свежих алых царапинах на моих руках, после чего, вздохнув, напялил толстые резиновые перчатки и вытряхнул всю компанию из переноски. Но мистер Кинг, отчаянно сражавшийся со мной при посадке туда, потратил на это сражение все свои силы и теперь заметно сник, окончательно перестав сопротивляться, а голубые глаза этого сиамского принца-полукровки в изгнании жалобно уставились на потенциального спасителя, словно донося на нерадивых хозяев, которые такое допустили из чистой жадности. Из пасти свисала чёртова верёвка.

Ох ты ж господи, прямо подбитый ангел. Но мои исцарапанные руки явственно свидетельствовали, что доверять этому ангелу нельзя.

– Будем извлекать, – снова вздохнул врач. – Покушал он у вас не так давно, резать не придётся. Вынем гастроскопом.

– Это надолго? – умоляюще посмотрела на него я. – У меня… дети дома остались.

– Одни?

– С мужем.

В России это бы звучало как неплохой аргумент насчёт поторопиться.

– Ну и отлично, – врач, похоже, никакой проблемы в этом не видел. – Игрушку мы ребятишкам вернём, но уж не обессудьте – без верёвочки. Подождите пока в коридоре.

Через час мне выдали животное обратно, уверив, что никаких посторонних предметов в нём не осталось, и приложив счёт на оплату. Мохнатый саботажник Стивен пребывал в прострации после наркоза и оттого смиренно дал посадить себя обратно в переноску. Я взглянула на счёт. Сумма освежала. Потом перевела взгляд на наглую бежево-шоколадную морду, на которой сменяли друг друга все возможные оттенки страдания.

Бесплатный котик из приюта, говорил мне Эрик, приволокший эту усатую катастрофу домой без моего согласия. Привитый и стерилизованный, говорил он. Просто золотой котик.

Я приложила карту к терминалу и обречённо смотрела, как оттуда лезет белая полоса чека, неплохо облегчившего наш банковский аккаунт. О да, очень даже золотой.

Ещё и ушибленный на всю голову – сказала бы теперь я, почти вслух. Стивен протяжно мяукнул из недр пластиковой коробки, словно соглашаясь со мной.

Теперь нам обоим надо было мухой лететь назад. Эрик там всё ещё держал неравный бой с двумя отпрысками своего друга, и меня трясло от одной мысли, что может происходить в доме, пока я решаю меньшую из свалившихся на нас проблем.

Первое, что поразило меня, стоило только отпереть дверь – в доме стояла мёртвая тишина. Я открыла дверцу переноски, откуда безобразник Стивен, окончательно оживший на обратном пути, тут же стрелой вылетел в направлении кухни, и прислушалась ещё раз.

Интересно, кто кого, думала я, берясь за ручку двери в детскую.

На поле брани полегли все. Ульрика сопела в своей кроватке, маленький Эрик – во второй, и даже переодетый в пижаму. А на тахте, укнувшись лбом в так и не закрытую книжку со зверушками на обложке, вытянулся большой Эрик, прямо в джинсах и рубашке, рукава которой покрывали подозрительные пятна.

Я вынула книгу из его руки.

– Всё в порядке, – неожиданно произнёс он.

– Что? – подскочила от испуга я, но он уже повернулся на бок и засопел.

Похоже, со мной разговаривал автоответчик.

На скуле Эрика, совсем рядом с блаженно зажмуренным глазом, красовался свежий кровоподтёк. Судя по всему, это была славная битва.

Я принесла из гостиной вытертый клетчатый плед и укрыла им тело героя. Все вопросы – потом.