Читать книгу Операция «Возвращение» - - Страница 3

Кел'тар помнил запах крови.

Не человеческой – та пахла железом и чем-то кислым, как испорченное мясо. Кровь своих пахла иначе: сладковато, с оттенком цветов тау'рэ – тех, что росли у корней Великого Древа и светились по ночам синим. Мать говорила, что это запах самой На'вирэ, проявленный в детях её.

Сейчас, сидя на корточках за поваленным стволом ра'кши – дерева-гиганта с корой цвета запекшейся крови – Кел'тар чувствовал оба запаха сразу. Ветер нёс их с дороги, которую сяхерон прорубили через джунгли три луны назад. Прорубили железными зубами своих машин, выжгли землю ядовитым огнём, чтобы корни не проросли обратно сквозь мёртвый камень, которым они покрывали почву.

Шрам на теле На'вирэ. Чёрный. Гниющий.

Дорога шла внизу, в двадцати тал'е – длинах копья – от их позиции. Узкая, зажатая между деревьев, которые сяхерон не успели вырубить. Хорошее место для охоты. Кел'тар выбрал его сам, три дня назад, когда Зул'кай – вождь отряда – доверил ему разведку.

Доверил, потому что Кел'тар был лучшим следопытом среди молодых воинов клана Танцующих-С-Ветром. Отец учил его с пяти зим: читать землю, слушать ветер, чувствовать вибрации корней под ногами – язык, которым На'вирэ шептала своим детям.

Отец мёртв теперь. Месяц назад. Сяхерон пришли на рассвете, когда клан спал в пещерах у подножия Спящей Горы. Пришли на ревущих машинах, которые плевались огнём и громом. Убили тридцать воинов за время, что нужно, чтобы солнце поднялось на высоту руки над горизонтом.

Отец умер, прикрывая отступление женщин и детей. Кел'тар видел, как его тело дёрнулось – раз, два, три – когда невидимые удары сяхерон прошили грудь. Видел, как он упал на колени, потом лицом в красную землю. Рука дёрнулась, потянулась к корням ближайшего дерева.

Не дотянулась.

Старший брат – Рэй'кан – погиб там же, пытаясь вытащить отца. Половина его головы исчезла в розовом тумане. Тело упало поверх отцовского.

Мать прожила три дня после. Рана в боку гнила, несмотря на все травы, что шаманка прикладывала. Умирая, она хрипела, кашляла кровью, проклинала. Не сяхерон – тех она называла просто таронъю, «не-народом», существами вне круга жизни. Проклинала кланы, что предавали союзы. Кланы, что отказывались сражаться, когда Та'рен Ша'кран призывал всех детей На'вирэ к единству.

Кел'тар держал её руку, когда она умерла. Узоры на её коже – те самые линии, что светились, когда она была молодой и сильной – потускнели до серого цвета старой золы. Последний выдох вышел долгим шипением, словно душа утекала через раненый бок вместе с воздухом.

Тело они похоронили у корней Са'ну – Древа Связи клана, того самого, что росло пятьсот зим на краю их земель. Но через два дня сяхерон вернулись. Спилили Са'ну. Огромное дерево рухнуло, сотрясая землю, ломая малые деревья вокруг. Кел'тар слышал, как кричала На'вирэ – высоким, беззвучным воплем, что резал по нервам, заставлял кровь густеть в жилах.

Сяхерон не слышали. Или не обращали внимания.

Они вырубили Са'ну на брёвна, погрузили на свои машины, увезли. Тело матери осталось в земле, но без корней Древа, без нитей На'вирэ, что связывали её душу с вечностью – она была потеряна. Отрезана. Одинокая в темноте.

Кел'тар поклялся тогда, на пепелище лагеря, стоя на коленях перед обрубком Са'ну, что убьёт столько сяхерон, сколько нужно, чтобы их кровь омыла корни всех срубленных деревьев.

Двадцать три он убил за месяц. Сегодня будет больше.

Рядом с ним, вжавшись в землю, лежала Раш'ка – женщина-воин из клана Хранителей-Пепла. Два с половиной тал'е роста, широкие плечи, мускулы, вырезанные тяжёлым трудом и бесчисленными битвами. Лицо её было изрезано ритуальными шрамами – три линии от виска до подбородка с каждой стороны, знаки того, что она прошла Ка'ратэ, Испытание Огнём, когда девушка становится воином.

Узоры на её коже светились тускло-оранжевым – цвет углей, не пламени. Она экономила силы перед боем. Хорошая воин. Опытная. Кел'тар видел, как она убивает – быстро, без лишних движений, без жалости. Хранители-Пепла славились жестокостью ещё до прихода сяхерон. Теперь они просто направили эту жестокость на новых врагов.

Дальше, среди ветвей лу'рэй-деревьев – тех, чьи кроны смыкались на высоте пятнадцати тал'е, образуя зелёный потолок – прятались остальные. Десять воинов. Три клана: Танцующие-С-Ветром, Хранители-Пепла, Речные Певцы.

Месяц назад они убивали бы друг друга при встрече. Старые обиды, кровная месть, территориальные споры – всё, чем жили кланы столетиями. Но Та'рен Ша'кран изменил это. Объединил. Заставил забыть старое ради выживания нового.

Не все забыли. Кел'тар помнил истории, что рассказывал дед: как воины клана Лесных Теней вырезали деревню Танцующих-С-Ветром двести зим назад, убили женщин, детей, сожгли Са'ну. Как прабабушка Кел'тара выжила, спрятавшись в дупле дерева, и потом всю жизнь просыпалась ночью, крича от кошмаров.

Но сяхерон были хуже. Они убивали не за территорию, не за честь, не за месть. Они убивали, чтобы взять. Взять землю. Взять деревья. Взять саму На'вирэ, разорвать её на куски, увезти в свои мёртвые миры.

Поэтому сейчас Кел'тар лежал рядом с Раш'кой, которая была из клана, убившего его дядю тридцать зим назад. Поэтому Зул'кай – вождь отряда, воин клана Речных Певцов – доверял ему разведку, хотя их кланы враждовали из-за охотничьих угодий у реки Тал'ора три поколения подряд.

