Читать книгу Тайна живых элементов. История о тех, кто строит мир атом за атомом - - Страница 1

Макс Петров ненавидел химию с такой первобытной, животной силой, что это ненависть буквально жила в его теле отдельной жизнью. Не просто не любил – именно ненавидел каждой клеточкой, каждым нервным окончанием, всей своей шестнадцатилетней душой, которая корчилась и билась при одном только упоминании этого проклятого предмета.

Стоило Марине Викторовне, их полуседой учительнице с вечно усталыми глазами, взяться за мел и повернуться к доске – и все, приехали. Макс чувствовал, как что-то холодное и липкое поднимается из глубины живота, будто кто-то невидимый завязывал там тугие узлы из его собственных кишок. Руки становились влажными, на лбу выступал пот, а в висках начинало пульсировать предчувствие очередной пытки.

– Сегодня изучаем окислительно-восстановительные реакции, – монотонно произносила Марина Викторовна, и эти слова для Макса звучали как приговор.

А этот запах из лаборатории… Господи Иисусе, этот запах! Противная, въедливая смесь тухлых яиц, больничной марли, пропитанной формалином, и чего-то кислого, едкого, что въедалось в слизистые и заставляло глаза слезиться. Макс зажимал нос рукавом, но запах, казалось, проникал прямо через поры кожи, оседал на языке металлическим привкусом. Тошнило просто по-зверски – так, что приходилось сжимать зубы и думать о чем угодно, только не о том, что происходило в этих проклятых пробирках.

Он мечтал о том дне, когда закончит школу и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не столкнется с химией. Никаких формул, никаких уравнений, никаких элементов с их дурацкими символами. Свобода!

А потом дед умер.

Вот так – раз, и нет человека. Утром еще был, шутил за завтраком, что электроны, мол, как подростки – все время норовят сбежать из дома. А через несколько часов соседка тетя Клава звонит в дверь, вся в слезах: "Максик, беда…"

Инфаркт, сказали врачи. Обширный. Даже накануне дедушка Николай Иванович не жаловался ни на что, наоборот – был в ударе, травил анекдоты про протоны и нейтроны, смеялся собственным шуткам так заразительно, что Макс, сам того не замечая, начинал улыбаться. "А знаешь, Максик, – говорил дед, подмигивая, – протон и нейтрон встречаются в баре…"И дальше следовала очередная химическая байка, которую Макс выслушивал с натянутой улыбкой, думая о своем.

А утром дед лежал в своей постели, спокойный и неподвижный, словно просто крепко спал. Только не дышал.

На похоронах собрался весь город – его бывшие ученики, коллеги-учителя, даже те, кто давно на пенсии. Все говорили одно и то же: "Замечательный был человек", "Таких учителей больше не делают", "Он мог зажечь любовь к химии в самом безнадежном двоечнике". Макс стоял у гроба в черном костюме, который жал в плечах, и чувствовал себя ужасно виноватым. Все эти люди искренне скорбели, а он… он просто не понимал, о чем они говорят. Какая любовь к химии? Какой замечательный учитель? Для Макса дед был просто дедом – добрым, но чудаковатым стариком, который почему-то всю жизнь посвятил самому скучному предмету на свете.

Макс честно думал просто все дедово добро спихнуть – и дело с концом. Продать квартиру, избавиться от этих бесконечных книг по химии, от пыльных приборов, от всего, что напоминало о дедовой странной страсти. Дед всю жизнь проработал учителем химии. Пятьдесят лет! Представляете? Полвека мучить детей этими H₂SO₄ и прочей абракадаброй, полвека рассказывать об атомах и молекулах так, словно это самые интересные вещи на свете.

В дедовой квартире было душно и пахло старыми книгами. Повсюду стояли стеллажи, заставленные учебниками, справочниками, научными журналами. На стенах висели портреты великих химиков – Менделеев с его проницательным взглядом, Лавуазье в парике XVIII века, какие-то другие бородатые мужчины в очках. Все они смотрели на Макса с упреком, словно знали о его планах превратить их храм науки в обычную жилплощадь.

Мама, конечно, заставила спуститься в подвал – в дедову домашнюю лабораторию. "Ну посмотри, – говорила она, вытирая слезы краем платка, – может, что стоящее найдется. Оборудование-то недешевое было".

Осенний дождь по крыше барабанил унылую дробь, настроение было паршивое. За окном ноябрьские сумерки наползали на город, и голые ветви тополей скребли по стеклу, как костлявые пальцы. Макс включил тусклую лампочку и огляделся.

Подвал был похож на пещеру Алладина, только вместо сокровищ здесь лежали сокровища другого рода – те, что дед собирал десятилетиями. Стеклянные колбы всех размеров и форм, от крошечных пробирок до внушительных реторт. Приборы непонятного назначения – какие-то трубки, спирали, горелки. Банки с реактивами, этикетки на которых были написаны дедовым аккуратным почерком. "Медный купорос", "Серная кислота", "Перманганат калия"… Названия звучали как заклинания на мертвом языке.

