Читать книгу Пепел одинокого огня - - Страница 3

На следующий день он шел на работу медленнее, внимательно рассматривая все вокруг. Он наблюдал. Женщина шла с корзиной шёлка. Её движения были точны, как у робота. Она не моргала. Не улыбалась. Старик сидел у стены и смотрел вперед. Его губы едва шевелились, почти беззвучно. Кайло остановился и прислушался.

– … все не так – шептал старик – не так…

Потом он замолчал и пристально посмотрел на Кайло. Глаза были пустые. Старик встал и пошел дальше. Вот ребятишки играли в мяч под фонарем. Ни смеха, ни радости, не криков. Никаких эмоций.

Кайло остановился, почувствовав холод в груди. Будто все, что он увидел, было отрепетировано. Все движения людей четкие. Они идут на работу друг за другом, шаг в шаг, словно на параде.

Что это? Неужели это мир, в котором он существовал все это время.

Он вошел в фабрику. Сел за станок. Начал работу. Но теперь он видел. Шелк из душ. Каждая нить – это кто-то. Кто думал. Кто когда-то не согласился с происходящим вокруг. Кто, может быть, тоже однажды сказал: «Я не согласен».

Кайло взял ножницы, разрезал нить. Мгновенно удар. Не физический. Внутренний. Словно что-то ударило в висок. Метка на руке вспыхнула жаром. Голова закружилась. В ушах – голос. Он был не снаружи, а внутри. Тихий, но требовательный.

– Прекрати. Это не нужно!

Кайло замер. Голос звучал так, будто врач говорит пациенту: «Не трогай рану». Он отложил ножницы. В этот момент ткач понял, что этот голос принадлежит системе, коллективному сознанию. Тому, что держит всех в покое. И только он противостоял ему.

Кайло посмотрел на станок, на шелк, на свои руки. И впервые задал вопрос, не в слух, не на бумаге, а внутри: «Зачем?».

Зачем он ткет одеяние для тех, кто правит?

Зачем жить, если никто не смеется?

Зачем быть, если нельзя быть другим?

Вопрос повис в голове. Острый, как заноза под ногтем. И система попыталась его ударить. Метка пульсировала. Голос вернулся: «Ты устал. Отдохни. Завтра будет легче».

Кайло закрыл глаза, глубоко вздохнул.

– Нет, – прошептал он.

Тихо, ели слышно. Но это было его первое слово, которое он сказал против системы.

Когда он открыл глаза, на станке, там, где он отрезал нить, образовалась дыра. Маленькая, незаметная. Но она была. Он не починил ее.

***

Утро пришло как всегда, без света, без пения птиц, без предупреждения. Только метка на руке Кайло дрогнула, будто сердце, бьющееся в чужом теле, и он открыл глаза.

Он лежал неподвижно. Не потому что был уставшим, а потому что боялся пошевелиться. Боялся, что если он встанет, то что-то изменится. Что если он выйдет за дверь, то уже не сможет вернуться к тому, кем был вчера. Потому что вчера он стал другим.

Он сел, посмотрел в окно. На пепельный город за ним. Все было так же, но теперь он все воспринимал по-другому. Он вспомнил голос в голове: «Ты устал. Отдохни. Завтра будет легче». Но легче не стало, наоборот, стало тяжелее, потому что теперь он чувствовал тишину. Не как отсутствие звука, а как давление.

Он оделся. Медленно, будто проверяя каждое свое движение. Делает он это все по привычке, или потому что хочет? Он не знал ответ. На улице те же люди, те же движения, те же пустые глаза. Но теперь он замечал то, что раньше не видел.

Женщина у фонаря. Она протянула руку, словно хотела дотронуться до света. Пальцы задрожали, а потом опустились. Лицо было без эмоций. Ни тоски, ни желания, ни радости. Но рука дрожала.

Кайло прошел мимо, но в десяти шагах остановился. Оглянулся. Она стояла неподвижно, как статуя. Но ее грудь поднималась чаще, чем нужно для дыхания. Он хотел подойти, спросить: «Ты тоже чувствуешь?». Но слова застряли в горле. В их мире не было слова «чувствую». Не было слова «хочу». Было только действие без причины и целей. Как ветер, дующий в одну сторону, потому что всегда так дул.

Он дошел до фабрики, сел за станок, приступил к работе. Но его пальцы больше не двигались автоматически, теперь они будто задумывались. Каждое движение – как выбор. Каждая нить – воспоминание.

Кайло взял шелк. Черный, холодный. И вдруг образ. Не зрительный, не слуховой, а внутренний. Свет. Не искусственный, а настоящий. Яркий. Горячий. Он бил в глаза, грел кожу. Кайло закрыл глаза. Перед ним поле. Широкое. Золотое. Что-то колышется в нем. Трава? Пшеница? Он не знал. Но он знал, что это живое. И голос. Детский. Смеющийся.

Он открыл глаза. Станок. Фабрика. Сумерки. Никто не смеялся. Никогда. Сердце билось слишком быстро. Метка на руке пульсировала, как живая. Голос внутри снова: «Остановись. Это не твое. Это не настоящее».

– Это мое, – прошептал он.

Громче, чем хотел. Рядом сидела женщина – ткачиха. Она не обернулась, но ее руки на мгновение замерли. Потом продолжила работу. Но Кайло увидел. Это был не рефлекс, это был отклик. Он достал из кармана кусок бумаги, развернул. Прочитал: «Я помню свет. Я помню боль. Я не согласен.»

– Я тоже, – сказал он тихо. – Я тоже начинаю помнить.

Но что именно? Что такое свет? Что такое боль? Что значит «не согласен»? ОН попытался сформулировать. Нашел чернила и клочок шелка для записей. Написал «Что есть свет?». Посмотрел. Слова были странными. Они нарушали порядок. Он зачеркнул их. Попробовал снова «Почему мы не спрашиваем?». Еще хуже. Это было не просто нарушение, это был вызов.

Кайло спрятал шелк, сжал кулаки. И впервые почувствовал, что внутри что-то горит. Он понял, он больше не может быть тем, кем был. Но он ещё не знал, кем станет.