Враг врага – брат по крови. До тех пор, пока враг жив.

Кел'тар услышал машины раньше, чем увидел.

Рёв двигателей – низкий, гортанный, как рычание палулукан, зверя-убийцы из глубоких джунглей, что охотился на всё живое без разбора. Звук эхом отдавался от деревьев, заставлял птиц взмывать с ветвей, кричать тревожно.

Раш'ка рядом напряглась. Пальцы сжали древко копья – длинного, с наконечником из заточенной кости торук, великого летуна, чьё чёрное крыло она взяла в бою пять зим назад. Трофей. Доказательство силы.

Кел'тар медленно поднял руку, показал знак: готовность. Три пальца вверх, потом сжатый кулак.

Вокруг, среди деревьев и кустов, другие воины замерли. Невидимые для чужих глаз. На'вирэ учила своих детей быть тенями, когда нужно. Сяхерон были слепы и глухи в джунглях – их машины ревели слишком громко, их тела пахли металлом и химией, их глаза не видели в полутьме под кронами.

Три машины выползли на дорогу.

Первые две были таранъю-ка'аш – так воины называли железные коробки на колёсах, из которых сяхерон стреляли огнём и громом. Тяжёлые, медленные, но почти неуязвимые. Стрелы отскакивали от их шкур. Копья ломались. Только взрывчатка – та, что Та'рен научил делать из смеси цел'ка – сока огненного дерева – и порошка ним'роу – могла пробить их.

Третья машина была другой. Открытая сверху, с клеткой на платформе. Железные прутья, толстые, крепкие. Внутри клетки – силуэты. Восемь. Сидят, руки связаны, головы опущены.

Пленные.

Кел'тар почувствовал, как что-то сжалось в груди. Сестра. Ли'ара. Её захватили сяхерон две луны назад, когда она собирала ху'ран – светящиеся грибы у подножия Парящих Гор. Ушла одна, не вернулась. Кел'тар искал три дня, нашёл только следы борьбы, кровь на камнях, обломок её ножа.

С тех пор он атаковал каждый конвой, что вёз пленных. Надеялся найти её. Освободить. Вернуть домой, к младшему брату, что плакал по ночам, зовя сестру.

Но всё, что он находил – чужие лица. Другие кланы. Иногда вражеские кланы.

Первая таранъю-ка'аш подползла к поваленному дереву на дороге. Ра'кши-гигант, что Зул'кай и трое воинов свалили вчера, подрубив корни с одной стороны, толкнув всем весом. Дерево рухнуло точно поперёк дороги, перегородив путь. Сяхерон не могли объехать – джунгли с обеих сторон были слишком густыми, корни вздымались из земли высокими барьерами.

Машина остановилась. Двигатель зарычал, взвыл, потом затих. Дверь открылась с металлическим лязгом.

Трое сяхерон вышли.

Кел'тар видел их тела – маленькие, слабые, закутанные в серо-зелёную кожу, что не была кожей. Ткань? Он не знал слова. Лица закрыты масками, как у насекомых. Глаза – круглые, стеклянные, мёртвые. В руках – цавол'ан, так воины называли оружие сяхерон, что плевалось огнём быстрее, чем глаз мог видеть.

Один сяхерон подошёл к дереву, присел на корточки, изучал ствол. Говорил что-то – звуки резкие, лающие, без мелодии, без связи с миром. Язык мёртвых.

Кел'тар ждал.

Терпение охотника. Отец учил: спешка – сестра смерти. Жди, пока дичь не окажется в ловушке. Тогда бей.

Второй сяхерон вернулся к машине, открыл заднюю дверь, что-то вытащил. Длинное, металлическое, с зубьями на конце. Инструмент? Оружие? Кел'тар не знал. Сяхерон подошёл к стволу, приложил зубья к коре.

Завыл. Высоко, пронзительно. Дерево задрожало. Опилки полетели рыжим дождём.

Сяхерон резал ра'кши. Мёртвое уже дерево, но всё равно святое. Каждое дерево было святым – частью На'вирэ, нейроном в великом разуме планеты. Резать его так, без молитвы, без просьбы прощения – осквернение.

Но сяхерон не знали осквернения. Или знали, но им было всё равно.

Кел'тар медленно поднял руку. Два пальца вверх, потом резкое движение вниз.

Сигнал.

Зул'кай, спрятанный в тени лу'рэй-дерева в тридцати тал'е справа, поднял тау'са – духовую трубку, длинную, тонкую, вырезанную из полого тростника мей'ран. Поднёс к губам. Выдохнул.

Тихо. Почти беззвучно.

Дротик – тонкий, острый, пропитанный ядом нок'ра, паучьего древесного хищника, чей укус парализовал палулукан за время трёх вдохов – пролетел двадцать тал'е за мгновение.

Вонзился в шею сяхерон, державшего визжащий инструмент.

Сяхерон замер. Инструмент выпал из рук, ударился о ствол, затих. Руки дёрнулись к шее, схватились за торчащий дротик. Тело качнулось. Упало на колени. Потом вперёд, лицом в опилки.

Двое других сяхерон закричали. Резко. Высоко. Схватились за цавол'ан, начали поворачиваться, оглядываться – куда стрелять? Где враг?

Везде.

Раш'ка взорвалась из укрытия, как най'ви-торук – ночной охотник, что падает с ветвей бесшумной тенью. Копьё в руках блеснуло, вонзилось в грудь ближайшего сяхерон, пробило серо-зелёную кожу-не-кожу, мягкую плоть под ней, что-то твёрдое глубже. Сяхерон захрипел, выронил оружие. Раш'ка выдернула копьё, крутанула, ударила древком по маске. Стекло треснуло. Ещё удар – маска разлетелась осколками.

Лицо под ней было розовым, мокрым, с крошечными глазами, маленьким носом, ртом, что открывался и закрывался, ловя воздух. Кровь текла из носа, рта, смешивалась со слюной.

Раш'ка добила его ударом в горло. Быстро. Профессионально.

Третий сяхерон развернулся, поднял цавол'ан, нажал. Огонь и гром взорвались из ствола. Раш'ка отпрыгнула, но слишком медленно – линия красных вспышек прошла по её левому плечу. Кровь брызнула тёмным фонтаном. Она рыкнула – не от боли, от ярости – и метнула копьё.

