Читать книгу Эстетика войны. Как война превратилась в вид искусства - - Страница 4

В первый раз Уотсон погиб, находясь на пологом холме в окружении покрытых туманом гор. Дело было в октябре 2009 года. Уотсон и его сослуживцы из разведвзвода 1‑го танкового батальона морской пехоты США передвигались на бронемашине HMMWV по пустынной местности. Несколькими минутами ранее танк, находившийся где-то впереди, был подбит с вертолета, и разведчики ожидали жестокого столкновения с противником. Свернув с асфальтированной дороги, проходившей через долину, машина направилась вверх по холму. Когда они добрались до его вершины, на обратном скате под пасмурным небом обнаружилось множество повстанцев, которые почти сразу открыли огонь. Стрелок Уотсон ответил огнем из турели на верху бронемашины. Когда дым от его беглых трескучих очередей начал рассеиваться, стало понятно, что противник был полностью ликвидирован. Но вдруг вдали, на другой стороне дороги, появились еще два повстанца. Оба они были незамедлительно уничтожены огнем другой бронемашины слева от Уотсона. Однако, как он вскоре поймет, опасность еще не миновала. Пулеметная турель обеспечивала определенную защиту, но на простреливаемой местности Уотсон оставался чрезвычайно уязвим. Один за другим щелкнули два сухих, едва слышных звука – второй из этих выстрелов поразил Уотсона, повалив его на землю. Он погиб на месте. Но это был не конец – в тот день он мог умереть еще не раз.

Уотсон участвовал в тренировочном мероприятии с использованием учебной платформы-симулятора Virtual Battle Space 2 (VBS2) («Виртуальное боевое пространство – 2»). Задача тренинга заключалась в том, чтобы военнослужащие получили виртуальный опыт боевых действий с полным эффектом присутствия еще до того, как окажутся в реальном сражении. На базе Корпуса морской пехоты в Твентинайн-Палмс (Калифорния) Уотсону совершенно ничего не угрожало: в Центре моделирования боевых действий он отрабатывал маршруты перемещения на виртуальной местности, сконструированной на основании актуальных картографических данных из потенциальной зоны боевых действий. Эта «серьезная игра»6 погружала Уотсона и его товарищей в полувоображаемый-полуреальный мир, в котором военнослужащим разведвзвода 1‑го танкового батальона предстояло вступить в цепочку ментальных взаимодействий с игровыми ситуациями, смоделированными в системе VBS2.

Описанная выше сцена – чрезвычайно драматичная, но при этом не содержащая никаких реальных событий – представлена в одной из художественных инсталляций немецкого документалиста Харуна Фароки. Первый показ серии его видео-арта «Серьезные игры I–IV» состоялся в 2010 году на биеннале в Сан-Паулу, и теперь ее можно увидеть в художественных галереях по всему миру. В этой работе, демонстрация которой происходит на четырех отдельных экранах, исследуется сложный механизм, формирующий и организующий подобные симуляции. Пока Уотсон и его сослуживцы участвуют в игре, инструктор одновременно конструирует виртуальный мир, в котором они перемещаются, и создает угрозы у них на пути. Зритель наблюдает, как инструктор несколькими щелчками мыши выбирает из выпадающего меню различные типы взрывных устройств, возможных противников и размещает их в ключевых локациях. В первой инсталляции, называющейся «Гибель Уотсона», Фароки демонстрирует, как это создание мира войны, с его воображаемыми объектами и потенциальными событиями, в конечном итоге приводит к фатальному исходу – выстрелам, после которых Уотсон временно выбывает из игры. Сам Уотсон, наблюдая за собственной виртуальной смертью на экране, отодвигается от ноутбука, на котором идет игра, и раздраженно вздыхает.

