Читать книгу Джеки - - Страница 9

Легкий проблеск узнавания появляется на его лице, когда он меня видит.

– Опять вы, – говорит он.

– И вы.

– Наверное, это судьба.

– В этом городе случайностей почти не бывает.

Он держит стакан. Свободной рукой откидывает прядь со лба. Я слышала, что он проводит выходные в Палм-Бич. В пятницу в два часа дня пропускает заседание Конгресса и летит на юг, чтобы поиграть в гольф, посетить вечеринки и скоротать время так, как любят такие типы, как Джек Кеннеди.

Мы встретились в квартире Джона Уайта в полуподвальном помещении на Д амбартон-авеню. Окна под потолком вровень с тротуаром, видны отсветы фонарей на темной от дождя мостовой. Стеллажи с книгами во всю стену. В комнате висит сигаретный дым, в бокалах поблескивают кубики льда.

На миг он кажется выбитым из колеи.

– Вы ведь были в Европе? – спрашивает он.

– Да, была с сестрой. А теперь вернулась.

– И собирались куда-то переехать – кажется, в Нью-Йорк?

– Не поехала.

– Понятно. Вы не получили работу?

– Получила.

– Но не приняли предложение?

– Не знаете, кто еще будет? – спрашиваю я.

– Билл Уолтон.

– Я слышала, что он больше не пишет для The New Republic.

– Не пишет с тех пор, как сделался художником.

– А вы рисуете, конгрессмен?

Он кивает, кидает смущенный взгляд на меня.

– Да, когда нет сил ни на что другое или когда мне скучно.

– Да что вы? Неужели такое бывает?

– Что бывает?

– Что вы скучаете.

– Сейчас – точно нет, – отвечает Джек с улыбкой.

Я слежу за своими руками: они сложены одна на другой и покоятся на сумочке. Палец с кольцом спрятан – прикрыт сверху ладонью.

– Откуда вы знаете Джона Уайта?

– Я теперь работаю в Times-Herald.

– Я слышал. Вы одна из сотрудниц Фрэнка Уолдропа. Вам там нравится?

– Профессия репортера, кажется, позволяет каждому открыть для себя целый мир.

– Вы ведете колонку?

– Вы ее читали?

– Конечно. – По его интонации я понимаю, что это не совсем правда.

– Глянули по диагонали пару раз?

Он смеется.

– Уайт был звездой, самым известным корреспондентом, когда моя сестра работала у Уолдропа.

– Кэтлин.

– Кик. – Он отводит глаза, произнося ее имя. На лице мелькает печаль. А потом исчезает. – Вы, наверное, неплохо пишете, раз Уолдроп сделал вас колумнисткой.

– Когда я пришла в первый раз, он сидел за массивным столом. Посмотрел на меня поверх очков. Показалось, что сейчас он уволит меня, не дожидаясь начала моей работы.

– Готов поспорить, что, нанимая вас, он сказал: «Только не надо ко мне заявляться через неделю и сообщать, что вы помолвлены». Так он сказал Кик.

– На самом деле он ничего такого не говорил. Заметил только: «Запомните, мисс Бувье, ваша работа состоит в том, чтобы все время повторять "Большое спасибо!" и составлять безупречно вежливое письмо, когда я попрошу послать подальше какого-нибудь ублюдка».

– Да, он такой, наш добрый Уолдроп. А что, Джон Уайт все еще ошивается в газете?

– Каждый раз на пути в Госдепартамент он заходит и садится на край моего стола. Из-под коротких рукавов рубашки видны все эти дикие татуировки.

– Не дает вам печатать?

Я улыбаюсь:

– Раз в неделю мы ходим на обед в «Хот шопп», чтобы посплетничать. Обожаю истории, которые он рассказывает. Но о вас, конгрессмен, он не сообщил ничего. Во всяком случае, я ничего не запомнила.

Я делаю паузу, и он говорит:

– Я и не ждал, что вас заинтересуют какие-то истории обо мне.

Надо заметить, что именно Джон Уайт рассказал мне, как Джек Кеннеди описал однажды разбитый во время войны джип: «Эта хреновина на хрен охренела!»

– Он что, такой сквернослов? – спросила я.

Уайт пожал плечами:

– На войне никто не стеснялся в выражениях.