Копьё пролетело пять тал'е, вонзилось в живот сяхерон. Он согнулся пополам, упал на спину, руки схватились за древко. Хрипел. Кашлял. Кровь пузырилась на губах.

Кел'тар вскочил, побежал вниз по склону. Нож в правой руке – кость тан'ау, речного хищника, заточенная до бритвенной остроты. Левая рука пустая, пальцы растопырены – готовы схватить, ударить, задушить.

Остальные воины вырвались из джунглей одновременно. Десять теней, безмолвных, быстрых. Окружили машины.

Задние двери первой таранъю-ка'аш распахнулись. Выбежали ещё четверо сяхерон. Подняли оружие. Начали стрелять.

Гром. Огонь. Воздух наполнился свистом невидимых смертей.

Кай'ша – молодой воин из Речных Певцов, семнадцать зим, первый раз в большом бою – дёрнулся, когда что-то ударило в грудь. Упал на спину. Узоры на коже погасли мгновенно. Мёртв до касания земли.

Тол'рен – следопыт Танцующих-С-Ветром, друг Кел'тара с детства – закричал, схватился за лицо. Кровь хлынула между пальцев. Он упал на колени, потом на бок. Тело задёргалось.

Кел'тар не остановился. Бежал зигзагом, низко пригнувшись, используя деревья, кусты, тени. Сяхерон стреляли, но медленно, неточно. Они не видели в полутьме, не чувствовали движение джунглей. Слепые. Глухие.

Он добежал до ближайшего, ударил ножом снизу вверх, под рёбра. Почувствовал, как лезвие вошло в мягкое, скользкое, горячее. Провернул. Выдернул. Сяхерон упал, хрипя, царапая землю пальцами.

Рядом Шул'кай – огромный воин Хранителей-Пепла, три тал'е роста, мускулы как корни ра'кши – схватил сяхерон обеими руками, поднял над головой, швырнул об ствол дерева. Хруст. Тело осело, как пустой мешок.

Бой длился время, что нужно солнцу, чтобы пройти ширину ладони по небу. Может меньше.

Когда выстрелы затихли, восемь сяхерон лежали мёртвыми. Двое воинов народа тоже – Кай'ша и Тол'рен. Трое раненых – Раш'ка, Вей'кан, Лу'ша.

Кел'тар стоял над телом последнего сяхерон, что он убил. Нож в руке был липким от крови. Дышал тяжело, сердце колотилось, узоры на коже пульсировали ярко-синим – адреналин, боевое возбуждение, эхо цви'рен – боевого транса, что воины звали благословением На'вирэ.

Посмотрел на тело. Маленькое. Слабое. Розовая кожа, тонкие руки, ноги, что не были созданы для бега, прыжков, лазания. Как они выжили на своём мире? Как эти хрупкие создания пересекли звёзды, пришли сюда, на землю народа, и начали убивать так эффективно?

Оружие. Машины. Инструменты. Сяхерон были слабы сами по себе, но их инструменты были сильны.

Зул'кай подошёл к телу Кай'ша, присел на корточки. Закрыл мёртвые глаза ладонью. Прошептал:

– Сул'ка На'вей. Иди к Матери. Корни примут тебя. Дух твой будет жить в деревьях, в воде, в ветре. Ты не забыт.

Потом встал, подошёл к Тол'рен. Тот ещё дышал – хрипло, булькающе. Кровь текла из разрушенного лица, заливала землю. Глаза – один уцелевший – смотрел в небо, не видя ничего.

Зул'кай достал нож, приложил к горлу Тол'рен. Быстрый разрез. Милосердие. Тело дёрнулось последний раз, затихло.

– Сул'ка На'вей.

Раш'ка перевязывала плечо полоской ткани, оторванной от одежды мёртвого сяхерон. Кровь сочилась, но не фонтаном. Хорошо. Не задета артерия. Проживёт.

– Двое мёртвых, – сказал Зул'кай, глядя на тела. Голос ровный, но в глазах – пустота. Кел'тар видел эту пустоту раньше. У воинов, что потеряли слишком много. У тех, кто убивал так долго, что смерть стала обыденностью. – За восемь сяхерон. Плохой обмен.

– Сяхерон становятся лучше, – ответила Раш'ка, затягивая узел. – Учатся. Стреляют быстрее. Бронь на машинах толще. Скоро мы будем терять больше.

– Тогда мы будем убивать больше, – бросил Шул'кай, вытирая руки о траву. Кровь размазалась по узорам на ладонях. – Пока все сяхерон не будут мертвы. Или мы.

Зул'кай ничего не сказал. Повернулся к третьей машине – той, с клеткой.

Кел'тар последовал за ним. Сердце билось быстрее. Ли'ара. Может быть, на этот раз…

Клетка была железной, холодной на ощупь. Прутья толщиной с палец, расположенные так близко, что между ними не протиснуть руку. Дверь закрыта на замок – сложный механизм, какие сяхерон любили делать. Ключа нет.

Шул'кай подошёл, схватил дверь обеими руками, потянул. Мускулы на спине вздулись, узоры вспыхнули ярко-оранжевым. Железо заскрипело, затрещало.

Замок лопнул. Дверь распахнулась.

Восемь фигур внутри шевелились. Медленно. Руки связаны за спинами верёвками – грубыми, толстыми, натёршими запястья до крови. Узоры на коже тусклые, едва заметные. Истощение. Голод. Жажда.

Кел'тар смотрел на лица. Одно за другим.

Не Ли'ара.

Ни одно лицо не было знакомым.

Он смотрел на узоры. Читал их, как читал следы на земле. Узоры говорили: клан. Семья. История.

Эти узоры были чужими. Форма линий, изгибы, точки свечения – всё указывало на один клан.

Лесные Тени.

Враги.

Кел'тар почувствовал, как что-то холодное скользнуло по позвоночнику.

Зул'кай тоже видел узоры. Лицо его застыло. Глаза стали жёсткими, как камень.

– Лесные Тени, – сказал он тихо, но голос разнёсся в тишине после боя громче крика.