«Смерть» Уотсона имеет непосредственное отношение к тому комплексу институтов, технологий и представлений, которые стали решающим образом определять облик военных действий в XXI веке. В последние десятилетия война совершенно неотделима от разнообразных воображаемых миров: симуляций, виртуальных сценариев, серьезных игр и синтетических обучающих сред, благодаря которым между разными относящимися к войне сферами возникли причудливые «туннели», пересечения и сцепления. Реальные боевые операции, воображаемые миры и эстетические репрезентации сплелись в своеобразные гибридные структуры, в которых происходят слияние и смешение разных модальностей. Только в одной описанной выше короткой сцене Уотсон одновременно умирает несколькими способами: чисто воображаемая смерть в игре на экране, продемонстрированный «серьезной игрой» возможный сценарий его гибели в реальном бою и эстетическая смерть в арт-инсталляции Фароки – произведении искусства, которое подчеркивает парадоксальный характер всей ситуации, изображая Уотсона одновременно мертвым и живым.

Странное пересечение войны со сферами воображаемого, виртуального и художественного оказывается не менее причудливым, если перейти от медиа и технологий к идеям. В последнее время военные теоретики, осмысляя природу современной войны, все чаще используют язык искусства и эстетики. Креативность, воображение, артистизм и даже гений – все эти слова вошли в моду в военных кругах в качестве новых способов совладать со сложностями глобальной войны XXI века, и солдатам сообщается, что для успеха в бою им нужно научиться раскрытию своего творческого потенциала. В 2008–2009 годах, во время войн в Афганистане и Ираке, этим идеям вынесло одобрительный вердикт высшее командование Вооруженных сил США, когда генерал Джеймс Норман Мэттис выпустил два меморандума, которые санкционировали переход к новому американскому пониманию войны7. Как утверждал Мэттис, в условиях чрезвычайной изменчивости, неопределенности, сложности и двусмысленности (на военном жаргоне – в условиях высокой степени VUCA8) прежние концепции военной доктрины, такие как операции, базирующиеся на достижении эффектов (ОБДЭ)9, или всесторонняя оценка оперативной обстановки (ВООО), больше не работают. Разработанные применительно к военной картине мира, где большую роль играют относительно четкие причинно-следственные связи и присутствует высокая степень предсказуемости, эти традиционные идеи больше не представлялись ценными указаниями к действию в сложных условиях современных нелинейных боевых действий. Вместо этого Мэттис с упором на «творческое воображение» выдвинул на первый план ряд концепций, позаимствованных из сферы искусства, после чего такие эстетические термины, как произведения искусства, художники, артистизм, интуиция, креативность и творческое воображение, перекочевали в полевые уставы, доктринальные документы, военную теорию и учебные материалы в военных академиях. Иными словами, в дискурсе войны, используемом самими военными, в качестве идеала для современного солдата была принята и получила активное продвижение фигура деятеля искусства.

Эстетика войны

Инсталляция Фароки «Серьезные игры» и меморандумы Мэттиса о творческом воображении демонстрируют, как в современной войне смешиваются две области и сферы опыта, которые в общепринятом представлении считаются совершенно отдельными друг от друга, – боевые действия и эстетика. Традиционным предметом философской эстетики является природа произведений искусства – их композиция, правила, природа и смысл, а также субъективный опыт читателей, зрителей или слушателей. Какова функция произведения искусства? Каковы параметры реалистичности изображенного? Как мы воспринимаем спектакль? Что позволяет называть картину прекрасной или возвышенной? Наконец, по каким эстетическим категориям мы оцениваем произведение искусства? Эти вопросы составляют суть эстетических дискуссий от Платона и Аристотеля, Канта и Шиллера до Джона Дьюи и Сианны Нгаи10.

