Читать книгу Свидетель Пустоты. Книга 2. Эхо Алого Пламени - - Страница 4

Холод уже казался состоянием души. Джехён бродил по Инчхону, который больше не был похож на город – он был саркофагом из стали и стекла, продуваемым ледяным ветром, пришедшим из самого сердца ничто. Глубокая ночь поглотила всё, выцедив из улиц последние капли жизни, звука, надежды.

Мир оглох.

Ни рёва моторов, ни приглушённого гула ночных заведений, ни даже отдалённого эха чьих-то шагов. Лишь гулкая, давящая тишина, обволакивающая сознание, проникающая в кости. Она звенела в ушах нарастающим, невыносимым гулом, предвещающим беду.

Неоновые вывески. Эти разноцветные шрамы на лице города, мерцали с надрывом, словно в предсмертной агонии. Их свет калечил пространство, отбрасывая на асфальт нервные, прыгающие тени. Они дёргались, как в эпилептическом припадке, и от этого мерцания, от этой гнетущей пустоты, по спине Джехёна ползли мурашки.

Его охватило сильное чувство неуютности, будто он – букашка на ладони у незримого великана, который уже начал медленно, неотвратимо смыкать пальцы.

Его пронзило стойкое, леденящее душу ощущение – за ним следят. Не просто смотрят украдкой, а изучают каждый его вздох, каждое непроизвольное движение век, каждое вздрагивание подкожных мышц от испуга.

Он резко обернулся, впиваясь взглядом в непроглядный мрак узких переулков, зажатых между безликими бетонными коробками. Ничего. Лишь отсветы неона на поверхности луж, похожие на размытые, потусторонние знаки, на послания, которые он не в силах был расшифровать.

Сжав кулаки, он заставил себя сделать шаг вперёд. Асфальт под ногами казался зыбким, ненадёжным, готовым в любой миг обернуться паутиной. Затем другой шаг. И снова оглянулся, чтобы окончательно убедиться: он совершенно один в этом безнадёжном городе-призраке, в этом склепе.

Но когда он развернулся обратно, чтобы продолжить свой бесцельный путь, его сердце на мгновение остановилось, замерло в ледяной пустоте. Из груди вырвался резкий, непроизвольный вскрик, затерявшийся в гнетущей тишине, будто его поглотила вата.

Прямо перед ним, в сантиметрах от лица, стоял мужчина. Его высокая фигура была скрыта длинным, потрёпанным плащом, тёмная ткань которого, казалось, поглощала не только свет, но и сам воздух вокруг.

На плаще, словно чёрные язвы, зияли обугленные пятна. Лица не было видно – его скрывала бездонная, живая тень нависающего капюшона. Он стоял недвижимо, будто был частью пейзажа, его самым древним и мрачным элементом.

– Кто ты? – выдавил из себя Джехён, инстинктивно отшатываясь и чувствуя, как почва уходит из-под ног, а мир превращается в зыбкий мираж.

Незнакомец не ответил сразу. Он сделал шаг вперёд, плавный и неумолимый, как движение лезвия, выходящего из ножен. Джехён, в панике, отступил назад. Незнакомец в плаще неотступно следовал за ним, не позволяя создавать ни сантиметра дистанции. Его молчаливое присутствие было физически тяжёлым, давило на грудь, вытесняя воздух из лёгких, наполняя их страхом.

– Тень, – прошипел он наконец, и его голос звучал как скрежет камней под землёй, как трение древних надгробий, сдвигаемых кем-то изнутри. – Лишил меня всего… – Джехён продолжал пятиться, пока его спина не упёрлась в холодную, шершавую стену здания. Бежать было некуда. Тупик. – Для тебя он приготовил ту же судьбу.

– О чём ты… Я не понимаю, – голос Джехёна дрожал, предательски срываясь на фальцет. Он был напуган до глубины души, до тошноты, подкатывающей к горлу.

– Придёт время… Ты поймёшь…

– Что пойму? – почти взмолился Джехён, и в его тоне была отчаянная, детская мольба о простом, человеческом объяснении.

В ответ незнакомец совершил одно резкое, стремительное движение. Он поднял руку – длинную, до неестественности бледную, испещрённую причудливой паутиной шрамов, похожих на древние, забытые руны, – и направил раскрытую ладонь прямо в лицо Джехёну.

– Какую цену мы заплатили за нашу силу!

Из его ладони, шипящим, как раскалённый металл в воде, звуком вырвалось пламя. Ослепительное, алое, яростное. Оно не светило, а пожирало свет, пожирало воздух, пожирало саму реальность вокруг. Выжигало саму душу.