Раш'ка подошла, посмотрела. Сплюнула.

– Предатели.

Старейший среди пленных – мужчина лет пятидесяти, шрамы на груди и плечах, седина в волосах, сплетённых в традиционные косы – поднял голову. Посмотрел на Зул'кая прямо, без страха. Голос хриплый, но твёрдый:

– Мы все – дети На'вирэ. Сяхерон убивают нас. Та'рен Ша'кран говорил: старые обиды – яд, что разделяет нас, когда враг хочет, чтобы мы были разделены.

Зул'кай смотрел на него долго. Молчал. Потом медленно покачал головой:

– Та'рен говорит легко. Он не видел, что я видел.

– Что ты видел, брат? – спросил старейшина тихо.

– Мой клан, – ответил Зул'кай, голос как перетираемые камни. – Триста душ. Женщины, дети, старики, воины. Все. Сяхерон сбросили огонь с неба три дня назад. Вернулся из патруля – нашёл пепел. Кости. Запах жжёного мяса, что не уходит из носа, из горла, из снов.

Он сделал шаг ближе к клетке. Пленные отшатнулись.

– Дочь моя была там. Три зимы. Звали Ней'ша – "Маленький Свет". Нашёл её обугленной, прижатой к матери. Тела слиплись. Не различил, где начинается одна, где заканчивается другая. Лица сгорели полностью.

Старейшина опустил глаза.

– Прости, брат. Это… горе не измерить словами. Но мы не сяхерон. Мы не убивали твою дочь. Мы тоже жертвы.

– Где был твой клан, – спросил Зул'кай медленно, отчеканивая каждое слово, – когда На'вирэ кричала? Когда триста душ горели живьём? Когда небо стало огнём?

Старейшина молчал. Другие пленные тоже – головы опущены, узоры едва светятся.

– Скажу, где, – продолжил Зул'кай. – Ваш клан был в пещерах у Западных Вод. В безопасности. Потому что ваш шаман "увидел плохое предзнаменование". Потому что Лесные Тени отказались присоединиться к атаке на базу сяхерон, когда Та'рен призывал.

Он наклонился ближе к прутьям клетки:

– Из-за вашего отказа мой клан атаковал одни. Недостаточно воинов. Сяхерон выследили нас до лагеря. Сбросили огонь. Триста мёртвых. Кровь на ваших руках, старейшина. Может, не вы держали факел, но вы не пришли, когда братья звали.

Старейшина поднял голову. В глазах – боль, но и упрямство:

– Наш шаман говорил правду. На'вирэ показала ему смерть, если мы пойдём. Мы послушались богиню. Это не предательство. Это…

– Трусость, – отрезала Раш'ка. – Прячетесь за волю На'вирэ, когда удобно. Лесные Тени всегда были такими. Много слов о единстве, мало крови пролито.

Она повернулась к Зул'каю:

– Три луны назад мой клан просил Лесных Теней помочь отбить атаку сяхерон на Эхва'сул – Место Великих Корней. Древнейшее Древо Связи в горах. Они отказались. Сказали: "Слишком опасно". Сяхерон спилили дерево. Пятьсот зим росло. Теперь мёртво.

Шул'кай сплюнул к ногам клетки:

– Мой брат погиб, прикрывая отступление женщин и детей после рейда на конвой сяхерон. Звал Лесные Тени по ца'рел – сигнальным барабанам. Никто не пришёл. Потом узнал: они слышали. Решили не рисковать.

Кел'тар слушал молча. Вспоминал слова матери, умирающей в пещере, кашляющей кровью:

"Лесные Тени… предатели… всегда были… всегда будут… когда сяхерон убьют их… плакать не буду…"

Вспоминал деда, рассказывающего истории у костра, когда Кел'тар был ребёнком:

"Двести зим назад Лесные Тени вырезали деревню Танцующих-С-Ветром. Убили тридцать женщин, пятнадцать детей. Сожгли тела, чтобы На'вирэ не приняла их души. Преступление против Матери. Преступление против жизни. Кровь требует крови. Всегда."

Старые обиды. Та'рен говорил: забудьте. Единство важнее мести.

Но легко говорить, когда твоя семья жива.

Кел'тар посмотрел на пленных. Восемь фигур. Старейшина. Трое воинов среднего возраста. Две женщины. Один подросток – мальчик, может пятнадцать зим. И девушка. Молодая. Шестнадцать, может семнадцать зим.

Девушка смотрела на Кел'тара. Глаза большие, золотистые, полные страха, но не паники. Узоры на коже светились тускло-зелёным – цвет, характерный для Лесных Теней. Красивая. В другое время, в другом мире, Кел'тар мог бы…

Он отвёл взгляд.

Зул'кай выпрямился. Повернулся к воинам:

– Кру'тан. Ритуал трофеев. По традиции.

Шул'кай усмехнулся – звук без радости. Достал нож. Подошёл к ближайшему телу сяхерон – тому, что Раш'ка убила первым. Присел на корточки.

Схватил мёртвого за волосы – короткие, тёмные, мокрые от крови и пота. Приложил нож к коже головы, где волосы росли. Начал резать.

Кел'тар смотрел. Не в первый раз видел кру'тан – снятие кожи головы врага. Старый обычай, старше памяти кланов. Враг, чья кожа снята, не мог найти путь к своим богам после смерти. Душа блуждала вечно, голодная, потерянная. Жестокая месть, но справедливая для тех, кто убивал народ.

Сяхерон не верили в души. Но это не важно. Ритуал был для живых, не для мёртвых. Чтобы помнить: мы убили врага. Мы сильнее.

Нож скрипел по черепу. Кожа отделялась с тихим хлюпающим звуком. Шул'кай работал методично, аккуратно. Неправильно снятый скальп – позор для воина. Показывает неумение, спешку.

Через несколько вдохов он поднялся, держа кусок кожи с прилипшими волосами. Розовая плоть с внутренней стороны. Кровь капала на землю.

Поднял трофей вверх, к небу:

– На'вирэ, ке'ша таронъю! – "Матерь, прими не-народ!" – Отдаю тебе врага! Пусть душа его питает корни! Пусть кровь его удобряет землю!