Однако содержание самого термина «эстетика» является размытым. Сегодня он используется самыми разными способами как в пределах, так и поверх таких сфер, как литературоведение и культурология, музыковедение, философия, архитектура и т. д., а единое мнение относительно его базовых определений практически отсутствует. В расхожих представлениях «эстетика» зачастую смутно ассоциируется с красотой и, возможно, искусством, причем у этого понятия еще и сохраняется достаточный престиж для того, чтобы с его помощью продавать все что угодно – от одежды до автомобилей. Однако в последние годы в нескольких академических дисциплинах стало преобладать особое понимание эстетики – одновременно новое и старое, выходящее за пределы традиционного помещения эстетики в рамки искусства. В этом смысле, отсылающем к греческой этимологии (aesthesis – «чувственность» и «восприятие»), понятие «эстетика» обозначает формы чувственности, которые составляют как совместный опыт общего для нас мира, так и репрезентации, явленные в произведениях искусства. Фундамент для такого понимания эстетики можно проследить вплоть до сочинений Александра Баумгартена, основоположника философской эстетики как науки о чувственности, однако наиболее значительное развитие оно получило в последнее время в работах Жака Рансьера. Переориентируя – в обоих указанных выше смыслах – эстетику в направлении форм распределения чувственного и отношений в этой сфере, Рансьер также приводит эстетику в тесный контакт с политическим и социальным. Если у нас на глазах действительно происходит «эстетический поворот» либо если эстетика утверждается в качестве «новой интеллектуальной основы» для многочисленных дисциплин, как полагал Марк Фостер Гейдж, то все это подразумевает отступление от ее традиционной связи с категорией прекрасного11. Вопреки неутилитарному чистому эстетизму, который вслед за Оскаром Уайльдом провозглашает, что «любое искусство совершенно бесполезно», в XXI веке эстетика выходит из зоны созерцательного комфорта, сталкиваясь с напряженностью и конфликтами нашей коллективной и политической экзистенции.

Эти трансформации уже открыли новые возможности. Искусство – феномен, реорганизующий наше восприятие социальных отношений, создающий пространство для большего количества мнений на публичной сцене и делающий видимым нечто вытесненное на обочину коллективного поля зрения, – стало рассматриваться как спор, как эстетическое вмешательство в политическую дискуссию. Однако эта предполагаемая сила эстетики может быть перевернута с ног на голову – иными словами, тот потенциал, который находит в эстетике Рансьер, мыслитель освобождения и инакомыслия, также может быть поглощен иными целями и перенаправлен на их достижение либо включен в иные логические схемы. Эстетика – и в качестве сокровищницы теоретических концепций, и как производство и организация форм чувственности – в последнее время действительно приобрела ключевое место в армиях западных стран. В этих армиях сложившимся эстетическим категориям задается новое назначение, на уровне теории пропагандируется творческое насилие, а также создаются жизнеподобные цифровые имитации войны, которые форматируют перцептивный аппарат солдат и все больше вписываются в реальные боевые операции, – тем самым западные военные превращают эстетику в мощный инструмент ведения войны. Подчинив эстетику логике оптимизации, военные институты вовлекли ее в решение своей задачи – вообразить лучшую войну из всех возможных и внедрить ее в сознание как факт опыта еще до того, как она состоится в реальности. Таким образом, вооруженные силы стали агентом ряда наиболее радикальных экспериментов в современной эстетике, неожиданно выступив в качестве некоего авангарда, где эстетическое и военное значение последнего слова слились в ударную силу – производства войны, управления войной и осмысления войны. Процесс этого слияния, продукты, которые он порождает, и идеи, которые им управляют, я и объединяю в рамках понятия «эстетика войны».

Сколь бы странно и жутко это ни звучало, все это не является чем-то новым. История о том, как солдат Уотсон умирает несколько раз, и «творческое воображение» генерала Мэттиса не только дают возможность прикоснуться к самой сути современной эстетики войны – в них еще и присутствует оптика, позволяющая увидеть гораздо более протяженные во времени сюжеты. Дело в том, что слияние войны и эстетики в военных институтах XXI века – это всего лишь сегодняшний этап развития и углубления процесса, истоки которого обнаруживаются за несколько столетий до наших дней. Возникновение эстетики войны – если рассматривать ее и как технологический артефакт, и как идею в рамках военной теории – относится к концу XVIII – началу XIX века, когда были изобретены современные военные игры, а война впервые получила устойчивое теоретическое осмысление в качестве вида искусства. Этот период ознаменовал решительный отход от предшествующего, домодерного инструментария военных медиа и идей, при помощи которых осуществлялось управление боевыми действиями от Античности до раннего Нового времени. Поэтому для понимания того, как эстетика войны возникла и развивалась, какие этические проблемы с ней связаны, требуется глубокая историческая перспектива.

