Читать книгу Последний видеосалон на окраине галактики - - Страница 1

Вселенная дышала. Это не было метафорой. В гигантских, непостижимых для биологического разума масштабах, она совершала свой вечный цикл расширения и охлаждения. Рождались звёзды в катаклизмах, превосходящих любое воображение, вспыхивая ослепительными точками в бархатной, угольной черноте, и так же бесследно угасали, рассеивая тяжёлые элементы, из которых когда-нибудь сложатся планеты и, возможно, новые формы жизни. В этих титанических процессах не было места сантиментам, ностальгии или тоске. Был лишь холодный, величественный и безразличный механизм, работающий по законам, которые лишь частично удавалось постичь хрупким умам, ютившимся в пылинках материи.

Но жизнь – и особенно разумная жизнь – упрямо стремилась внести в этот бесстрастный космос свой собственный, иррациональный порядок. Она строили города, создавала искусство, вела войны и любила, наполняя пространство вокруг себя хаотичным, непредсказуемым полем эмоций и памяти. И даже когда цивилизации приходили в упадок, их империи рассыпались в прах, а города поглощались песками времени или космической пылью, это поле – эхо их страстей, надежд и страхов – не исчезало бесследно. Оно цеплялось за материю. Впитывалось в металл обшивок заброшенных кораблей, в каменные стены руин, в элементарные частицы, становясь едва уловимым информационным шумом, фоновым гудением Галактики.

Чем дальше от насиженных, обжитых миров ядра Галактики, от сияющих куполов столичных планет и отлаженных, как швейцарские часы, маршрутов корпоративных флотилий, тем сильнее становился этот шум. На окраинах, в секторах, отмеченных на звездных картах блеклым штампом «Несанкционированное пространство» или «Нестабильные маршруты», реальность была тоньше, а прошлое – навязчивее. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь гулом двигателей одиноких судов и скрежетом стареющего металла, призраки былого обретали почти осязаемую форму. Это не были призраки в классическом понимании; это были сгустки информации, эмоциональные отпечатки, законсервированные в странных артефактах.

И самым мощным, самым насыщенным этими отпечатками артефактом ушедшей эпохи – эпохи, которую её современники гордо называли «Космическим Веком», а их далёкие потомки с лёгкой насмешкой – «Докосмической Слепотой» – оказалась магнитная плёнка. Аналоговая запись. Примитивная, с точки зрения квантовых компьютеров и голографических имплантов, технология. Но в своей примитивности заключалась невероятная, магическая сила. Цифровая запись была совершенна, стерильна, она копировала реальность без потерь, но и без души. Аналоговая же – была живой. Каждая царапина на её поверхности, каждое случайное искажение, каждый щелчок и шум были частью повествования. Она не копировала реальность, она интерпретировала её, пропуская через призму несовершенства технологии и восприятия её создателей.

На этих плёнках, заключённых в блеклые пластиковые коробки, хранились не данные. Хранились сны. Сны целой планеты по имени Земля. Сны о будущем, которое оказалось куда сложнее и прозаичнее, чем рисовали фантасты; сны о любви, которая способна победить время; о страхе перед неизвестностью тёмного космоса; о ярости и отваге в борьбе с несправедливостью. Это были коллективные грёбы человечества, его мифология, записанная не чернилами на пергаменте, а магнитными доменами на оксиде хрома. И эти грёзы, как послания в бутылках, были выброшены в безбрежный океан звёзд.

Одним из мест, куда волны этого океана вынесли подобные бутылки, стала космическая станция «Окраина-7». Она висела в пустоте на перекрёстке трёх второстепенных грузовых маршрутов, словно паук, давно позабывший, как плести паутину, и доживающий свой век в ожидании добычи, которая уже никогда не придёт. Станция была продуктом хаотичного роста, а не продуманного проекта. Её центральный модуль, некогда гордо носивший имя «Пионер-7», теперь утопал в груде более поздних пристроек: жилых кварталов, похожих на пчелиные соты, ремонтных доков, насквозь пропитанных запахом смазки и озона, торговых рядов, где под трещащими голографическими вывесками шла бойкая торговля всем, от синтетического протеина до краденых навигационных карт. Всё это опутывала паутина внешних конструкций, грузовых стрел, посадочных мачт и коммуникационных решёток, покрытых многолетним наслоением космической пыли и выхлопов тысяч кораблей.