Остальные воины повторили:

– Ке'ша таронъю!

Раш'ка подошла ко второму телу. Потом Вей'кан. Потом Лу'ша. Каждый снимал скальп, каждый поднимал к небу, каждый произносил слова.

Восемь скальпов. Восемь мёртвых сяхерон.

Пленные в клетке смотрели. Старейшина закрыл глаза, шептал молитву – тихую, быструю. Женщины прижались друг к другу. Подросток дрожал. Девушка смотрела на Кел'тара, не отрываясь.

Кел'тар подошёл к последнему телу – тому, что убил сам. Достал нож. Присел.

Сяхерон лежал на боку, глаза открыты за треснутым стеклом маски. Маленькие глаза, голубые, как небо на рассвете. Странно видеть цвет неба в глазах врага. Лицо молодое. Двадцать зим, может меньше. Почти ровесник.

Кел'тар коснулся волос. Мягкие. Тёплые ещё. Странная текстура – не как у народа, более тонкие, более… мёртвые? Словно растут не из живой кожи, а из чего-то искусственного.

Приложил нож. Начал резать.

Кожа сопротивлялась. Толще, чем ожидал. Нож скрипел, застревал, приходилось пилить. Кровь текла, покрывала руки, делала рукоять ножа скользкой.

Наконец кожа отделилась. Кел'тар поднялся, держа скальп. Тяжелее, чем казалось. Мокрый. Волосы прилипли к пальцам.

Поднял вверх:

– На'вирэ, ке'ша таронъю!

– Ке'ша таронъю! – ответили воины.

Кел'тар привязал скальп к поясу, рядом с ножом. Присоединился к другим двадцати двум, что висели там с начала луны мести. Двадцать три теперь.

Сколько нужно, чтобы вернуть отца? Мать? Брата? Сколько скальпов уравняют чашу весов?

Все. Все сяхерон должны умереть. Тогда, может быть, На'вирэ перестанет кричать по ночам.

Зул'кай подошёл к клетке. Посмотрел на пленных:

– Восемь Лесных Теней. Должны решить: отпустить или убить.

Раш'ка усмехнулась:

– Решать нечего. Та'рен говорит о единстве. Но единство было, когда мои братья звали Лесных Теней на помощь? Нет. Единство работает в одну сторону: мы должны помогать им. Они нам – когда удобно.

Шул'кай кивнул:

– Мой клан потерял пятнадцать воинов прошлой луной, отбивая атаку сяхерон на Место Пения – святую пещеру, где шаманы слушают голос На'вирэ. Звали Лесные Тени. Не пришли. Потом узнали: праздновали рождение ребёнка вождя. Праздник важнее братьев по крови.

Старейшина в клетке заговорил, голос отчаянный:

– Мы не выбирали! Вожди решают! Шаманы толкуют волю На'вирэ! Простые воины подчиняются! Я… я пятнадцать зим сражался против сяхерон! Убил двадцать! Потерял сына в бою! Не предатель!

– Твой клан предатель, – сказал Зул'кай ровно. – Ты часть клана. Кровь клана – твоя кровь. Вина клана – твоя вина. Так закон.

– Закон старый! – крикнул старейшина. – Та'рен Ша'кран говорит: новое время требует новых законов! Судите людей по их делам, не по делам предков!

– Та'рен говорит много, – ответила Раш'ка. – Но его здесь нет. Мы здесь. И мы помним.

Она повернулась к Зул'каю:

– Убить всех. Быстро. Без мучений. Не опускаться до уровня сяхерон. Но убить.

Зул'кай молчал. Смотрел на пленных. Лицо его было каменным, но глаза… Кел'тар видел боль там. Усталость. Сомнение?

– Вей'кан, – позвал Зул'кай. – Что скажешь?

Вей'кан – худой, жилистый воин Речных Певцов, лучший следопыт клана после самого Зул'кая – почесал шрам на груди. Подумал:

– Отпустим – вернутся в клан. Расскажут, что мы милосердны. Слабость. Другие кланы подумают: можно предавать, всё равно простят. Убьём – Та'рен узнает. Разгневается. Может изгнать из союза. Останемся одни против сяхерон.

Он пожал плечами:

– Оба выбора плохи. Выбираю меньшее зло: убить. Мёртвые не предают дважды.

Лу'ша – молодая воительница, едва двадцать зим, со шрамом от ожога на половине лица (сяхерон сожгли её деревню, она выжила, выползла из огня) – сказала тихо:

– Моя мать учила: месть – это круг. Убиваешь врага – его дети убивают тебя – твои дети убивают их. Бесконечно. Та'рен пытается разорвать круг. Может, надо попробовать?

Раш'ка фыркнула:

– Красивые слова. Скажи их Кай'ша и Тол'рен, что лежат мёртвыми рядом. Они оценят философию.

Лу'ша опустила голову.

Зул'кай повернулся к Кел'тару:

– Ты молчишь. Почему?

Кел'тар смотрел на девушку в клетке. Она смотрела в ответ. Губы шевелились – молитва? Или просто страх, слишком сильный для слов?

Шестнадцать зим. Возраст Ли'ары. Сестры, которую он ищет.

Если кто-то найдёт Ли'ару в клетке сяхерон… освободит её? Или убьёт, потому что она Танцующая-С-Ветром, а её клан когда-то предал его клан?

– Не знаю, – ответил Кел'тар честно. – Часть меня хочет убить. За мать. За отца. За брата. За всё, что Лесные Тени не сделали, когда братья звали. Но часть…

Он замолчал. Посмотрел на девушку снова. Она плакала беззвучно – слёзы текли по синей коже, оставляли мокрые дорожки на узорах.

– У меня есть сестра, – продолжил он тихо. – Ли'ара. Её захватили сяхерон две луны назад. Не знаю, жива ли. Каждый раз, когда атакуем конвой с пленными, надеюсь найти её. Освободить. Вернуть домой.

Он сделал шаг к клетке:

– Если кто-то из другого клана найдёт Ли'ару… если они будут судить её по грехам Танцующих-С-Ветром, а не по её делам… она умрёт. Невинная. Как эта девушка, может быть, невинна.