С этой целью в первой главе книги мы отправимся в далекое прошлое, обратившись к одному из важнейших военных медиа, существовавших в домодерную эпоху, – небесным сферам. Астрология была принципиальным фактором, более двух тысячелетий определявшим ведение военных действий. Военачальники полагались на воображаемые сценарии будущего, которое разрабатывали астрологи при помощи астролябий, гороскопов и карт звездного неба. В то же время вокруг этих так называемых медиа контингентности, служивших для обращения с неопределенным будущим и руководства в принятии военных решений, шли горячие споры. Знаменитая дискуссия между Иоганном Кеплером и верховным главнокомандующим Священной Римской империи Альбрехтом фон Валленштейном демонстрирует имевшиеся разногласия по поводу масштаба и предсказательной силы подобных проективных имаджинариев12 и медиа, задающих их форму. В качестве отправной точки главы 1 выступает военная драма Фридриха Шиллера «Валленштейн» – обратившись к ней, мы рассмотрим расцвет и упадок астрологических военных медиа, наряду с появлением в XVIII веке ряда идей философской эстетики, которые фактически отделили сферу искусства от любых практических пересечений с войной. Согласно знаменитой и не отличающейся особой элегантностью формулировке Иммануила Канта, природа искусства заключается в том, что оно являет собой «целесообразность без цели» и не имеет практической пользы за пределами собственно художественной сферы.

Но на фоне этой работы теоретиков и философов высокого искусства, которые стремились отгородить эстетику в качестве самодостаточной, автономной сферы, несколько военных мыслителей разработали собственный самодостаточный артефакт с воображаемыми сценариями и проекциями возможного будущего, служащий практической цели ведения и оптимизации боевых действий, а именно военную игру. Ее изобретатели, перенося основополагающие идеи эстетики в военную сферу, стремились объединить творческое начало, игру, чувственное восприятие, когнитивную и эмоциональную интерпелляции13 в некий автономный артефакт, самодовлеющий воображаемый мир, который позволял разработать, протестировать и реализовать optimum bellum – лучшую из возможных войн. К этим начинаниям по внедрению эстетических концепций и объектов в военную сферу мы обратимся в главе 2. Именно благодаря этим усилиям и, на первый взгляд, причудливым изобретениям и состоялось появление эстетики войны, которая сегодня приобрела новые формы благодаря возможностям современных цифровых технологий.

В главе 3 мы увидим, как на переднем крае новой операциональной эстетики оказались военные разработчики и дизайнеры. Операциональная эстетика разрушает стены, которые представители философской эстетики пытались воздвигнуть между искусством и ремеслом, автономией и утилитарностью, воображаемым и реальным, – и тем самым ликвидирует различия между ними. Новые артефактные военные миры, расположенные точно на границе между войной и эстетикой, объединяют их, представляя собой некий лиминальный – пороговый – феномен. Они оказываются площадкой для демиургического производства войны, для изобретения и воплощения искусственных сценариев будущего в процессе сотворения мира войны.

Если в первых главах книги мы познакомимся с виртуальными военными мирами, порожденными старыми и новыми медиатехнологиями, то в дальнейшем мы попытаемся заглянуть непосредственно в голову военным. Во второй части книги будет рассмотрена провокационная идея из военной теории, согласно которой война – это вид искусства. Глава 4 посвящена истокам данного утверждения в работах Карла фон Клаузевица и Отто Августа Рюле фон Лилиенштерна. Эти теоретики не просто развивали старое представление о войне как прикладном искусстве, а не строгой науке, подчиняющейся законам (например, именно такая мысль проводится в неточном, но популярном английском переводе знаменитого древнекитайского военного трактата «Искусство войны», авторство которого обычно приписывается Сунь-Цзы)14. Напротив, Клаузевиц и Рюле фон Лилиенштерн рассматривают войну как полноправную эстетическую художественную форму – в их работах об эстетике и войне происходит перенос концепций из сферы искусства в область военного дела. Гений, артистизм, виртуозность, интуиция и творческое начало у этих теоретиков начинают ассоциироваться с военными в той же степени, что и с художниками. По сути, Клаузевиц и Рюле фон Лилиенштерн превращают офицеров и командиров в «военных художников», а саму войну – в «произведение искусства». Прослеживая развитие этой эстетической теории войны в XIX–XX веках, в этой же главе мы обратимся к эпистемологической и этической проблематике, связанной с трансформацией коллективного насилия в художественную форму.

