Читать книгу Теория одиночного мореплавателя - - Страница 4

Пункт 0

[0.0] В Крабе-барабанщике – великой книге Пьера Шёндёрффера о чести и море – авизо национального французского флота натыкается на крохотный парусник, которому, израненному страшной бурей, удается выбраться из непогоды, ложась в дрейфе под парусом. «А, мореплаватель-одиночка, – замечает инспектор по рыболовству, а затем добавляет: – Скоро из настоящих моряков только они и останутся…» Его начальник реагирует жестко и пренебрежительно: «Моряки, настоящие моряки, – это те, кто в море зарабатывает на жизнь, на хлеб насущный»[14].

[0.1] В море идут либо чтобы покинуть мир, очиститься от него, либо чтобы присоединить море к миру, довести мирозатворение моря до возможного предела.

Таково радикальное разграничение – отделение [départ][15] – моряков на два типа: согласно описанию человека моря, инспектора по рыболовству, и описанию его начальника, который прежде всего является человеком военным.

Разрывая понятие моряка надвое, разграничение высвобождает точку, исходя из которой оказывается возможным порывать с миром, раздирая саму его ткань, «от начала до конца, – пишет Лардро, – на всём протяжении, где глаз святого различит пунктир»[16]; оно учреждает одиночного мореплавателя как гностика, нулевую точку антифилософии.

[0.2] Отделенность одиночного моряка от мира, происходящая из одного его существования (онтологическое одиночество удваивается существованием в качестве одного и приспосабливается к нему), столь же проста и непосредственна, сколь комплексно и трудно то, что следует из его отделения, – если только, будучи возвращенными к своей иллюзорной простоте, эти следствия не обусловят ретроактивно разрыв, откуда они и происходят, совершая посредством махинации обратный захват самого разрыва миром.

Никакой спекулярности между простотой разрыва с миром и следствиями, что вытекают из отделения; иначе восторжествуют секулярность и мир, поглощающий то, что с ним порывает. Мир поглощает его: не просто изничтожает, но переваривает – стремится за его счет увековечить себя, подобно тому как это делает вопрос со своим ответом[17].

[0.3] Теория одиночного мореплавателя: для нее мореплаватель является одновременно объектом и субъектом, и в этом смысле теория не столь уж теоретична (нейтральна, безразлична, эпистемологична), сколь теористична[18] (вооружена, витальна, гностична), она есть то, что позволяет придерживаться нулевой точки, придавая той значение и роль аксиомы для упорядочивания множества теорем, чья комплексность есть поворот – метод в буквальном смысле этого [древнегреческого] слова – от простоты.

[0.4] Теоризм одиночного мореплавателя: если он и выносит что-то из моря, то только ничтожность [vide] светскостей, их аннигилированность [vidange] и ангелированную жизнь [vie d’ange][19], которая один за другим развязывает узлы, что цепляют и удерживают людей за мир, и которую одиночный мореплаватель изобретает для себя пункт за пунктом.

Пункт 1

[1.1] Радикальное есть то, что отвергает мир или общество людей; мирское, или светское, есть то, что отвергает человека или человеческое одиночество.

Радикализация, вырывание людей из мира, есть гуманизация; мирозатворение, приспособление людей к миру, есть реализация.

[1.2] Люди держатся за реальное, которое они выпускают из рук, приходя в мир; мир держится за реальность, выброшенную из реального и лишенную на него прав.

Реальное есть не столько человек, сколько меланхолия, обрекающая людей на радикальность; реальность же есть не столько мир, сколько спекулярная самодостаточность, чьи махинации обеспечивают его секулярность.

Меланхолия для людей и самодостаточная с(п)екулярность для мира суть то же, что божественность для Бога.

[1.3] Мирозатворению внутренне свойственно вампиризировать человека, проституировать человеческое одиночество, превращать людей в мирские ресурсы; радикализации же по ее существу свойственно наступать на мир, растворять его самодостаточность, возвращать людям их не-мирскую кладку [assiette], их независимость.

[1.4] Между чистыми фигурами светскости и радикализма вписывается ряд смесей, отличных по пропорциям, чьи две главные фигуры – мирская радикализация, вырывание людей из мира путем приспособления к ничто мира, к миру, сведенному не столько к небытию своей истины, сколько к истине своего небытия, и радикальное мирозатворение, приспособление людей к миру путем вырывания из этого мира во имя некоего другого мира (состоящего в преемстве и непрерывности с этим миром) или даже во имя мира иного или «совершенно иного» (состоящего в разрыве с этим миром).