Зул'кай смотрел на него долго. Потом медленно кивнул:

– Мудрые слова. Та'рен гордился бы тобой.

Раш'ка плюнула:

– Мудрость не выигрывает войны. Ярость выигрывает. Страх выигрывает.

– Мы не выигрываем войну, – сказал Зул'кай устало. – Мы проигрываем медленно. Сяхерон больше. Сильнее. Оружие лучше. Каждый день мы теряем воинов, деревни, землю. Единственный шанс – объединиться. Все кланы. Без исключений.

Он посмотрел на пленных:

– Убьём их – Лесные Тени узнают. Объявят кровную месть. Вместо союза – война между кланами. Сяхерон посмеются, пока мы режем друг друга.

– Тогда что? – спросил Шул'кай. – Отпустить просто так? Где справедливость?

Зул'кай подумал. Лицо напряжённое, брови сдвинуты. Наконец сказал:

– Доставим в лагерь Та'рена. Пусть он судит. Ша'кран Ва'эл – Избранный Небом. На'вирэ говорит через него. Если он скажет убить – убьём. Если отпустить – отпустим. Его вина. Его выбор.

Раш'ка молчала. Потом неохотно кивнула:

– Согласна. Но если Та'рен проявит мягкость… Хранители-Пепла запомнят.

– Запомним все, – сказал Вей'кан. – Но Зул'кай прав. Мы не шаманы. Не вожди. Не можем решать судьбу кланового союза.

Зул'кай повернулся к пленным:

– Повезём вас к Та'рену Ша'кран. Он решит. До тех пор – живы. Попытаетесь бежать – убьём. Попытаетесь звать сяхерон – убьём. Поняли?

Старейшина кивнул, облегчение на лице. Другие пленные тоже – плечи расслабились, узоры чуть посветлели.

Девушка смотрела на Кел'тара. Прошептала – так тихо, что только он услышал:

– Ке'йа си. – "Спасибо тебе."

Кел'тар отвернулся. Не ответил.

-–

Из кустов, в тридцати тал'е от дороги, раздался звук.

Тихий. Хриплый. Мокрый кашель.

Все замерли. Руки потянулись к оружию.

Зул'кай показал знак: тишина. Двумя пальцами указал на Вей'кан и Кел'тара: проверьте.

Они двинулись бесшумно, пригнувшись, используя тени деревьев. Кел'тар вёл – нож в правой руке, левая свободна. Сердце билось ровно. Дыхание контролируемое. Охотник выслеживает добычу.

Кашель повторился. Ближе.

За толстым стволом ра'кши, упавшим год назад и поросшим мхом, лежало тело.

Сяхерон.

Живой.

Он полз. Медленно. Оставлял за собой след крови – тёмно-красной, почти коричневой, смешанной с грязью. Ноги волочились – сломаны? Парализованы? Левая рука цеплялась за корни, за камни, тянула тело вперёд. Правая прижата к боку, где серо-зелёная ткань пропиталась кровью.

Маска треснута, висит на ремне сбоку. Лицо открыто.

Молодое. Очень молодое. Двадцать зим, может меньше. Кожа бледная, покрытая потом и грязью. Волосы светлые, прилипли ко лбу. Глаза голубые, широко раскрытые – страх, боль, отчаяние.

Он увидел Кел'тара и Вей'кан. Замер. Открыл рот. Закричал.

Слова резкие, лающие, быстрые. Язык сяхерон. Кел'тар не понимал смысла, но интонация была ясна: мольба. Просьба. Умоление.

Сяхерон протянул руку – ладонь вперёд, пальцы растопырены. Жест? Символ? Кел'тар не знал.

Продолжал говорить. Быстрее. Громче. Слёзы текли по лицу, смешивались с грязью. Голос срывался, становился хриплым, потом снова высоким, почти визжащим.

Вей'кан наклонил голову, прислушиваясь:

– Язык мёртвых. Не понимаю. Ты?

Кел'тар покачал головой. Та'рен учил язык сяхерон некоторых воинов – тех, кто ходил в глубокие рейды, кто мог подслушать разговоры врага. Но Кел'тар не был из них. Он следопыт, не шпион.

Сяхерон продолжал кричать. Показывал на себя, на ногу, на бок. Потом на небо. Потом сложил руки, как в молитве. Тряс ими. Голос сорвался в рыдание.

Кел'тар присел на корточки. Изучал раны.

Нога сломана – кость торчит сквозь ткань, белая, острая. Бок пропорот – осколок чего-то? Кровь сочится, но не фонтаном. Внутренние органы задеты. Умрёт через время, что нужно солнцу, чтобы пройти четверть неба. Может медленнее, если жилистый.

Сяхерон смотрел на Кел'тара. Перестал кричать. Дышал тяжело, хрипло. Прошептал что-то – одно слово, два. Тихо. Нежно. Имя? Молитва?

Потом закрыл глаза. Слёзы всё текли.

Вей'кан сказал:

– Добить?

Кел'тар смотрел на лицо сяхерон. Молодое. Беззащитное. Сломанное.

Вспомнил лицо отца, умирающего на красной земле. Вспомнил мать, кашляющую кровью. Вспомнил брата, чья голова исчезла в розовом тумане.

Сяхерон убили их.

Этот сяхерон? Может быть. Может, он был там. Может, его руки держали цавол'ан, что плевался огнём. Может, его пули прошили грудь отца.

Или может, он был на другом конце планеты. Может, он тоже потерял семью. Может, он плачет не от боли, а от горя, от страха, от одиночества.

Не важно. Сяхерон – враг. Враг должен умереть.

Кел'тар поднял нож.

Сяхерон открыл глаза. Посмотрел на лезвие. Не пытался отползти. Просто смотрел. Губы шевелились – шептал что-то. Может, молитву своим богам. Может, имя любимого человека.

Кел'тар приставил нож к горлу.

Сяхерон закрыл глаза снова. Выдохнул – долго, дрожащий. Сдался. Принял.

– Жди, – сказал Вей'кан.

Кел'тар обернулся:

– Что?