Эта проблематика обретает еще большую актуальность в связи с возвращением в XXI веке восприятия войны сквозь призму эстетики. Вслед за генералом Мэттисом, взявшим на вооружение лексикон креативности, гениальности и виртуозности, появилось целое направление военных теоретиков, преподавателей и исследователей, которые продвигают данные идеи по всему миру, преподнося их как новый дискурс «военного дизайна». Этим дизайн-мышлением сегодня пронизаны вооруженные силы разных стран – Великобритании, Дании, Австралии, Канады и т. д. Современная военная мысль и организующая ее эстетическая рамка будут рассмотрены в главе 5. Военный дизайн, декларируемый в качестве способа решения проблем современной войны и управления ее сложной природой, вписывается в более глубокую историческую траекторию, выступая новейшим проявлением эстетической теории войны. Беря за образец фигуру свободного художника-гения, военный дизайн выдвигает представление об освобождающей самореализации и творческом военном миросозидании, которые придают войне ауру благородного, а то и желательного занятия.

Одним словом, в этой книге с позиции сегодняшнего дня рассматривается то, как военные разработчики и теоретики ставили себе на службу эстетические артефакты и концепции. Прослеживая ряд проявлений этого жутковатого и мрачного феномена в прошлом, мы постараемся выявить в представленных исторических примерах теоретический каркас, который может привести к более отчетливому пониманию воистину странного характера современной войны. Иначе говоря, взяться за эту книгу автора заставила уверенность в том, что из нашего жестокого прошлого действительно можно извлечь некоторые уроки, имеющие непосредственное отношение к нашему наполненному насилием настоящему и тому насилию, которое еще ждет нас в будущем.

***

«Эстетика войны» продолжает более масштабную серию исследований войны и ее роли в истории познания. В моей предыдущей книге «Империя случая: Наполеоновские войны и нарушение порядка вещей» (Anders Engberg-Pedersen, Empire of Chance: The Napoleonic Wars and the Disorder of Things, Harvard University Press, 2015) был представлен анализ трансформаций эпистемологии войны на фоне боевых действий массовых армий. Обзорная перспектива позволила мне проследить появление случайности как повсеместной проблемы в литературе, историографии, военной теории, играх и картографии в этот знаменательный исторический период. А в моей новой книге показано, как военные теоретики, литераторы, разработчики игр и картографы, пытаясь управлять хаосом и контингентностью15, в которых им виделась суть современной войны, изобретали новые формы репрезентации и новые модели знания, призванные справиться с неопределенностью. Кроме того, хотя война и рассматривается в книге как область знания, но при этом прослеживается основополагающая роль эстетики для военной науки и техники. Как в прошлом, так и сейчас область военного знания пронизана эстетическими артефактами и концепциями, которые придают войне характер одной из разновидностей искусства, а историческое рассмотрение рождения эстетики войны может представить в новом свете могущественные цифровые инструменты и идеи, которые формируют облик войны в наше время.