И всё, что успел заметить Джехён перед тем, как всепоглощающий огонь охватил его, – это два пылающих угля в глубине капюшона. Алые глаза. Как будто врата в ад, полные всепоглощающей муки и всесокрушающей ярости, от которой дух захватывало и сердце разрывалось на части.

Джехён проснулся. Резко, с одышкой, как будто пробежал марафон, приподнявшись на своей лежанке из мха. Грудь ходила ходуном, сердце бешено колотилось, а лоб и виски были покрыты липким, холодным потом. В ушах стоял оглушительный звон, отголосок того шипящего рёва, что сжёг его сон дотла.

В тусклом, призрачном свете их убежища, отбрасываемом самодельной лампой, он тут же встретился со взглядом Ин Хёка. Старик не спал. Он сидел напротив, скрестив ноги, и смотрел на Джехёна.

Широко открытые, напряжённые глаза старика, в которых отражался тот же немой ужас, что и в его собственных, говорили красноречивее любых слов. Ин Хёк был напуган. Напуган до глубины души, и это осознание било по Джехёну сильнее, чем любой кошмар.

– Что ты увидел? – спросил его старик, и в его голосе не было и тени сна, только хлипкая, натянутая как струна реальность.

– Данте… – едва отдышавшись, выдохнул Джехён, сжимая руками виски, пытаясь вдавить обратно жуткие, обжигающие образы. – Он был… Прямо передо мной. Он сказал… Что придёт время и я пойму… Цену нашей силы. Что это значит, Ин Хёк? Что это за цена? – его голос сорвался в шёпот, полный отчаяния и смятения.

Старый охотник медленно, будто каждое движение причиняло боль, перевёл взгляд в центр комнаты, в пустоту, где плясали пылинки в тусклом свете. Минута тягостного, густого молчания повисла между ними, наполненная лишь прерывистым, хриплым дыханием Джехёна.

– Это значит… – наконец произнёс Ин Хёк, и каждое слово давалось ему с невероятным трудом, будто он вытаскивал его из глубины своей израненной памяти, со дна векового колодца, полного скорби, – что мне не показалось то, что ты похож на него… Не просто внешне. Чем-то глубинным.

Джехён вскочил на ноги. Сон как рукой сняло, сметённое новой, леденящей волной осознания. Его будто окатили водой с головы до ног. Сначала кошмары, преследующие его и наяву, и во сне, а теперь и старик, единственный проводник в этом аду, говорит с ним полунамёками, за которыми скрывается нечто чудовищное, нечто, что имеет к нему прямое отношение.

– Я не понимаю. Объясните, – старался звучать ровно Джехён, но голос срывался, предательски выдавая его страх, сковывающий горло, сжимающий лёгкие.

Он был напуган, и теперь этот страх был направлен на этого старого, загадочного охотника, сидящего перед ним, чьи глаза всё ещё хранили отблеск недавнего ужаса.

Ин Хёк тяжело, с хрипом вздохнул и поднялся. Его движения были лишены прежней неторопливой, почти затворнической манеры. Теперь в них читалась собранность, деловитая и тревожная спешка человека, у которого не осталось времени на раскачку, на долгие, пространные объяснения.

– Здесь… В Пустоте… Сны имеют куда большее значение, чем в реальном мире, – сказал он, уже отворачиваясь и начиная быстро, почти судорожно, совать в свой потрёпанный, видавший виды ранец свёртки с едой и странные предметы, отливавшие в полумраке тусклым, матовым металлом. – Это не просто картины, рождённые уставшим разумом. Это… Связь. Или, скорее, место встречи. Души, которые связаны между собой сильной нитью – общей судьбой, общей силой, общей болью, – могут общаться через сны. Может быть, неосознанно, не умея этим управлять, но могут. Сновидение становится мостом. – Он резко затянул ремень ранца. – Собирайся, – бросил он через плечо, и в его голосе прозвучала сталь. – Расскажу по дороге. Здесь оставаться нельзя. Его появление даже во сне – как сигнальная ракета. Он мог привлечь… Что-то страшное.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и зловещие, как гильотина. Джехён, не находя возражений, повиновался. Чувство опасности, исходящее теперь от самого Ин Хёка, было более явным, осязаемым и пугающим, чем абстрактный ужас Пустоты.

Они вышли из относительного уюта убежища в давящий, статичный мрак вечного города. Воздух, как всегда, был неподвижен и холоден, словно в гробнице.