Джон Уайт также поведал мне о Джеке и датской журналистке, блондинке, бывшей «Мисс Дания», носившей прозвище Инга Бинга. Инга Арвад снимала квартиру вместе с Кик. Это была сплоченная компания – Кик, Джон Уайт, Джек и Инга. В то время Джек работал на разведку военно-морского флота. Инга влюбилась в него по уши, но она была замужем. Эта женщина когда-то была знакома с Геббельсом и Герингом, и однажды сам Гитлер пригласил ее к себе в закрытую ложу на Олимпийских играх.

– Боже мой, как же это все закончилось? – поинтересовалась я. Согласно рассказу Уайта, фото Инги с Гитлером всплыло в ФБР. Тут вмешался Джо Кеннеди и перевел Джека на тихую административную должность в Южную Каролину. Белокурая красотка была безутешна. Она развелась, отправилась в Голливуд и там вышла замуж за ковбоя-миллионера.

А сейчас Джек Кеннеди стоит рядом со мной и говорит:

– Думаю, нам надо сохранять интригу.

– Какую?

– Будто мы встретились впервые, хотя уже встречались не раз.

Он хочет сохранить ощущение новизны.

Джон Уайт сидит сбоку от меня. Он забирает у меня стакан с водой и протягивает бокал вина.

– Уверен, это не лучшее, что вы пробовали, Джеки, но это лучшее, что у меня есть. – Он смотрит на Джека. – Не знаю, на что ты рассчитывал, приятель, но ты упустил свой шанс. Она попала в ловушку бриллиантового кольца. Это парень из Йеля, да, Джеки? Работает на Уолл-стрит?

– Джонни Хастед.

– Вот на кого меня променяли, – вздыхает Уайт.

– Что ж, поздравляю, – говорит Кеннеди. – И как долго вы еще будете работать в газете?

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Разве вы не собираетесь уйти, раз уж помолвлены?

– Зачем мне уходить?

– Большинство девушек так делают.

– Мне нравится журналистика. А собираться выйти замуж не значит забросить всю остальную жизнь. Вы же тоже когда-то были журналистом, да, конгрессмен?

– Да, и это казалось занятным. Но у меня не было того влияния, которого я хотел достичь. В политике я могу добиваться своих целей.

– Вы любите историю, верно?

– Да.

– Сегодняшние новости завтра станут историей. Разве это не доказывает, как действенно слово?

– Посмотри, как хорошо я ее научил, – замечает Уайт.

Эти двое раздражают своей самонадеянностью. Но Кеннеди смотрит на меня в упор с вызовом, в глазах его прыгают электрические искорки. Я тоже смотрю ему прямо в глаза. Теперь не надо осторожничать. Я могу делать что захочу. И говорить что захочу. Быть резкой. Я выхожу замуж за другого. Странно, но такова была первая мысль, которая пришла мне в голову, когда Джонни Хастед преподнес мне кольцо своей матери в ресторане отеля «Карлайл». Все случилось неожиданно, и я точно знала, что не желаю этого, но вдруг поняла, что, если вопрос с замужеством будет улажен и у меня появится вполне достойный жених, я наконец выберусь из ловушки и стану свободной.

Однажды во время вечеринки в Ньюпорте я флиртовала с каким-то парнем. Он был беспощадно красив и знал это. Я сидела рядом с ним на длинном диване между двух кадок с папоротниками. Он помог мне прикурить сигарету. Я слушала его чванливые речи, охала и ахала, а когда он наконец заткнулся, встала, чтобы потушить сигарету, и как бы невзначай провела по его руке тлеющим кончиком. Парень подпрыгнул, пролил напиток на свою белую рубашку. А я сделала вид, что все это ужасная, досадная случайность.

Какая-то часть меня желает рассказать эту историю Джеку Кеннеди и посмотреть, как он отреагирует, что скажет, какую гримасу состроит. Или изобразит эту свою улыбочку. Она мне нравится. Нравится больше, чем хотелось бы.

– А что вы делаете, когда не придумываете для своей колонки вопросы про Чосера и Мэрилин Монро? – спрашивает он.

– Рисую картинки к моим вопросам.

– Карикатуры? Комиксы?

– Да, иногда.