Для исследования подобного рода имеется немало ограничений. Во-первых, оно не претендует на исчерпывающее описание многообразных совпадений и пересечений войны и эстетики. Например, одна из таких весьма впечатляющих и хорошо задокументированных встреч произошла в начале XX века, когда художественный авангард превратил войну в двигатель радикально новой эстетики. Футурист Филиппо Томмазо Маринетти даже после столь бессмысленной массовой бойни, какой была Первая мировая война, по-прежнему страстно оспаривал утверждение, что война «антиэстетична». В своем манифесте 1935 года «Футуристическая эстетика войны» Маринетти утверждает, что к сфере прекрасного относятся огнеметы, противогазы, танки и даже вонь разлагающихся трупов, повторяя почти как заклинание фразу la guerra ha una sua bellezza [у войны есть собственная красота – ит.]. Переосмысливая и расширяя концепцию прекрасного, Маринетти стремился утвердить войну как подобающий и желанный объект для изображения в произведениях искусства16. Об этом символе веры Маринетти спустя год после выхода его манифеста размышлял Вальтер Беньямин в своем эссе «Произведение искусства в эпоху его технологической воспроизводимости». Не менее известная формулировка Беньямина гласит, что фашизм превращает политику в эстетическое зрелище – и этот процесс эстетизации способен привести лишь к войне. По мнению Беньямина, фашистская эстетизация политики реализует футуристический сценарий, поскольку превращает войну в абсолютное произведение искусства. Развязанная фашистами война, с точки зрения Беньямина, действительно становится «доведением принципа l’art pour l’art [искусство для искусства – фр.] до его логического завершения»17.

Концепция Маринетти, в которой эстетика ассоциируется с прекрасным, и рассуждение Беньямина об эстетизации политики представляют собой характерные воплощения целого поля исследований, к которому мы будем время от времени возвращаться. Однако в этой книге, посвященной милитаризации эстетики, я попытаюсь задать для эстетики иное направление, не основанное на ее традиционной связи с «прекрасным» и даже с искусством как таковым. Для этого нам потребуется инверсия точек зрения. Вместо того чтобы вопрошать в духе футуристов: «Каким образом война может быть востребована эстетикой?» – требуется поставить вопрос иначе: когда и каким образом эстетика оказалась востребована военными? Иными словами, в центре нашего исследования оказываются медиа и те концепции творческого создания миров, которые разрабатывались военными в качестве инструментов планирования, подготовки и ведения войны. Война является эстетическим феноменом не только потому, что ее, подобно Маринетти, можно отнести к категории прекрасного, но и потому, что военные институты задействуют эстетические объекты и эстетические концепции для подготовки солдат к войне, а также потому, что сам акт ведения войны оформляется как полноценная художественная дисциплина18.

Такой эстетический подход к военной сфере сам по себе представляет собой отступление от ряда доминирующих способов мышления. С начала нынешнего столетия литературоведы, киноведы и историки искусства выработали богатый инструментарий, позволяющий анализировать множественные способы влияния войны на отдельные художественные произведения. В качестве подобных примеров можно привести исследования, посвященные появлению особого эстетического языка модернистской живописи и скульптуры в ответ на Первую мировую войну или влиянию недавних войн в Ираке, Афганистане и Сирии на изобразительные модели, повсеместно присутствующие в литературных произведениях об этих событиях19. При таком подходе к артефактам культурного производства война обычно рассматривается как исходный фактор или сила, чьи зачастую разрушительные последствия в дальнейшем фиксируются и переосмысляются в произведениях искусства. Многие такие произведения заключают в себе представление о войне как исторической силе, и это неизбежно влияет на то, как она в них изображается.

Между тем другие исследователи рассматривали историю военных медиа и технологий репрезентации, прослеживая изменения военных игр, картографии и различных оптических приборов. Например, Поль Вирильо представил знаменитое описание истории «логистики восприятия» и пересечения методов визуализации, или, используя термин из одной его работы, «машин наблюдения», с военным целеуказанием. По мнению Вирильо, одновременное появление кинематографа и авиации ознаменовало поворотный момент, когда опосредованные изображения, создаваемые камерой, изменили характер военных действий, поскольку на смену непосредственному восприятию мира, охваченного войной, пришел мир образов20. Антуан Буске, один из последователей Вирильо, в своей недавней работе продемонстрировал еще более глубокую научно-техническую базу, лежащую в основании постепенного сближения восприятия и военного целеуказания21. Между тем теоретик медиа Фридрих Киттлер почти на всем протяжении своей деятельности утверждал, что война является движущей силой технологий: по его мнению, медиа и технологии, которые сегодня обеспечивают нашу гражданскую жизнь, представляют собой побочные продукты военных изобретений, а следовательно, обязаны своим существованием тем потребностям, которые возникают в ходе вооруженных конфликтов22. Кроме того, Киттлер рассматривает войну как одну из главных сил – если не самую главную, – задающих облик медиа и жизненных форм гражданского общества.