Сначала Джехён думал, что они снова пойдут к тому зловещему небоскрёбу Торговой башни, маячившему на горизонте тёмным зубом, но старик, не колеблясь, выбрал иное направление, свернув в узкий, тёмный проулок, который Джехён раньше не замечал, – будто он возник только что, специально для них.

– Куда мы идём? – нервно спросил он, поспевая за уверенным, быстрым шагом старого охотника. Его собственные ноги были ватными, а сердце всё ещё отстукивало частую, тревожную дробь.

– Помнишь, я говорил тебе, что «Свидетели Пустоты» – это редкий, особый тип охотников? – начал старик, не замедляя хода. Его голос звучал приглушённо, в такт их шагам, заглушаемый поглощающей всё Пустотой. Джехён, стараясь не споткнуться о неровности под ногами, лишь кивнул. – Они особенные, потому что получили свои силы извне, не от рождения, не через долгие годы тренировок и пробуждения духа. Это дар, или проклятие, ниспосланное свыше. Данте… Его тоже можно было бы отнести к «Свидетелям», но артефакт, который он нашёл, лишь усилил, то, что в нём и так дремало, клокотало, ждало своего часа. Он был могучим охотником, легендой, ещё до тех событий. Кристалл же лишь дал выход его внутреннему огню, его ярости, усилил его могущество. Ты же, судя по всему, – Ин Хёк на мгновение оглянулся на него, и его взгляд в полумраке был подобным взмаху лезвия, – получил свою силу внезапно. Чистый лист. Глина, в которую оттиснули печать.

– Это так… – подтвердил Джехён, с горечью и тоской вспоминая свою прошлую, такую далёкую и такую бессмысленную жизнь. – Я был простым офисным работником. Ворочал бумаги, ходил на совещания, строил планы на отпуск. В моём мире об охотниках, о духах, обо всём этом… Никто и не слышал. Это было из области фантастики, дешёвых романов и фильмов.

– Вот видишь. Из всего, что ты сказал, я могу предположить, что та вспышка, о которой говорили охотники перед тем, как попасть сюда, стёрла всё, что связывало мир духов с нашим. Данте… Возможно, это был его последний, отчаянный поступок. Он возвёл границы, наглухо отделив людей от сверхъестественного. Создал иллюзию обыденности, хрупкий покров, наброшенный на бездну.

– Но зачем? – не унимался Джехён, чувствуя, как в его сознании по кусочкам, как в страшной мозаике, складывается картина чужой, но страшно близкой ему трагедии.

– Возможно, он увидел в этом способ остановить Тень, то есть Хен Су, не убивая его при этом, – голос Ин Хёка стал глубже, задумчивее, он говорил, будто размышляя вслух, пробуя на вкус старые, покрытые пылью догадки. – А лишь заточив в ловушку из его же амбиций. Лишив его игры, цели, смысла. Голодный тигр в пустой клетке.

– Почему он не хотел убивать его? – удивился Джехён. – После всего, что тот сделал? После предательства?

– Как я говорил, Данте, при всей своей импульсивности, был человеком с весьма… Большим сердцем. Преданным. До фанатизма. Кроме Хэ Ин и Хен Су у него в этом мире никого не было. Они были его семьёй. Его опорой. Убийство собственного друга, пусть и предавшего, значило бы для него окончательное и бесповоротное уничтожение собственных принципов, всего, что он считал правильным, всего, ради чего он жил. Данте из тех людей, кто скорее мир уничтожит, чем предаст тех, кем дорожит. Даже если те, кем он дорожит, уже давно стали его злейшими врагами.

– Получается, в чём-то, Хен Су был прав насчёт него? – осторожно предположил Джехён, чувствуя, как в голове у него всё путается. – Что он одержим, нестабилен? Что его сила опасна?

– На счёт Данте, – усмехнулся старик, и в его усмешке не было радости, – никогда нельзя быть уверенным. Его и Хэ Ин считали несокрушимым дуэтом, потому что он рвался в бой, не раздумывая, импровизируя в процессе, полагаясь на инстинкты и грубую, неукротимую силу. А Хэ Ин… Она была его якорем. Его совестью и рассудком. Она страховала его, если что-то шло не так, её холодный, отточенный как бритва рассудок выправлял его безумные, хаотичные атаки. И наоборот, там, где Хэ Ин, с её аналитическим умом, не решалась, перебирая варианты, взвешивая риски, он подталкивал её к действиям, прикрывая собой, давая ей пространство для манёвра.