– И что у вас заготовлено на следующую неделю? Что-то вроде: «Полагаете ли вы, что жена должна сделать так, чтобы муж думал, будто он умнее ее?»

– Ни в коем случае.

«Не улыбайтесь так, глядя на меня» – вот что мне хочется сказать.

– Не хотите ли присесть? – предлагает он.

Кожаные диваны, пятна от стаканов, прожженные сигаретами дырки, одна из них, довольно большая, на подлокотнике, заклеена тканевой заплатой. Холостяцкая обстановка. Я ставлю свой бокал на низкий кофейный столик, пододвигаю пепельницу и кладу на ее край сигарету.

– Я действительно люблю историю, – говорит Кеннеди. – И всегда любил. В основном британскую.

– Не американскую?

– Мне нравится читать о Гражданской войне. – Он снова улыбается. – И изучать «Федералиста».

Я смеюсь:

– О, это прекрасно! А почему?

– В нем отстаивалась Конституция, когда страна стояла на пороге катастрофы.

– Правда, сейчас, если оглянуться назад, кажется, что история не могла сложиться по-другому.

Он внимательно смотрит на меня.

– Да, это так. А чем вы еще увлекаетесь?

– Верховой ездой.

– Лошади? У меня аллергия на них.

– Серьезно?

– А если бы ее не было, вы бы меня пригласили покататься? Вам нравится океан?

– Очень люблю океан. И люблю танцевать.

– А у меня спина болит.

– А вы пригласили бы меня потанцевать, если бы не спина?

Он улыбается:

– Старые футбольные травмы безжалостны.

– Думаю, война тоже добавила. Я слышала драматичную историю, как японский эсминец протаранил ваш корабль. Но вы спасли своих людей, хотя и пережили кораблекрушение. Об этом писали потом в The New Yorker.

– Джон Херси был весьма великодушен. – Джек немного смущен. Интересно почему. – Так когда знаменательное событие?

– Какое событие?

– Ваша свадьба.

– Вроде планировали в июне.

– Совсем скоро!

Я бросаю на него взгляд. В голосе Джека задорные нотки.

Когда Джонни Хастед сделал предложение, я почти было отказала. Объяснила, что не собираюсь бросать работу. Что люблю ее. Я беру интервью, общаюсь со случайными людьми на улице. Подхожу к незнакомцам и спрашиваю, можно ли их сфотографировать. Задаю вопросы, связанные с тем, что звучит в новостях. Выясняю, что они думают о политике, искусстве, семье и воспитании детей. Фрагменты этих опросов я вплетаю в текст своей колонки, которая называется «Вопросы девушки с камерой». Это живое и интересное занятие, и я не желаю с ним расставаться.

Джек Кеннеди смотрит на меня, будто ждет, что я скажу еще что-то. Ожидание висит в воздухе. Этот взгляд меня озадачивает. Не хочу говорить о своей помолвке, о Джонни, о том вечере, когда он сделал предложение в «Карлайле», подарив мне то самое огромное кольцо. Конечно, он уверил, что я могу продолжать работу, во всяком случае, пока у нас не появятся дети. Не желаю говорить о том вечере, когда на Мэдисон-авеню шел снег, ветер гонял крупные снежинки, а Джонни крепко держал меня под руку, будто направлял мое движение, настраивая на определенную намеченную им колею, устанавливая на положенное мне место. Джонни – хороший человек, принадлежит нужным партиям, прекрасно танцует. Хочет сделать меня счастливой. Каждый раз напоминаю себе, что делаю правильный выбор, непростой выбор, который означает одновременно и стабильность, и свободу. «Он добрый и надежный и хороший, как Хьюди для мамы, – говорила я Ли. – Джонни к тому же намного симпатичнее, чем Хьюди». Можно было бы посмеяться над этим вместе с Джеком Кеннеди. Мне кажется, он будет смеяться, и мне хочется заставить его смеяться, но сейчас лицо его стало серьезным, как будто он собирается спросить о чем-то важном. Молчание затягивается, в нем есть недосказанность.

Входят Джон Уайт, Билл Уолтон и сестра Джона Пэтси. Мое лицо заливается краской, как будто нас застали за чем-то предосудительным, хотя, конечно, ничего не было. Но я отстраняюсь от Кеннеди и отодвигаюсь на другой конец дивана. Билл Уолтон усаживается между нами.