В совокупности эти начинания исследователей значительно обогатили наше понимание как эстетики, так и технологий войны. Однако общее разделение войны и эстетики на отдельные сферы и первенство, отдаваемое военным технологиям перед гражданскими, игнорируют те способы, которыми война, эстетика и технологии нередко пересекались и переплетались, образуя тесно связанные структуры, где творческая техно-эстетическая образность напрямую интегрируется в военное дело23. Художники долгое время воспринимались как запоздалые наблюдатели ужасов и разрушений войны, однако такое представление заслоняло тот факт, что возникающие в творческом воображении миры сами по себе выступают двигателями насилия и разрушения. В этой книге данное творческое измерение войны раскрывается в двойном проявлении: во-первых, в виде набора медиа и технологий, во-вторых, в эстетическом самоутверждении военных, когда они переосмысливают свои насильственные действия как креативную художественную форму. Иными словами, задача моей книги заключается в том, чтобы пролить свет на военную силу эстетики, то есть на ту преобразующую, операциональную силу, которую эстетические артефакты и концепции приобретают в момент подключения к военному аппарату24. К тому же это оказывает воздействие на проблемы, связанные с переходом войны в форму насильственного творчества. Этот последний пункт важен. В немецких медиаисследованиях давно обнаружилась одна неудобная истина: работы Фридриха Киттлера демонстрируют одержимость войной и ее медиа, которая иногда как будто выплескивается в фетишистское благоговение перед войной как движущей силой истории и активную пропаганду военных медиа и технологий25. Несмотря на то что военные медиа и идеи нередко преподносятся как закрытые системы, чья технологическая или концептуальная сложность вызывает восхищение, их логическое завершение и конечная цель находятся за пределами их самих – в мире насилия, вынужденного перемещения масс людей и жестокости. Даже абстрактный и зачастую невразумительный язык военной доктрины выступает инструментом силы, который напрямую трансформируется в увечье и смерть. Таким образом, обращение к теме эстетики войны требует тщательного баланса точек зрения. С одной стороны, мы говорим о том, что война обладает эстетическим измерением, которое попросту невозможно игнорировать и для понимания которого необходимо проследить его различные исторические проявления. Но в то же время нельзя забывать, что милитаризация эстетики имеет ряд ужасных и при этом непризнаваемых этических последствий. На заднем плане обнаруживается притаившийся эстетический марциализм, который способствует представлению о войне как эстетическом феномене.

Главная задача этой книги действительно заключается в том, чтобы темная сторона представления войны как вида искусства стала очевидной. Когда немецкий композитор Карлхайнц Штокхаузен сделал свое печально известное заявление о том, что теракты 11 сентября были «величайшим в истории произведением искусства», он, вполне возможно, имел в виду некую сатанинскую фигуру в личном художественном мифе о созидании и разрушении. В том же самом интервью он заверял, что это сатанинское произведение искусства, унесшее жизни тысяч людей, было явным преступлением26. Как бы то ни было, столь неосторожное высказывание вызвало моральный резонанс глобального масштаба, после чего композитор был вынужден принести публичные извинения. Между тем гораздо более распространенные и систематические попытки нынешних военных выдать войну за нечто художественное и творческое почти не встречают критики27. Этот куда более влиятельный дискурс, без лишнего шума процветающий за рамками публичного внимания, содержит неотъемлемое оправдание войны и формирует представление самих военных институтов о применении насилия. Моя книга является попыткой вывести этот дискурс на всеобщее обозрение и дополнить трезвую оценку исторических тенденций критическим взглядом на них со стороны. Исторический и теоретический подход к эстетике войны может стать первым шагом к преодолению фетишизации военных медиа и возведения войны в ранг искусства.