Воздух на станции был тяжёлым и обладал сложным, многослойным запахом. В нём смешивались ароматы переработанного человеческого пота, жжённой изоляции, металлической стружки, дешёвой пищи из автоматов и подноготной, невыразимой сладости грибковых ферм, обеспечивавших станцию кислородом. Давка в коммерческих секциях сменялась гнетущей пустотой в заброшенных технических отсеках, где только потрескивание в коммуникационных трубках напоминало, что станция ещё жива. Это был мир контрастов, мир, где блистательные авантюристы с крупными счетами в корпоративных банках уживались с бедняками, чьим единственным капиталом была их готовность на самую грязную работу. Сюда стекались те, кому было тесно в строгих, регламентированных мирах «ядра». Беглецы, неудачники, мечтатели, преступники и просто люди, искавшие тихого уголка, чтобы перевести дух. Их объединяло одно – неприкаянность. Они были гражданами Галактики, не имевшими собственной планеты.

И для всех этих потерянных душ существовало одно место, один якорь, в котором можно было укрыться от давящей безысходности настоящего. Оно находилось на нижнем уровне, в секторе G-12, где освещение было всегда тусклым, а из вентиляции доносился навязчивый, ни на секунду не прекращающийся гул. Дверь была обшита старым, потертым до дыр деревом – невероятная роскошь в мире синтетических материалов. Над дверью мигала, пытаясь разжечься, неоновая вывеска. Розовые трубки складывались в слова «Фобос-Драйв». Иногда, особенно когда системы станции переживали очередной скачок напряжения, одна из букв – обычно «о» в слове «Драйв» – гасла, и тогда название читалось как «Фобос-Др йв». Но все знали, что это имелось в виду.

Это был видеосалон. Последний в секторе, а может, и во всей Галактике. Внутри пахло старой бумагой, пылью, нагретым пластиком и чем-то неуловимо знакомым, тёплым – запахом дома, которого у большинства посетителей никогда не было. На стеллажах, поднимавшихся до самого потолка, рядами стояли тысячи кассет VHS. Их корпуса были разных цветов – чёрные, белые, синие, серые. На них были наклеены этикетки, напечатанные на давно устаревших принтерах, с названиями, которые звучали как заклинания из другого времени: «Бегущий по лезвию», «Чужие», «Терминатор», «Назад в будущее», «Бесконечная история». Это был не архив. Это был храм. Храм ушедшей эпохи, последним и единственным жрецом которого был человек по имени Лео Корбен.

Он был хранителем. Хранителем не просто коллекции фильмов, а целого пласта культуры, мироощущения, способа чувствовать. Для своих посетителей – старого механика, ностальгирующего по запаху настоящего бензина; молчаливого инопланетянина, находившего в земных ужасах странное утешение; шумной компании техников, делавших ставки на исход культовых боевиков – «Фобос-Драйв» был машиной времени. На несколько часов они могли сбежать от серости и рутины станции в мир, где герои всегда побеждали, любовь была вечной, а будущее – ярким и пугающим одновременно.

Но покой на «Окраине-7», как и во всей Галактике, был хрупким и обманчивым. Из сияющего, отполированного до стерильного блеска ядра цивилизации, из-за планет, где природа была давно покорена и превращена в идеальный ландшафтный дизайн, где эмоции считались пережитком, а индивидуальность – сбоем в программе, исходила новая угроза. Её имя было «Генезис». Межзвёздная корпорация, чья власть и влияние превосходили могущество древних империй. Их философия была проста и неумолима: Вселенная – это хаос. Хаос неэффективен, расточителен и причиняет страдания. Задача «Генезиса» – принести порядок. Унифицировать, стандартизировать, оптимизировать. Превратить Галактику в идеально отлаженный механизм, где нет места случайности, иррациональным поступкам и… памяти. Память, особенно такая живая, неряшливая и эмоциональная, как та, что хранилась на аналоговых носителях, была для них самым опасным вирусом. Она напоминала о том, чем люди были, мешая им стать тем, кем их хотели видеть корпорации – винтиками в гигантской машине.

Охотники «Генезиса» давно рыскали по окраинам, выискивая и уничтожая артефакты «аналоговой ереси». Они видели в кассетах лишь оружие, потенциальный источник неконтролируемой энергии, не понимая их истинной сути. Они не слышали в шелесте плёнки шёпота миллионов зрителей, не видели в помехах на экране отсветов их слёз и смеха. Для них это был просто мусор, подлежащий утилизации.

Судьбе было угодно, чтобы тропа охотников «Генезиса» легла именно к «Окраине-7». Чтобы их внимание привлекла легенда о кассете, считавшейся утерянной. О фильме, который был не просто фильмом, а ключом. Эмоциональным Ключом, способным не просто изменить реальность, но и переписать её сценарий. Фильм назывался «Пылающий рассвет».

Тихо, почти неслышно, шестерёнки космического механизма начали поворачиваться. Встреча неизбежного порядка с непокорным, живым хаосом была предрешена. И местом битвы за саму душу человечества, за его право чувствовать, помнить и мечтать, стал маленький, пыльный видеосалон на окраине Галактики, где старый проектор отбрасывал на белый экран призраков прошлого, ещё не зная, что этим призракам вскоре предстоит выйти в реальный мир и вступить в бой.