– Как ты, старина Билли? – спрашивает Кеннеди. Они друзья. Мне нравится Уолтон, очень нравится. Я познакомилась с ним как-то за ужином: мы выяснили, что у нас есть общий знакомый, Гор Видал – пасынок Хьюди в его предыдущем браке. «Мы часто шутим о том, как много в нашей семье приемных детей и приемных родителей», – как-то сказала я Уолтону. Билл родом со Среднего Запада, он журналист и художник. Поразительно умный, добрый, с широким открытым лицом, он вызывает доверие, хотя я мало его знаю. Несколько недель назад, на другой вечеринке, мы договорились, что как-нибудь пройдемся с ним по барам в Провинстауне.

– Скажи, Билл, – продолжает Джек, – правда ли, что у Хемингуэя выходит новая книга?

Гор рассказывал мне истории про Билла Уолтона и Хемингуэя, как они познакомились во время войны через фотографа Роберта Капу. Билл работал военным корреспондентом Time и прыгал с парашютом, готовясь к высадке в Нормандии. Хемингуэй последовал его примеру. Оба участвовали в битве в Хюртгенском лесу в 1944 году. Хемингуэй спас жизнь Уолтону, вытолкнув его из грузовика, в котором оба ехали, за несколько мгновений до того, как машину атаковали с воздуха. После освобождения Франции они вместе выпивали за победу в баре «Ритц» в Париже. Уолтон наблюдал за крушением брака Хемингуэя вплоть до той самой ночи, когда знаменитый писатель явился в гостиничный номер к супруге голый, пьяный, с ведром на голове и колотил в дверь шваброй. Жизнь этих людей казалась такой масштабной, эпичной, написанной крупными мазками и яркими красками на огромном холсте. Мой отец отчасти тоже жил столь же широко и безрассудно.

Разговор перешел на конфликт в Индокитае. Я упустила нить беседы и просто наблюдаю за Джеком Кеннеди. Он в основном слушает. У него забавная манера задавать вопросы, но почти никогда не высказывать своего мнения. Его беспокойные пальцы тронут то воротник, то карманы, то волосы – это почти как нервный тик. Тема меняется, и теперь говорят о чем-то попроще. Билл Уолтон шутит, что на время Великого поста оставит работу в The New Republic и будет изучать абстрактный экспрессионизм, так как это самый подходящий язык для общения с послевоенным миром.

«От него исходит какая-то особенная беспечность, отстраненное сияние» – так я опишу Джека Кеннеди впоследствии в разговоре с Ли.

Он задает вопросы, из всех выуживает истории и мнения, пока воздух не сгустится и не разогреется, а сам сидит, вытянув ноги с некоторой детской неуклюжестью, которая кажется наигранной, но, возможно, таковой и не является.

Он одинок, как одинока я.

Эта мысль меня пугает.

– Что вы планируете делать в Сенате? – спрашивает Джека сестра Джона Уайта.

– Для начала надо туда избраться.

– Он победит, – говорит Уайт. – Люди хотят огня, новых идей, в которые можно верить.

– Говорят, мир погибнет в огне, – отвечает Кеннеди. Вокруг вежливо смеются.

– Одни говорят: мир погубит огонь, другие считают, что лед, – произношу я. Это из Роберта Фроста.

Он смотрит на меня и снова улыбается.

– Хорошее стихотворение. Правда, Джеки?

Перед тем как произнести мое имя, он делает небольшую паузу. По моему телу пробегает дрожь, и воздух в комнате становится еще плотнее.

Позже в тот же вечер, когда я ищу в сумке спички, ко мне подходит Джон Уайт с зажигалкой.

– Вы необыкновенная, – говорит он, защелкивая крышку зажигалки. – Но эту игру с Джеком Кеннеди не в силах выиграть даже вы.

– Я не участвую ни в каких играх.

– Ах, Джеки, хорошо бы, если так.

Я выдыхаю и бросаю взгляд на диван, где все еще сидят Пэтси и Билл Уолтон и беседуют с Джеком. Он кивает, слушает, но не отводит глаз от меня. Когда видит, что и я смотрю на него, улыбается – такой же взгляд у него был, когда я только вошла в этот дом, как будто мы заговорщики и тайно затеваем что-то замечательное.