– Не убивай быстро. – Вей'кан смотрел на сяхерон с холодным любопытством. – Та'рен учил нас: узнавай врага. Сяхерон не чувствуют боль, как мы? Или чувствуют? Проверим.

Кел'тар нахмурился:

– Зачем?

– Знание – сила. – Вей'кан достал свой нож. – Может, найдём слабость. Где болит сильнее. Куда бить, чтобы обездвижить, не убить. Полезно в бою.

Это была логика. Холодная. Практичная. Воины давно практиковали тау'ша – ритуальный допрос пленных, чтобы узнать тактику врага, слабые места, страхи. Боль была инструментом, как нож, как копьё.

Но что-то в голосе Вей'кан было другим. Не любопытство учёного. Что-то… голодное.

– Зул'кай не приказывал, – сказал Кел'тар медленно.

– Зул'кай не запрещал. – Вей'кан присел рядом. – Мы нашли. Мы решаем.

Он посмотрел на сяхерон:

– Это существо убило моего племянника. Шей'кан. Двенадцать зим. Хотел стать воином. Тренировался каждый день. Сяхерон сожгли его заживо, когда напали на лагерь. Слышал, как он кричит из-за стены огня. Не мог дотянуться. Горел три вдоха, потом затих.

Голос ровный, но руки дрожали.

– Этот сяхерон, может, не тот, кто держал факел. Но он их народ. Их кровь. Пусть заплатит.

Вей'кан приставил нож к ладони сяхерон. Надавил. Лезвие вошло неглубоко – полпальца. Кровь выступила.

Сяхерон закричал. Пронзительно. Тело дёрнулось, попыталось отползти. Вей'кан схватил за плечо, прижал к земле.

– Чувствует, – сказал он удовлетворённо. – Как мы. Может, сильнее – кожа тоньше.

Провернул нож. Сяхерон кричал громче. Слова, слова, слова – бессмысленные, отчаянные, захлёбывающиеся рыданиями.

Кел'тар смотрел. Не двигался.

Часть его – старая, племенная, воспитанная на историях о кровной мести – говорила: правильно. Пусть страдает. Как страдали наши.

Часть его – новая, та, что слушала слова Та'рена о единстве, о том, что месть – яд – говорила: это не бой. Это мучение беспомощного. Это…

Что? Неправильно? Но разве сяхерон не мучили пленных? Разве они не жгли детей, не спиливали священные деревья, не оскверняли На'вирэ?

Они начали. Народ отвечает.

Вей'кан вытащил нож из ладони. Кровь текла ручьём. Приставил лезвие к другой руке.

– Сколько пальцев можно отрезать, прежде чем они потеряют сознание? – спросил он, словно рассуждал о погоде. – У нас – четыре на руку. У них пять. Больше запас.

Сяхерон хрипел. Слова кончились. Остались только животные звуки – стоны, всхлипы, прерывистое дыхание.

– Хватит, – сказал Кел'тар.

Вей'кан обернулся:

– Что?

– Хватит. – Кел'тар встал. – Ты прав: они чувствуют боль, как мы. Узнали. Достаточно.

– Ещё не узнали, сколько выдержат до смерти. – Вей'кан усмехнулся. – Наши воины выдерживают ка'ратэ – Испытание Огнём – пятнадцать вдохов, прежде чем упасть без сознания. Хранители-Пепла выдерживают двадцать. Сяхерон? Может, три. Может, один. Слабые существа. Проверим.

Он приставил нож к плечу сяхерон – там, где мышца соединялась с костью. Начал резать медленно, методично. Не глубоко. Ровно настолько, чтобы причинять боль, но не убивать быстро.

Сяхерон кричал. Высоко. Пронзительно. Голос ломался, становился хриплым, потом снова взлетал в визг.

Кел'тар стоял. Смотрел. Нож тяжёлый в руке. Скальпы на поясе мокрые, липкие от крови.

Вей'кан работал сосредоточенно, с профессиональным интересом мясника, разделывающего тушу. Резал. Останавливался. Наблюдал реакцию. Резал дальше.

Сяхерон перестал кричать. Голос кончился. Остался только хрип – тихий, булькающий, прерывающийся. Тело дёргалось рефлекторно. Глаза закатились, показывая белки.

– Интересно, – пробормотал Вей'кан. – Сознание теряют быстрее нас. Но сердце бьётся сильно. Чувствую под пальцами. Живучие, как най'ви-тикран – древесные паразиты, что не умирают, пока не выпьют всю кровь.

Он вытер нож о серо-зелёную ткань сяхерон. Покрасневшая ткань стала почти чёрной.

– Добить?

Кел'тар смотрел на лицо сяхерон. Бледное до синевы. Рот открыт, губы шевелятся беззвучно. Слёзы высохли – не осталось влаги в теле.

Молодое лицо. Исказённое болью.

Лицо врага.

Лицо… кого-то.

Кел'тар вспомнил слова Та'рена, сказанные на совете кланов, когда Ша'кран призывал к единству:

"Сяхерон не животные. Не демоны. Они – народ. Чужой народ. Слабый телом, сильный инструментами. Они боятся смерти, как мы. Любят детей, как мы. Сражаются за выживание, как мы. Это не делает их правыми. Но делает их… понятными. Врага, которого понимаешь, можно победить. Врага, которого ненавидишь слепо, – нельзя."

Старейшины кланов тогда молчали. Некоторые кивали. Другие – как вождь Хранителей-Пепла – плевались, говорили, что Та'рен стал мягким, что На'вирэ не слушает больше.

Кел'тар тогда не знал, кому верить.

Сейчас, стоя над умирающим сяхерон, что хрипел тихо, захлёбываясь кровью, – он всё ещё не знал.

– Добить, – сказал он наконец. – Быстро. Он враг, но враг побеждённый. Мучение побеждённого – трусость.

Вей'кан посмотрел на него долго. Что-то промелькнуло в глазах – разочарование? Презрение? Усталость?

– Ты слишком слушаешь Та'рена, – сказал он ровно. – Мягкость не побеждает сяхерон. Страх побеждает.

– Страх мёртвых не учит живых, – ответил Кел'тар. – Если хочешь учить страхом – оставь одного в живых. Пусть расскажет остальным, что мы сделали. Это – просто месть. Бесполезная.