[1.5] В плоскости идеологии мирозатворение приводит к консерватизму, радикальное мирозатворение ведет к прогрессивизму (к относительному или абсолютному в зависимости от того, ориентируется он на различие от сего мира в степени или на различие по природе), мирская радикализация – к нигилизму, а радикализация – к ангелизму. Эта четверица детерминирует четверицу, в которую входят философия, гипофилософия, контрфилософия, антифилософия[20].

[1.6] Антифилософия опирается на реальное, дабы приподнять и возмутить реальность, дать ей крылья: это ангелизм. Дающий ей рычаг или точку опоры для того, чтоб оторвать от мира – спасти от мира – клочья реальности и пункт за пунктом подвесить с(п)екулярное предприятие; ее ангелизм есть материализм.

[1.7] «Одиночка, – пишет Сен-Поль-Ру, – это существо, которое, всё еще будучи человеком, всё еще не есть Бог. Всё еще не Бог: это лишь вопрос времени, дело одного только сдерживания»[21]. Бог или, скорее, ангел в становлении: не человек от мира сего, а ничто человеческое человека, радикализированное; человек, чье ожидание в одиночестве есть наступление на мир.

Пункт 2

[2.1] Первое, что нужно сделать, – это нарушить молчание. Не потому, что речь предпочтительнее[22], а потому, что только у нее имеется шанс, при условии соблюдения ряда жестких условий, сохранить существенное, а именно молчание. И одиночество. Они выражаются друг через друга так же, как это делают речь и мир.

[2.2] Молчание и одиночество для болтунов, чьи махинации и создают мир на потребу их интриганству, недопустимы, поскольку они «придают обыденным вещам красоту, выходящую за пределы выносимого»[23]. Молчание и одиночество – из-за них и из-за поиска их регулярности я на сороковом году жизни вернулся на лодку и в окрестности Бретани[24], вернулся к их двойной конечности, открытой для реальной бесконечности, покинув Париж и оставив за собой воображаемую бесконечность мирских возможностей.

[2.3] Покинув Париж, этот интенсивный очаг светскости[25], я удалился от мира. (Повернуться к миру спиной в самом расцвете лет – жест, казалось бы, внушающий уважение. Но в данном случае он не значит великого отказа, нет и речи о жертвовании карьерой, к примеру; мир, надо сказать, никогда не оказывал мне особо теплого приема[26]; не будучи жертвой чего бы то ни было, я всегда ощущал в нем себя неуютно, эксцессом, не на своем месте.)

[2.4] Удалившись в крайнюю точку себя, расположившись в отдалении от мира, разобравшись с привязанностями и аффективными недоразумениями, вялое продлевание которых граничит с малодушием, владея только лодкой и кипами книг, собранных на берегу[27], далеко, а затем рядом, в Бретани, я получил то, чего хотел: дни и дни, дни несчетные, но складывающиеся в годы, дни наедине с морем.

[2.5] Как вокруг меня, так и внутри смолк гул мира; от светскости нашлось противоядие.

Будучи наедине с морем, всецело сведенный к строгой конечности своего судна, сопровождаемой конечностью Бретани, где свет дрожит и заставляет дрожать, где дышится лучше, чем где бы то ни было, этой земли, которая вдохновляет на то, чтобы выдохнуть в море, лицом к заходящему солнцу и сильным западным ветрам, конечностью этого крайне-западного края, где проявляет себя величие Запада, единственного, но колоссального, хранящего в себе бесконечность своей меланхолии, я начал жить, щадя слова, вровень с вещами.

[2.6] Из «занятого в деятельности плавания под парусом с жилой опорой», говоря надменным языком Французской федерации парусного спорта[28], из опытного мореплавателя-энтузиаста, но ходящего в море лишь по каникулам, хватающегося за любую возможность обогащения морского curriculum vitae и накопления лет стажа (чтоб потом ими хвастаться, конечно), я превратился в просто-напросто моряка, в моряка субъективированного.

[2.7] «Я создал вокруг себя вакуум, – говорит капитан супертанкера Марко Сильвестри (в исполнении Венсана Линдона) в фильме Клер Дени Славные ублюдки. – Для этого и существует флот»[29].

