Читать книгу Трюкач. Выживший во Вьетнаме - - Страница 3

Все, на что он оказался способен через десять минут, это постараться не рассмеяться вслух. Караул в центре неизвестно чего, думал он, уставившись в восторге и ужасе на сборщика дорожной пошлины, чья будка вспухла от горячего воздуха, как банка на конце стеклодувной трубки, а словоохотливость выдавала сильное желание общения. Судя по гостеприимству, которое предлагал всем своим видом сборщик дорожного налога в своей нелепой душной будке, он без сомнения был доволен компанией. С того момента, как Камерон пришел сюда, ослабевший от жары и расстроенный осознанием того, что совершенный им трудный переход через лес привел его в лагерь, он отдыхал на табуретке, которую освободил для него хозяин. Теперь, когда он понял, что, возможно, ходил по кругу, и что будка для сбора дорожного налога находится в конце дороги, выходящей к шоссе, он попытался встать и уйти. Сборщик налога, вялый высокий мужчина, быстро догадался, что он собирается сделать.

– Не торопись, – сказал он. – Может быть, появится кто-нибудь еще.

Камерон кивнул и глотнул из стакана лимонад, который сборщик дорожного налога налил ему из большой бутылки. Бутылка стояла на маленькой полке около испорченного радио, которое трещало и время от времени пронзительно взвизгивало. Лимонад был слишком сладким и густым, как сироп, чтобы освежать, а снаружи ничто не шевелилось, кроме марева, повисшего над асфальтом.

Сборщик налога высунул голову из будки и посмотрел на дорогу, как бы желая уверить Камерона, что старается только ради него.

– А вдруг кто-нибудь появится, – повторил он не совсем уверенно.

– Как далеко до ближайшего города? – спросил Камерон, ставя стакан на полку рядом с радиоприемником.

– Сиди спокойно, – посоветовал сборщик налога, – иначе снова упаришься.

– Мне надо идти, – сказал Камерон. – Во всяком случае, не похоже, чтобы на этой дороге было большое движение.

– Потому что она не открыта.

– Если она не открыта, – сказал Камерон, – почему вы ждете, что здесь кто-то появится?

– Не открыта для публики, – объяснил сборщик налога. – Ты разве не видел заграждения на шоссе?

– Нет, – ответил Камерон, – я шел коротким путем.

– Так вот, дорога закрыта, пока идет ремонт дамбы через реку. Только машины со специальными номерами могут проехать.

– Я пешком, – сказал Камерон с улыбкой.

Сборщик налога пожал плечами, что означало опасность для Камерона и попустительство с его стороны. Затем, перейдя на конспиративный шепот, сказал:

– Слушай, парень, тебя могут арестовать, когда ты будешь останавливать попутку. Я просто делаю тебе одолжение.

Камерон взглянул на этого человека с неприязнью и решил уйти. Огромные очки, которые на первый взгляд придавали его лицу безразличный вид представителя власти, теперь подчеркивали слабый рот, который, даже произнося слова предостережения, дрожал на грани осуждения. Очень нудный и одинокий человек, думал он.

– Вообще-то я тороплюсь, – сказал он вежливо. – Как далеко, вы говорите, до города?

– Останься и налей себе еще лимонада. Если проедет машина, она тебя захватит, а я смогу узнать, что случилось, по радио.

«Если там будет радио», – подумал Камерон и, взглянув на часы, поднялся на ноги. Он был в пути два часа. Возможно ли, чтобы уже была объявлена тревога, и сборщик налога попытался задержать его?

– Почему вы думаете, что что-то случилось? – спросил он. На самом деле его это мало интересовало, но помня, что он все же воспользовался угощением сборщика налога, он счел разумным обозначить время своего ухода разговором.

– Потому что, когда мой приемник вдруг заработал, передача прервалась для специального сообщения, – ответил сборщик налога, снова высунувшись наружу и, как капитан со своего мостика, окинул горизонт от края до края.

Камерон попытался встряхнуть радио, которое хрипело в знак протеста. Давай же, думал он с улыбкой, пора тебе избавить меня от забот твоего хозяина.

– Радио поможет вам скоротать время, – сказал он.

Сборщик налога повернулся к двери и, втаскивая двумя пальцами пропитанную потом рубашку своей униформы, потряс ею вверх-вниз.

– Эта работа не такая уж неблагодарная, как может показаться, – ответил он. – Я имею в виду кое-какую компенсацию. Например, я собираю монеты.

Камерон с трудом подавил смех.

– Да, у вас прибыльная профессия, – заметил он.

– Не придирайся, – сказал сборщик налога торжественно. – Монеты – это хорошие деньги. Десятицентовик 1916 года стоит сейчас сто долларов.

Камерон торопился уходить, но боялся вызвать подозрение. Он полез в карман, вытащил оттуда горсть мелочи и разложил ее на ладони.

– Вот Рузвельт 1958 года, – сообщил он.

– Ничего не стоит, – ответил сборщик налога.

– А пятицентовик с бизоном 1924-го?

– Если он в хорошем состоянии, доллара три или четыре ты мог бы получить.

– В таком случае я его сохраню, – сказал Камерон, подхватывая спортивную сумку и направляясь к выходу.

Сборщик налога, лениво разглаживавший перед своей рубашки, вдруг рванулся с удивительной скоростью и закрыл телом выход.