Вей'кан молчал. Потом медленно кивнул:

– Может, прав.

Наклонился над сяхерон. Приставил нож к горлу. Быстрый разрез. Фонтан крови – слабый, тело почти пустое. Хрип затих. Тело обмякло.

Вей'кан вытер нож о траву. Встал.

– Пойдём. Зул'кай ждёт.

Они вернулись к дороге. Тела сяхерон лежали там, где упали. Скальпированные. Пустые глаза смотрели в небо. Насекомые уже кружили, садились на раны, пили кровь.

На'вирэ возьмёт их. Переработает. Плоть станет удобрением для корней. Кости растворятся в земле. Души – если у сяхерон есть души – уйдут… куда? В пустоту? К своим богам? Или останутся здесь, потерянные, блуждающие, голодные?

Кел'тар не знал. Шаманы говорили, что только дети На'вирэ могут быть приняты Матерью после смерти. Сяхерон, не имеющие узоров, не могущие подключиться к корням – для них нет вечности. Только конец.

Может, поэтому они сражаются так отчаянно. Когда знаешь, что смерть – абсолютный конец, каждое мгновение жизни становится драгоценным.

Или страшным.

Зул'кай ждал у клетки с пленными. Рядом – Раш'ка, перевязавшая плечо, Шул'кай, Лу'ша. Воины собирали оружие сяхерон – цавол'ан, ножи, странные инструменты, назначение которых не ясно. Всё, что можно использовать или изучить.

– Нашли ещё одного, – доложил Вей'кан. – Умирающий. Добили.

Зул'кай кивнул:

– Хорошо. Больше никого?

– Нет.

– Тогда движемся. – Зул'кай посмотрел на небо. Солнце прошло половину пути к закату. – До лагеря Та'рена – три дня пути. Быстрым шагом, без остановок – два. Но с пленными…

Он посмотрел на клетку. Восемь Лесных Теней сидели молча, смотрели в землю. Старейшина шептал молитву. Девушка прижалась к одной из женщин – матери? Сестре?

– Пленные замедлят, – сказала Раш'ка. – Особенно если они истощены. Может, убить всё-таки? Проще.

Зул'кай покачал головой:

– Решение принято. Довезём. Живыми. Та'рен рассудит.

Он подошёл к клетке, открыл дверь:

– Выходите. Медленно. Руки за спинами. Попытка бежать – смерть. Попытка звать помощь – смерть. Понятно?

Пленные кивнули. Медленно, неуклюже – руки связаны, тела скованы от долгого сидения – вылезли из клетки. Восемь фигур, истощённых, грязных, но живых.

Шул'кай связал их верёвкой из лиан – одна длинная линия, восемь петель вокруг шей. Если один упадёт, остальные почувствуют. Если один попытается бежать, вся цепь остановится.

– Двигаемся, – приказал Зул'кай. – Быстро, пока свет есть. Тела сяхерон оставляем. Кай'ша и Тол'рен…

Он замолчал. Посмотрел на тела двух павших воинов, что лежали у края дороги, накрытые плащами из древесной коры.

– Несём с собой. Похороним у корней, как должно.

Шул'кай и Вей'кан подняли тело Кай'ша – лёгкое, пустое, словно душа, покинув, забрала с собой весь вес. Раш'ка и Лу'ша – тело Тол'рен.

Кел'тар подошёл к телу, что он убил ножом в начале боя. Сяхерон лежал на спине, глаза открыты, смотрят в небо. Скальп снят – розовая кость черепа блестит на солнце.

Присел. Закрыл глаза мёртвого ладонью – жест, который делают для своих, чтобы душа не видела пути назад и спокойно ушла к Матери.

Почему он сделал это для врага? Не знал.

Встал. Пошёл за остальными.

Отряд двинулся в джунгли – десять воинов, восемь пленных, двое мёртвых на плечах. Тени деревьев поглотили их. Дорога осталась позади – пустая, тихая, усеянная телами.

Кел'тар шёл последним. Оглянулся один раз.

Видел тела сяхерон. Видел кровь, впитывающуюся в красную землю. Видел, как корни ближайшего ра'кши медленно, почти незаметно, начинали шевелиться под поверхностью, тянулись к влаге, к плоти, к питательным веществам.

На'вирэ брала. Как всегда брала. Не задавая вопросов. Не различая своих и чужих после смерти. Для Матери все мёртвые равны – материал для жизни.

Может, в этом и была мудрость. Не в мести. Не в справедливости. Просто в круге: жизнь питает смерть, смерть питает жизнь.

Бесконечно.

Пока кто-то не разорвёт круг.

Сяхерон разрывали. Брали, не отдавая. Убивали деревья, не давая вырасти новым. Резали нейросеть На'вирэ, оставляя шрамы, что не заживут за тысячу зим.

Поэтому они должны умереть. Все.

Даже молодые. Даже те, что плачут, умирая. Даже те, чьи глаза полны страха.

Потому что если они останутся – круг разорвётся навсегда. И На'вирэ умрёт.

И народ умрёт вместе с ней.

Кел'тар отвернулся от дороги. Пошёл в тень деревьев, где ждали остальные.

Двадцать три скальпа на поясе тяжело били по бедру. Кровь высыхала, становилась жёсткой, как кора.

Сколько ещё нужно, чтобы чаша весов уравнялась?

Все. Все сяхерон.

Или все дети народа.

Одни должны умереть, чтобы другие жили.

Та'рен говорил, что есть третий путь. Путь мира. Путь, когда обе стороны находят баланс.

Но Кел'тар, идущий через джунгли, что светились в сумерках тысячью цветов биолюминесценции, мимо деревьев, что шептали боль через корни, мимо тел товарищей на плечах живых – не верил в третий путь.

Верил только в нож. В кровь. В месть.

И в то, что когда-нибудь – через луну, через год, через десять зим – он найдёт Ли'ару. Живую или мёртвую. Освободит или отомстит.

Это было всё, что удерживало его.

Всё остальное – боль, усталость, сомнения – он запер глубоко внутри, где даже На'вирэ не могла достать.

Как делают все воины, что сражаются слишком долго.