Я превратился в моряка, который, будучи наедине с морем, делает из мира вакуум. Очищает от мира атмосферу вокруг себя и внутри себя.

[2.8] Среди пользователей моря, как мы отныне, кажется, должны их называть, мало моряков в радикальном смысле слова. Профессионалы ли, любители ли они, большинство из них выходят на воду для извлечения некой пользы или выгоды, будь то торговля, эксплуатация ресурсов, завоевание спортивных наград или даже испытание себя перед лучшим возвращением в мир. Всё это светские люди моря.

Водораздел-магистраль проходит между теми, кто пользуется морем, и теми, кто пользуется мореходством.

Светские люди моря соотносят море с тем миром, к которому относятся они сами, а моряки – с радикалом человечества, чьим зеркалом служит море.

[2.9] Постоянно находясь на воде, не покидая лодку более чем на несколько часов (в конечном счете за первые пять лет набралось всего пять ночей), почти не пересекаясь с толпами людей, я устроился в четырех уголках каюты на открытом море так, как устраиваются в аристократических родословных. С тех пор плавал я уже не потому, что хождение под парусом что-то добавляло к моей жизни, а потому, что это и была моя жизнь: если и не лучшая, то как минимум неплохая.

13

Elléouët Y. Falc’hun. P.: Gallimard, 1976. P. 66. Falc’hun и Livre des rois de Bretagne (P.: Gallimard, 1974 – это блестящий диптих бретонского гнозиса, гнозиса без спасения.

14

Schoendoerffer P. Le Crabe-tambour. P.: Grasset, 1976. P. 295–297.

15

* Франц. départ обыкновенно означает отъезд или, в контексте работы Греле, отплытие, глагол же départir означает разделение, распределение, раздачу. На этой двусмысленности и играет здесь Греле. – Примеч. науч. ред.

16

Lardreau G. La Mort de Joseph Staline. Bouffonnerie philosophique. P.: Grasset, 1978. P. 85[152].

17

Вопрос требует ответа, который, не кладя ему конец, не заставляя его исчезнуть, как это бывает с решением проблемы, является его смещением и перезапуском. Он переваривает ответ, делая пищей своей вечности, причем перезапуск происходит без конца: без какого бы то ни было назначенного срока или телеологии – кроме той, что позволяет вопросу длиться вечно. Обращение к вопросу здесь, следовательно, не столько дает наглядную метафору для с(п)екулярности, сколько задает центральный оператор режима мышления, которое творит мир под властью принципа достаточной с(п)екулярности, а именно философии или того, что занимает ее место.

18

Понятие теоризма я выдвинул в работе Пролегомены к восстанию как теоризму (диссертация для DEA Философия и город, Университет Париж–Нантер, 1996. Недостаток у него лишь один – эта омофония [теории и терроризма] плохо срабатывает в английском; почти нетронутая до того, как я ею воспользовался (Trésor de la langue française[153] приводит два случая, причем робких, ее употребления, а именно у Шатобриана и де Виньи), вот уже четверть века она проходит красной нитью через мое путешествие.

Однако нить эта неоднородна. Вероятно, следует различать два периода теоризма, стыком между которыми является 2006/07 учебный год. Теоризм первого вида, который можно было бы обозначить как «теоризм I», заставляет меня отказаться от судоходства [в 1996 году]; теоризм на второй лад, новая волна, так сказать, «теоризм II», заставил меня снова ходить под парусом. «Цель состоит в том, – писал я в 2011 году, – чтобы продолжить мою работу другими средствами, теми, которые дает мне круизное парусное судно, учрежденное в качестве тела или органона теории» (онлайн, сайт les Éditions Matière).

19

* Начало целой серии проходящих через всю книгу Греле словесных игр на созвучиях, основанных на словосочетании vie d’ange – «жизнь ангела, ангельская жизнь». Vide – букв. «пустота», vidange – букв. «вывоз нечистот, опорожнение». Здесь и далее мы стараемся – везде, где это возможно, – передать игры Греле доступными в русском языке созвучиями. – Примеч. науч. ред.