– Послушай, – сказал он хрипло, – монеты не единственная вещь, ради которой стоит сидеть в этой будке. Когда дорога открыта, по ней постоянно проходят парадом распахнутые блузки, расстегнутые корсеты и мини-юбки… – сборщик налога глотнул горячий воздух, покрылся ручьями пота и, нагнувшись к Камерону, сказал, что ему приходилось получать деньги из рук счастливчиков, нежно державших девушек, извивавшихся и корчившихся от стыда. Глядя на выпуклые линзы очков этого человека, Камерон видел гротескно перекошенное и надутое отражение своего собственного лица, выглядевшего карикатурой на тайное вожделение сборщика налога. Затем он резко пошел к двери, переступил через порог и оказался на дороге.

– Спасибо за лимонад, – сказал он.

– И не думай, что я не извлекаю выгоду из того, что собираю мелочь, – крикнул сборщик налога, закончив предаваться волнующим воспоминаниям. Тяжело дыша, он прислонился к стене будки и уставился на Камерона горящими от жадности глазами.

– Может быть, ты мне продашь этот пятицентовик? Я дам тебе за него доллар.

«Вот и случай задобрить этот крепкий орешек», – подумал Камерон, доставая из кармана монету и отдавая ее.

– Она твоя, – сказал он. – Спасибо за гостеприимство.

Сборщик налога взял монету как ни в чем ни бывало, будто Камерон заплатил за проезд.

– Ты с ума сошел, бегать в такую жару, – сказал он.

– Мне надо найти телефон, – ответил Камерон и закинул спортивную сумку на плечо.

– Делай, как знаешь, но в следующий раз, парень, когда будешь выходить в такую погоду, надень лучше что-нибудь на голову.

– Удачи с вашей коллекцией, – сказал Камерон и зашагал. В это время заработало радио, и из него послышалась мелодия на электрогитаре, а затем начались помехи. Камерон обернулся, рассчитывая увидеть сборщика налога, рванувшего внутрь; вместо этого он увидел лицо бесправного и понукаемого мелкого служащего.

– Жаль, что я не с тобой, – пробормотал сборщик налога. – Все они там разгуливают в одних купальниках. Конечно, пляж – настоящий рай в такой день.

– Как туда лучше всего попасть? – спросил Камерон.

– Есть только один путь. За поворот и прямо, прямо через болото. Но гляди в оба. Как я говорил тебе, дамба на ремонте, и никому нельзя по ней ходить.

– Спасибо за совет, – ответил Камерон. – Спасибо за все.

– Эй, ты не сказал мне свое имя!

Камерон оглянулся. Он сделал всего несколько шагов, но будка и ее обитатель уже скрылись в дымной мгле.

– Мое имя? – сказал он. – Зачем тебе мое имя?

– Затем, что если полицейский зайдет сюда, я скажу ему про тебя и попрошу тебя не беспокоить.

Камерон пытался разгадать смысл улыбки, игравшей на лице сборщика налога, но жара и пот, льющийся в глаза, делали все очертания неясными и мутными. Была ли это улыбка, соответствующая сочувственному тону сборщика налога, или это была ухмылка, маскирующая предательство?

– У тебя ведь есть имя?

– Меня зовут Джексон, – ответил Камерон ровным голосом. – Ричард Джексон.

– Ну, Джексон, счастливо тебе!

Прощай, думал Камерон. Прощай, страж у ворот рая.

Но вымышленное имя, быстро пришедшее ему на ум, грузом лежало на нем, пока он шел по дороге, даже когда воспоминание о бессмысленной развратности сборщика налога заставило его глубоко осознать свою собственную молодость. В таком настроении его путешествие приобрело качество плутовского романа. «Жизнь и удивительные приключения Ричарда Джексона», – легкомысленно пронеслось в голове, но на самом деле он был полон чувства облегчения, как будто избежал пытки. Теперь он ускорил шаг, торопясь навстречу первому соленому дыханию моря, и почувствовал всю адскую силу солнца над своей головой. «Сборщику налога вовсе не нужно радио в таком пекле», – подумал он. Что ему надо, так это доберман-пинчер по кличке Цербер…

Когда он оглянулся перед последним поворотом дороги, будка исчезла из вида, но и тогда он четко представлял себе фигуру сборщика налога, который выскакивает из своей будки и тут же бежит обратно, словно движимый каким-то ужасным нервным возбуждением.

– Птица в часах с кукушкой, – сказал Камерон вслух и вздрогнул, когда подумал об этом человеке и его судьбе – обалдевший от жары нумизмат, обреченный коллекционировать сексуальные фантазии в четырех стенах своего перегретого куба. Из-за этого первые крики сборщика налога показались странно невнятными, но когда они повторились, хриплые и настойчивые, Камерон напрягся, чтобы прорваться к ярко горящему свету, и увидел, что этот человек выскочил из будки и встал посреди дороги, пританцовывая и размахивая руками.

– Boa-a-a, – доносился крик, теперь более отчетливый и громкий. – Воа-а-а! – словно команда какого-то древнего воина, пытающегося остановить несущуюся колесницу. Камерон отвернулся и покачал головой. Бедный дьявол, должно быть, хочет останавливать каждого. Он продолжал уходить более решительным шагом, пока не подошел к дамбе, ведущей через болото, и после минутного колебания вступил на нее, больше не думая ни о каких предупреждениях сборщика дорожного налога или надписях на небрежно набросанных баррикадах, гласящих, что проход закрыт.