Читать книгу Последний видеосалон на окраине галактики - - Страница 3

Утро на «Окраине-7» не наступало внезапно. Оно подкрадывалось, как вор, окрашивая синеву ночных коридоров в грязно-серые, а затем в блекло-желтые тона. Системы освещения, переходя с ночного на дневной режим, начинали мерцать и потрескивать с удвоенной силой, словно протестуя против необходимости нового цикла работы. Лео не спал. Он просидел всю ночь в своем кресле, и когда первые признаки искусственного утра просочились сквозь жалюзи на двери, его тело ощущалось как выжатый лимон, а разум был затуманен тяжелым, липким туманом, порожденным тем сном.

Он встал, его кости затрещали, протестуя против неудобной позы. Первым делом он заварил себе крепчайший кофе – не тот изысканный напиток, что пил с Зорой, а густой, горький отвар из дешевых станционных концентратов, который должен был не столько взбодрить, сколько просто заставить тело функционировать. Руки его все еще слегка дрожали. Отголоски того многоголосого вопля и призрачного приказа «Перемотай пленку» все еще звенели на периферии его слуха, как назойливый комар.

Он не мог просто отложить это. Не мог сделать вид, что ничего не произошло. Это было бы предательством по отношению к самому себе, к своей сути коллекционера, архивариуса, исследователя. Аномалия требовала изучения. Страх был силен, но сильнее была профессиональная одержимость, та самая, что заставляла его годами копаться в схемах и чистить пленки. Он должен был понять. Должен был повторить.

Он запер дверь салона изнутри, повесив на ручку табличку «ТЕХНИЧЕСКИЕ РАБОТЫ» – старую, ржавую жестяную пластинку, которую он использовал в самых крайних случаях. Затем он направился в свою каморку. Воздух там казался спертым, заряженным. Кассета «Пылающий рассвет» все еще лежала на столе там, где он ее оставил. Он приблизился к ней с осторожностью сапера, приближающегося к неразорвавшейся бомбе. Он протянул руку и коснулся пластикового корпуса кончиками пальцев. Она была холодной. Той странной, живой теплоты, что была вчера, больше не чувствовалось. Это немного обнадежило.

Он взял кассету. Вес, чуть больший, чем у стандартной, снова был ощутим. Он повертел ее в руках, разглядывая под теплым светом лампы. Никаких видимых повреждений, никаких признаков того адского спектакля, что разыгрался на экране. Просто кусок пластика с магнитной лентой внутри.

«Намеренное искажение», – прошептал он сам себе. Это был его термин, его методология. Он не будет просто смотреть фильм. Он будет его провоцировать. Он будет искать ту самую точку разлома, ту секунду, когда реальность дает трещину, и попытается понять ее природу.

Его взгляд упал на старый напольный вентилятор, стоявший в углу комнаты. Это был древний, допотопный агрегат, который он когда-то вытащил из груды металлолома. Его корпус был из пожелтевшего от времени пластика, защитная решетка погнута, а одна из трех лопастей отсутствовала наполовину, отломившись много лет назад. Он был нерабочим. Лео много раз пытался его починить, но нехватка нужных деталей и, откровенно говоря, отсутствие реальной необходимости, оставили его в качестве немого свидетеля, памятника собственной бесполезности. Он был идеальным объектом для эксперимента. Инертным. Неподвижным. Лишенным собственной воли.

Лео установил кассету в проектор. Его пальцы, обычно такие уверенные и точные, сейчас казались неуклюжими, деревянными. Он снова не стал гасить свет. Ему нужно было видеть все. Он направил объектив проектора прямо на сломанный вентилятор. Белый луч света упал на его пыльный желтый корпус, отбрасывая на стену за ним резкую, искаженную тень.

Он мысленно прокрутил в голове вчерашний сеанс. Взрыв трубы. Момент, последовавший сразу за ним. Он взял пульт дистанционного управления – самодельное устройство, спаянное из деталей старого игрового джойстика, – и начал медленную перемотку вперед. Изображение на стене-экране побежало ускоренно, превратившись в мельтешащую полосу цветов и силуэтов. Он следил за ним внимательно, его глаза, покрасневшие от недосыпа, напряглись до предела.