Макс брезгливо перебирал это хозяйство, когда его взгляд упал на старый письменный стол в углу. Массивный, дубовый, весь исцарапанный и покрытый пятнами от химических реактивов. На столе лежали стопки тетрадей с записями экспериментов, калькулятор допотопных времен и… дневник.

Потрепанный, в кожаном переплете цвета старого коньяка. Кожа была мягкой, теплой на ощупь, словно живой. Макс взял дневник в руки и почувствовал странное покалывание в пальцах. Наверное, от пыли.

Он открыл дневник наугад. Дедов почерк – знакомый, размашистый, но в последние годы ставший более дрожащим. Страница за страницей – записи о экспериментах, размышления о природе химических связей, какие-то личные заметки. "Сегодня Максик опять скривился, когда я заговорил о валентности. Как же объяснить ему, что химия – это не мучение, а музыка? Каждый элемент поет свою песню, а вместе они создают симфонию мироздания…"

Макс поморщился. Даже в дневнике дед не мог обойтись без этих романтических глупостей.

Он перелистал к концу. Последняя запись была сделана буквально за день до смерти. Дата – 15 ноября. Дед умер шестнадцатого утром. Почерк здесь был особенно неровным, дрожащим, словно рука еле держала ручку. Чернила кое-где размазались – то ли от влажности, то ли… от слез?

*"Максик, если ты читаешь это… Как же начать? Я всю жизнь хранил один секрет. Периодическая долина существует. По-настоящему. Не в переносном смысле, не как метафора – она реальна, как этот дом, как твои руки, держащие дневник. И теперь… теперь тебе придётся стать хранителем. Они ждут. Элементы ждут. Я чувствую, как время уходит, и должен передать это знание, эту ответственность. Произнеси формулу на последней странице, но помни – пути назад уже не будет. Ты увидишь то, что видел только я, поймешь то, что понимал только я. Менделеев был прав насчёт периодичности, но он даже не представлял, что каждый цикл…"*

Здесь почерк обрывался резко, словно перо выпало из ослабевших пальцев. На бумаге была небольшая клякса – последняя точка в дедовой жизни.

Макс сидел в полутьме подвала, держа дневник, и чувствовал, как по спине пробегают мурашки. "Совсем крыша поехала к концу", – пробормотал он, пытаясь отогнать наползающее беспокойство. Старческий маразм, вот и все. Дед в последние годы стал странным – разговаривал сам с собой, иногда обращался к пустому воздуху, словно там кто-то стоял.

Но почему-то Макс не смог закрыть дневник. Что-то удерживало его, заставляло перелистнуть к самому концу. Может быть, это было любопытство, а может – предчувствие чего-то важного, чего-то судьбоносного. Руки дрожали, когда он добрался до последней страницы.

На ней была написана какая-то белиберда из символов и цифр. Формула, если это вообще можно было назвать формулой. Странные сочетания букв и индексов, которые не подчинялись никакой логике, знакомой со школьных уроков: Ti(C₅H₅)₂Cl₂ + Al₂(C₂H₅)₆ + H₂O… и дальше шло что-то совсем невообразимое, символы, которых Макс никогда не видел в таблице Менделеева.

Под формулой дрожащим почерком была приписка: "Максик, прости меня. Я должен был подготовить тебя постепенно, но времени не осталось. Произнеси это вслух, и ты все поймешь. Они объяснят лучше меня. Твой дед, который очень тебя любил."

Макс хмыкнул, пытаясь скрыть подступившие к горлу слезы. Даже умирая, дед думал о своей химии. Наверное, это была его последняя попытка заинтересовать внука наукой всей своей жизни. Трогательно и безнадежно одновременно.

В подвале стояла мертвая тишина. Только дождь продолжал барабанить по крыше, и где-то в углу капала вода – наверное, протекала труба. Лампочка под потолком покачивалась от сквозняка, отбрасывая пляшущие тени на стены. На полках стеклянные колбы поблескивали, как глаза в темноте.

Макс почувствовал себя глупо. Шестнадцатилетний парень, сидящий в сыром подвале и собирающийся произносить вслух химическую абракадабру, которую написал умирающий старик. Но что-то внутри подталкивало его, шептало: "А что если? А что если дед не бредил? А что если…"

– Ладно, – тихо сказал Макс в пустоту. – Дедуль, это для тебя.

И, не особо думая о произношении, медленно, по складам прочитал формулу вслух. Звуки получались странными, почти мистическими. Некоторые символы он не знал, как читать, и просто произносил так, как казалось правильным.

Сначала ничего не происходило. Макс почувствовал разочарование и облегчение одновременно. Ну конечно, чего он ждал? Волшебства? Чуда?

А потом мир начал… таять.