В подходе к заявленным темам я заимствую методологические инструменты у ряда мыслителей, применявших аналитический аппарат гуманитарных наук к проблематичным для современного общества темам. Например, Эяль Вейцман рассматривал архитектуру как стратегию оккупации и вычленял исторический фон и философские основания филантропии, преобладавшие в восприятии военных интервенций со времен холодной войны. В частности, я многое почерпнул из его анализа перформативной роли философских концепций в военных организационных структурах28. Еще одной работой, на которую опирается моя книга, является классическое исследование Элейн Скарри «Тело, пронизанное болью»29 – ценными для меня оказались размышления Скарри о «созидании и разрушении», дающие рельефное представление об особой природе сегодняшнего создания военных миров. В оценке того, какое воздействие оказывают медиа и технологии, а также стоящих за ними идеологических конструкций я иду за такими исследователями, как Ханс Бельтинг, Паси Вялиахо и Джонатан Крэри – они помещают конкретные объекты и изобретения в рамки более масштабных ассамбляжей событий, институтов и сил30. Например, Крэри указывает, что оптические медиа представляют собой «узловые точки, в которых философский, научный и эстетический дискурсы пересекаются с механическими техниками, институциональными запросами и социально-экономическими силами»31. Помещая военные медиа в более широкий контекст институтов, знаний и эстетики, я исследую не только формы создания военных миров, подразумеваемые в их конкретных конфигурациях, но и идущие вокруг них дискуссии. В связи с этим я обращаюсь к самым разнообразным текстам и материалам. Классические работы по философии и эстетической теории, включая труды Лейбница, Баумгартена, Канта и Шиллера, сопоставляются с рядом военных медиа – от домодерных гороскопов и первых военных игр до последних образцов цифровых сценариев и синтетических обучающих сред, которые, в свою очередь, связаны с произведениями военной мысли – от Клаузевица и Рюле фон Лилиенштерна до военных доктрин и армейских уставов XXI века. Иными словами, мой метод заключается в том, чтобы поставить в один ряд и связать между собой историю эстетики, историю медиа и историю военной теории.

Благодаря такому подходу моя книга входит в орбиту работ Райана Бишопа и Джона Филлипса, которые в своем исследовании «технического инструментария восприятия» связывают модернистскую авангардную эстетику с военными технологиями XXI века32. Это необычное сближение между, на первый взгляд, совершенно разными мирами также задает структуру моей книги. Правда, если Бишоп и Филлипс демонстрируют сопротивление, которое эстетическая мысль оказывает логике развития военных технологий, и разрыв между ними, то в моем исследовании, наоборот, прослеживается все большее их взаимопроникновение33. Если в начале XX века множество радикальных эстетических экспериментов проводилось в рамках нескольких направлений художественного авангарда, то в первые десятилетия XXI века такие эксперименты осуществляются под эгидой военных.

Прослеживание этих взаимосвязей созвучно импульсам генеалогической критики разновидностей современного капитализма Йозефа Фогля, однако в моей работе эта критика перенаправляется в иную область. В нескольких книгах Фогля показано, что структуру экономических теорий со времен «невидимой руки рынка» Адама Смита задавали философские и моральные имаджинарии – образные системы, а нынешняя финансовая система, управляющая мировой экономикой, имеет глубинную связь с призрачной массой фантазий, воображаемых сценариев и прогнозируемых вариантов будущего – которыми в значительной степени и конституируется34. В моей книге звучит утверждение, что поле войны аналогичным образом наполнено мощными творческими имаджинариями, которые на глубинном уровне формируют военную практику и теорию. В сфере войны такие имаджинарии широко распространены и имеют практическое значение. Это не просто пустые абстракции – именно они создают и оформляют тот образец войны, на который военные будут ориентироваться в жизни. Именно эти творческие демоны, ныне обитающие в военной машине, придают эстетике дьявольскую силу, далеко превосходящую ее прежние возможности, и превращают современную войну в манящий эстетический феномен.