20

12.a) Три плана или, точнее, три неровные, неравномерные поверхности, каждая из которых поддерживает четырехгранник, наложены здесь друг на друга, переплетаются посредством впадин и выступов в игре жестких детерминаций, в промежутках между уровнями и в пределах одного уровня, каждый четырехгранник ориентирован в соответствии со своим четвертым термином и термин за термином соотносится с другими четверицами. К этому триплету четвериц (мирозатворение, радикальное мирозатворение, мирская радикализация и радикализация; философия, гипофилософия, контрфилософия и антифилософия; консерватизм, прогрессивизм, нигилизм и ангелизм) можно прибавить по меньшей мере еще четвертый уровень, подпорку четырехгранника из теоретизма, туризма, терроризма – или, скорее, террор(ет)изма – и теоризма. Только третья из четвериц получила обозначение, за неимением проясняющих категорий, которыми можно было бы обозначить остальные. (И опять же: категория идеологии куда меньше проливает свет на собственное содержание, чем само ее содержание проливает свет на категорию идеологии, так что она не сводится к подчиненному и иллюзорному способу мышления.)

12.b) В противоположность четверице «теоризма I», четверица «теоризма II» не признает обоснованной не-философию. Это связано, однако, не столько с теоризмом, сколько со становлением самой не-философии, которая прошла путь от открытия и исследования нового континента мысли под гениальным и напористым импульсом Франсуа Ларюэля до кристаллизации в качестве сугубо личного его труда – работы с систематическим измерением, которая в итоге стала «не-стандартной философией», иными словами, просто-напросто философией. Что такое не-философия в четверице философии, гипофилософии, контрфилософии и антифилософии? Вовсе не лишний термин, а, скорее, то, что играло каждую из ролей, занимало все места в череде ее последовательностей, tour de force, который организует уже не столько Реформу философии вообще, сколько одну из реформированных философий, и находит завершение в Тетралогосе: опере философий, окончательно превращаясь в становление-безделушкой мышления[154].

21

Saint-Pol-Roux. Litanies de la solitude // La Besace du solitaire / éds. J. Goorma, A. Whyte. Mortemart: Rougerie, 2000. P. 51.

22

«Нет ничего более недостойного, убеждаюсь я с возрастом, чем высокочтимое достоинство мутизма», – заявил Жан-Клод Мильнер в начале новой книги, призванной оправдать его существование (Milner J. -C. L’Universel en éclats. Lagrasse: Verdier, 2014. P. 9. В этом вопросе, как и в других, я нахожусь в полной оппозиции к автору, который долгое время выступал для меня непогрешимым проводником в направлении радикальности, на которую он сам едва ли отваживался, но подступы к которой расчищал как никто другой.

23

«Молчание и одиночество убивали его, делая всё обыденное слишком прекрасным, чтобы душа это вынесла», – как писал Кен Косгроув, взяв псевдоним Дейв Алгонквин, под конец пятого эпизода пятого сезона сериала Безумцы (Мэттью Вайнер, США, 2007–2015.

24

Ксавье Граллю тоже было 40, когда он покинул Париж и поселился в Бретани. Данное совпадение кажется мне значительным. Дело не в том, что эта пора, «половина земной жизни», побуждает людей подводить итоги и вносить изменения в свою жизнь, дабы как можно лучше использовать оставшееся время: подобное управленческое и туристическое видение человеческих дел, жалкое и к тому же ложное, не было присуще ни Граллю, ни мне. Более радикально то обстоятельство, что мне потребовалось 40 лет, чтобы начать жить. В молодости, если ты не болван, ты в основном хочешь умереть. Как там в старости, я еще не знаю. С тех пор, как мне стукнуло 40, я живу. Мы с Граллем не управляем своей жизнью, но мы вступили в отношения с жизнью (подобно тому, как Сен-Жюст говорит об отношениях со справедливостью или Сильвен Лазарюс – об отношениях с реальным). И несомненно, именно в этой области в поле современности существует разделяемая разными людьми субъективная структура.

25

В поддержку утверждения, которое само по себе очень хорошо себя зарекомендовало, текущие события напоминают мне слова, сказанные Виктором Гюго по возвращении из изгнания 5 сентября 1870 года (эта речь затем была вновь произнесена 10 января 2016 года во время официальной церемонии почтения памяти жертв парижских убийств в январе и ноябре 2015 года): «Спасти Париж – значит больше, чем спасти Францию; это значит – спасти весь мир. Париж – это центр человечества. Париж – священный город. Кто нападает на Париж, угрожает всему человеческому роду. Париж – столица цивилизации, а цивилизация – не королевство и не империя, цивилизация – это весь род человеческий, его прошлое и его будущее. Знаете ли вы, почему Париж – город цивилизации? Потому что он – город революции»[155].