Около полуночи я снова качу по Чейн-бридж, возвращаясь к матери. Медленно въезжаю по ведущей к дому дорожке. Гравий скрипит под колесами, особняк выплывает из-за деревьев. Я прохожу в кухню, делаю себе яичницу-болтунью, съедаю ее, стоя у разделочного столика, и заливаю сковородку водой, чтобы она отмокла. Усталости я не ощущаю, но поднимаюсь на второй этаж в свою спальню. На лестничном пролете я почти спотыкаюсь о сноп лунного света. Он заливает безмолвную землю, поля и холмы, бледные лучи проникают через окно, скользят по потолку и переходят на пол, как будто ночь разобрала все сущее на части, расчленила и разбросала по углам.

•••

– Мне очень хочется поболтать, – говорю я, когда Джон Уайт появляется у моего рабочего стола в редакции. – Но давайте в другой раз. Я опаздываю.

– Да ладно, – возражает он. – Давайте посмотрим, какие вопросы вы сегодня предложите людям на улице.

– Блокнот уже в сумке, – пытаюсь протестовать я. Но он берет со стола черновик и читает вслух первые несколько строк:

– Считаете ли вы себя нормальным? Когда вы впервые поняли, что женщины – не слабый пол? Жена – это роскошь или необходимость?

Затем он продолжает про себя, а ближе к концу улыбается.

– Влияет ли внешность кандидата на ваши предпочтения на выборах? – читает он медленно. – И последнее, но не менее значимое: Ирландский писатель Шон O'Фаолейн утверждает, что ирландцы не искусны в любви. Вы согласны с этим утверждением?

Он кладет листок на стол.

– Я заметил перемены, – констатирует Джон.

Я молча смотрю на него.

Уайт качает головой:

– Ему не нравится быть одному, Джеки. Он окружает себя друзьями и родственниками. Hо при этом не может находиться рядом с одним и тем же человеком более нескольких часов. На женщин он смотрит как охотник на добычу, однако иногда уважает девушек определенного типа. В этом и его сила, и его слабость. Он придет ко мне снова в следующий четверг.

– Мне надо идти, я должна быть у Капитолия в одиннадцать.

– Вы свободны в четверг?

– Нет.

– Его недооценивают, но это не должно сбить вас с толку. Я вам как-то говорил: если он чего-то хочет, то будет отчаянно добиваться своего.

Я указываю на среднюю пуговицу его твидового пиджака.

– Она болтается на одной нитке, Джон. Оторвите ее, а то потеряете.

Бросаю карандаши в ящик стола, закрываю его, потом снова открываю и достаю два.

– Он вам нравится, – говорит Уайт.

– Я помолвлена, Джон.

– Хорошая партия, но слишком скучная для такой девушки, как вы.

– Нехорошо так говорить.

– Вам нравится Джек Кеннеди.

– Я ценю его пытливый, вечно ищущий ум.

– Похожий на ваш.

– Мы совсем не похожи, Джон. Если бы мне надо было изобразить такой тип мужчины, я бы нарисовала маленькое тело и огромную голову. Мне пора идти.

– Так что насчет четверга?

– Я очень занята в четверг.

– Джеки Бувье, вы лжете.

– Honi soit qui mal y pense, – отвечаю я.

– Что это значит?

– Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает.

Я чуть не ухожу без фотоаппарата. Улыбаюсь Джону Уайту, возвращаюсь к столу и укладываю камеру в сумку.

Выходя из здания, слышу вслед свист и улюлюканье. Это два парня с четвертого этажа: один рыжий, а у второго мальчишеское безусое лицо. Поднимаясь по лестнице, они перегибаются через перила и наблюдают за мной.

Я не иду к Джону Уайту в четверг. Джонни Хастед приезжает из Нью-Йорка ненадолго – короткая командировка в Вашингтон. Мы ужинаем вместе, а на следующее утро я везу его в аэропорт. Льет ливень. Дворники смахивают все краски мира то вправо, то влево. По дороге я говорю, что надо бы перенести свадьбу. Он спрашивает, что я имею в виду под «перенести». Мы доезжаем. Не заглушив мотора, я выхожу из машины попрощаться с ним. Он поднимает воротник плаща, чтобы защититься от дождя, надевает шляпу.