Вот он. Кадр. Статичная панорама индустриального района. Идущий человек. Лео отпустил кнопку перемотки. Пленка снова пошла с нормальной скоростью. Тишина в комнате была оглушительной. Он слышал лишь гул проектора и собственное дыхание. Он стоял, затаив дыхание, уставившись не на экран, а на вентилятор. Он смотрел на его сломанные, неподвижные лопасти.

Человек на экране поравнялся с камерой. Повернул голову. И в тот самый миг, когда на заднем плане должна была разорваться труба, Лео почувствовал знакомое сжатие в груди. Он был готов.

И это случилось.

Сначала на экране – тот же самый каскад фрактальных узоров, тот же оглушительный многоголосый вопль, вырвавшийся из динамиков. Свет лампы снова померк, окрасив комнату в багровые тона. Воздух сгустился. Но на этот раз Лео не отпрянул. Он, превозмогая животный ужас, впился взглядом в вентилятор.

И он это увидел.

В тот самый миг, длившийся меньше сердечного сокращения, когда реальность в комнате исказилась, лопасти вентилятора дернулись. Не просто дрогнули от вибрации. Нет. Они провернулись. Резко, с сухим, механическим скрежетом, который был слышен даже поверх того адского гула. Они провернулись в обратную сторону. Против часовой стрелки. Та самая, сломанная лопасть, описала короткую, уродливую дугу, ее обломок мелькнул в багровом свете, и замерла. Движение было неестественным, роботизированным, лишенным всякой инерции. Оно было именно таким, каким бывает изображение при обратной перемотке пленки. Рывок. Стоп.

Все кончилось.

Свет лампы вернулся к норме. Воздух снова стал разреженным и привычным. На экране снова была чистая картинка. Вентилятор стоял в углу, неподвижный, пыльный и сломанный, как и прежде. Ничто не указывало на то, что он только что на мгновение ожил и совершил движение, невозможное с точки зрения физики.

Лео медленно опустился на табурет. Его ноги подкосились. Он не дышал. Его мозг отказывался обрабатывать увиденное. Он списывал искажение изображения и звука на некий энергетический артефакт, на уникальный дефект пленки. Но это… это было другое. Это было прямое, физическое воздействие на реальность. Пленка не просто показывала странные картинки. Она вмешивалась. Она переписывала законы, пусть и на крошечном, локализованном участке пространства и на ничтожный промежуток времени.

Он смотрел на вентилятор, и в его памяти всплыли слова Зоры: «…он нашел способ записывать на пленку не изображение, а саму реальность. Что его фильмы – это не истории, а программы.»

И слова из его сна: «Перемотай пленку. Реальность.»

Это не было галлюцинацией. Это не было сбоем оборудования. Сломанный вентилятор, мертвый груз пластика и металла, провернул свои лопасти назад по команде, вшитой в магнитную дорожку кассеты.

Лео Корбен, хранитель прошлого, сидел в своей маленькой комнате на окраине Галактики и с ужасом, смешанным с пьянящим восторгом первооткрывателя, понимал, что он только что прикоснулся к самой основе мироздания. И что эта основа оказалась… аналоговой.

Открытие, сокрушившее его представление о реальности, требовало не просто осмысления, но и проверки. Методологической, повторяемой, бесстрастной. Лео больше не мог списывать происходящее на галлюцинации или технический сбой. Движение вентилятора было материальным фактом. Теперь ему нужно было понять масштаб явления. Было ли это уникальным свойством конкретного кадра со взрывом? Или потенциал плёнки был шире?

Он провел несколько часов, методично перематывая «Пылающий рассвет» туда-сюда, отмечая в своем блокноте временные коды моментов, сопровождавшихся малейшими искажениями изображения или звука. Он обнаружил, что слабые, едва заметные аномалии случались и в других местах: когда герой закуривал сигарету, пламя зажигалки на мгновение замирало; когда камера пролетала над лужей бензина, ее отблески начинали пульсировать с неестественной частотой. Но самый мощный всплеск, настоящий разрыв ткани бытия, был привязан именно к тому взрыву. Это была эпицентр аномалии.