26

Прием людей миром – важнейший вопрос. Это не роскошь и не добродетель. Действительно, что же такое есть мир, если не общий поток мирозатворения людей? Будучи не чем иным, как превращением людей в агентов увековечивания собственного мирозатворничества через с(п)екулярный дублет творения и размножения, самое меньшее, что может сделать мир для себя, в своих интересах, – это оказать людям прием, подготовить для них местечко. Прием миром людей – не «милость», оказанная им в порядке исключения из общего правила, правила исключений; скорее, таково необходимое следствие его грандиозного принципа, без которого он бы сам на себя обрушился подобно суфле. Мир не «способен» на гостеприимный прием, он гостеприимен насквозь.

Так что же означает для мира оказывать людям теплый прием? Позволить человеку развиваться на полную катушку, процветать настолько всесторонне, насколько возможно, во всех измерениях. Религии, философии и учения о правах человека создали для этого все условия. И именно так живет мир. Развитие людей – а именно приспособление, накопление, реализация – и есть само мирозатворение. А «ничто человеческое» ему чуждо: это мир, не что иное, как мир, живет – переживает сам себя – за счет того, что человек живет как можно более полноценной жизнью («счастье» – вот главная светская категория). Когда мир замедляет теплый прием людей, то тормозит свое развитие вплоть до самоутопления. И всё же именно этот путь почти всегда избирается миром, который столь часто работает на свое собственное потопление.

Как правило, эти локальные пробоины, затапливающие мир, далее компенсируются в других местах. Стратегическая победа есть подспудное принятие ряда тактических поражений. Необходимо удерживать стратегическую перспективу, в чем, очевидно, состояла роль Церкви на Западе на протяжении последнего тысячелетия. После промышленной революции с ее неконтролируемыми последствиями, несмотря на успешное создание в течение нескольких десятилетий неограниченного среднего класса, сомнительно, что мир глобализации не находится на пути к глобальному самоуничтожению. Люди существуют радикально лишь для того, чтобы защищать себя от мира. Это уже довольно сложно. Нам нужны (и здесь я забегаю вперед) институции, которые всегда хрупки, устройства независимости – таков, к примеру, корабль, – с тем, чтобы сделать невыносимое для жизни выносимым. Но что может означать отрекаться от мира, когда мир, в свою очередь и своим особым способом, сам от себя отрекается? Быть может, слова из Дневника Кафки – «В борьбе между тобой и миром встань на сторону мира»[156], – находят здесь свое самое полное применение.

27

Моя библиотека, несомненно, единственное, по чему я скучаю в своей жизни на суше. Порой я остро чувствую ее нехватку, будь то для поддержки незавершенной работы или из-за возможности заглядывать то в одну, то в другую книгу, плодотворность которой уже не нужно доказывать. Но не сказать, будто я совсем обделен. Помимо довольно обширной электронной библиотеки, которая бесценна и в качестве альтернативы физической библиотеке, и как дополнение к ней – возможности инструментов для изучения уже знакомого текста не имеют себе равных, – у меня есть и бортовая библиотека. Сколь бы стесненной и недоступной она ни была (поскольку книги, упакованные в полиэтиленовые пакеты для защиты от сырости, при помощи обувного рожка втискиваются в коробки или седельные сумки, которые сами, в свою очередь, втискиваются в ящики под сиденьями или за спинками скамеек), она всё же содержит несколько сотен томов. И я адаптирую ее состав, обмениваясь со своей основной библиотекой.

28

Жаргон ФФПС, Французской федерации парусного спорта (FFV, Fédération Française de voile), этот соответствующий ничтожности мышления отвратительный язык, который соткан из педагогики с решительно десубъективированными и десубъективизирующими психо-социологическими источниками, оказался пучиной, в которой на рубеже 1990-х утонула душа школы Les Glénans (душа, о да, именно душа!). В то время, пройдя федеральную квалификацию как тренер инструкторов по яхтингу, я наблюдал это утопание школы вблизи, полагая, что сумею его предотвратить с помощью имеющихся средств – тех, которые я начинал создавать для себя, и тех, которые прежде всего скрывались в мышлении-Glénans или в том, что казалось мне чем-то около того.

29

Славные ублюдки, реж. Клэр Дени, Франция, 2013.