Но что, если сила эффекта зависела не только от пленки, но и от контекста? От того, что именно происходило на экране в момент искажения? Эффект с вентилятором можно было трактовать как «отмотку» – взрыв на экране вызвал обратное движение в реальности. Логично. Но что, если сцена была другой?

Он нашел нужный эпизод. Примерно на сороковой минуте фильма. Герой, уставший и оборванный, заходит в полуразрушенный закусочный бар где-то на окраине города. Он садится за стойку, и владелец, немой старик, ставит перед ним полную миску воздушной кукурузы – попкорна. Герой берет несколько хлопьев и ест. Сцена была мирной, почти медитативной, контрастирующей с общим мрачным настроением фильма. И именно в тот момент, когда герой подносил ко рту очередную хлопью, Лео вчера заметил легкое, почти призрачное мерцание экрана. Микроаномалию.

Он подготовил площадку для нового эксперимента с педантичной тщательностью ученого, готовящего решающий опыт. Он выбрал место в центре основного зала, в нескольких метрах от экрана. Пол там был чистым, он подмел его специально. Он установил камеру на штатив – старый, но исправный цифровой фотоаппарат, который он использовал для документирования состояния редких кассет. Он настроил его на запись видео, чтобы зафиксировать все, что произойдет. Рядом он положил лазерный термометр, чтобы отслеживать возможные изменения температуры.

Сердце его бешено колотилось, но руки были спокойны. Страх никуда не делся, но его оттеснила всепоглощающая любопытство, жажда знания. Он снова вставил кассету в проектор, на этот раз основной, зальный. Мощный луч света ударил в большой экран, освещая пустые ряды кресел призрачным сиянием. Он направил объектив камеры на подготовленную площадку на полу. Сделал глубокий вдох. И нажал «Play».

Фильм пошел. Он прокрутил его до нужной сцены. На экране герой сидел в баре. Камера крупно показывала его лицо, усталое, но спокойное. Лео стоял в проходе, его взгляд метался между экраном и пустым участком пола, освещенным отраженным светом. Он ждал.

Вот герой протянул руку к миске. Его пальцы сомкнулись вокруг нескольких белых хлопьев. Он медленно поднес их ко рту. Лео затаил дыхание, все его существо напряглось до предела, превратившись в один большой сенсор.

И в тот самый момент, когда хлопья попкорна должны были коснуться губ героя, на экране снова возникла та самая, знакомая теперь, вспышка фрактальных узоров. Она была короче и слабее, чем в первый раз, длилась, возможно, полсекунды. Многоголосый гул тоже был тише, приглушеннее, больше похож на отдаленный рокот толпы, чем на оглушительный вопль. Свет в зале снова померк, но на этот раз не до багрового, а лишь до тускло-желтого.

И тогда это случилось.

Прямо над отмеченным участком пола, на высоте примерно метра двадцати сантиметров от земли, воздух задрожал. Он заволновался, как дрожит воздух над раскаленным асфальтом. И в этом дрожащем мареве, в самом его эпицентре, на мгновение материализовался запах. Яркий, отчетливый, невероятно знакомый и от этого еще более невероятный в данном контексте. Это был запах свежеприготовленного, горячего, подсоленного сливочного маслом попкорна. Он был настолько густым и осязаемым, что Лео почувствовал его на языке, ощутил его текстуру. Запах длился одно мгновение, не больше, и начал рассеиваться так же быстро, как и появился.

Но это был еще не конец.

Пока запах еще витал в воздухе, в том же самом дрожащем объеме пространства, на уровне груди Лео, возникли три белых, пушистых хлопья. Они не упали с потолка и не появились из ниоткуда. Они проявились, как изображение на фотобумаге в проявителе. Сначала это были лишь размытые, полупрозрачные тени, но за долю секунды они обрели плотность, объем, цвет. Лео, завороженный, увидел мельчайшие детали: неровную, пористую структуру каждого хлопья, крошечные кристаллы соли, блестевшие в отраженном свете проектора.

Они повисели в воздухе, брошенные вызов гравитации. Одно из них, самое близкое к Лео, находилось на расстоянии вытянутой руки. Он, движимый импульсом, который был сильнее разума, инстинктивно потянулся вперед, чтобы коснуться его.