– Они были удивительными, – тихо, с невольным восхищением, выдохнул Джехён, стараясь поспевать за быстрым шагом старика и одновременно представляя себе эту идеальную, дополняющую друг друга пару. – Но, Ин Хёк, куда мы направляемся? – снова спросил он, возвращаясь к главному, к тому, что гнало их вперёд по этому мёртвому городу.

– Раз Данте пришёл к тебе во сне, да так явно, с таким посланием, – старик сделал резкий поворот, выводя их на широкую, но не менее безлюдную и мрачную улицу, где ветер гулял свободнее, завывая в акустических ловушках между небоскрёбов, – значит, он тоже здесь. В Пустоте. Законы её суровы и неумолимы: души не могут общаться друг с другом, если находятся в разных мирах, в разных слоях реальности. Его душа, или её часть, заточена здесь. В этом аду.

– Мы будем искать Его? – в голосе Джехёна прозвучала смесь надежды и страха, ведь образ пылающего человека в плаще был ещё так свеж в его памяти.

– Ох, парень, – Ин Хёк покачал головой, и его плечи слегка сгорбились. – Если бы Данте было так легко найти, я бы уже давно сделал это, поверь мне. Мы идём не к нему. Это было бы самоубийством. Мы идём в место, где может усилиться, проявиться, очиститься твоя собственная энергия. Энергия Свидетеля. Возможно, там ты сможешь… Настроить «приёмник», чтобы понять его послание, или хоть что-нибудь, какой-нибудь намёк, обрывок мысли. Сейчас ты как радио, включенное на всю громкость, но ловящее одни лишь помехи.

– Такое место есть? – удивился Джехён, с трудом веря, что в этом царстве смерти и тлена может найтись что-то, способное помочь.

– Разумеется, – старый охотник снова усмехнулся, на сей раз с оттенком горькой, скептической иронии. – В любом, даже самом мёртвом и искажённом мире, есть свои точки силы… Свои «нервные узлы», места концентрации энергии. Даже в загробном. Особенно в загробном. Но работает это лишь с живыми, с теми, в ком ещё течёт кровь и бьётся сердце. Для таких, как я, это просто ещё одна аномалия.

Их путь лежал через район, который, казалось, состоял из одних теней и намёков. Очертания зданий расплывались, будто нарисованные водой на мокрой бумаге, готовые исчезнуть, если на них слишком пристально смотреть.

Джехён чувствовал, как нарастает тревога, смешанная с необходимостью высказать что-то важное, что всё это время давило на него, мешая дышать.

– Ин Хёк, я должен кое-что рассказать! Вдруг это важно… – его голос прозвучал громче, чем он планировал, резко нарушив зыбкое, давящее безмолвие улицы.

Старик наконец остановился и обернулся. Его пронзительный, выцветший, но невероятно острый взгляд впился в Джехёна, заставляя того замереть на месте.

– Что? – Голос Ин Хёка не был громким. Он был пустым, как эхо в пещере.

– Перед тем, как я оказался здесь, я… Узнал, что должен стать… Охотником за Тьмой, – Джехён выдохнул эти слова, чувствуя, как они обжигают губы, как раскалённый уголёк, оставляющий горький привкус судьбы на языке. – Как только у меня будет достаточно для этого сил.

Он намеренно, инстинктивно, упустил факт о безликой, всезнающей Системе. Говорить о ней сейчас значило распахнуть дверь в безумие, в хаос, который он и сам не мог осмыслить. Эта тайна была его единственным якорем в реальности, которую он когда-то знал, и он цеплялся за неё с упрямством утопающего.

Ин Хёк замер. Он не шевелился так долго, что Джехён начал слышать, как его собственная кровь течёт по венам. Казалось, даже застывший воздух Пустоты вокруг них перестал вибрировать, затаив дыхание. Тени вокруг сгустились, будто прислушиваясь.

– Так вот оно что… – наконец прошептал старик, и его шёпот был полон глубочайшего потрясения, что Джехёну стало не по себе, словно его обнажили перед всем миром. – Теперь-то всё сходится… Все кусочки…

– Что сходится? – не понимал Джехён, чувствуя, как знакомый лёд страха, только что отступивший, снова сковывает его изнутри, сжимая горло. – О чём вы говорите?

– Данте… – Ин Хёк произнёс это имя как титул, как явление. – Он не просто пришёл предупредить тебя. Он… Намечает путь. Указывает направление. Тот сон, который ты видел, место, где всё происходило… Это был твой город? Точная его копия?

– Да, – кивнул Джехён, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. – Одна из улиц в центре. Я узнал её. Каждый кирпич, каждую трещину в асфальте.

Ин Хёк резко, почти стремительно, развернулся. В нём была только стальная, отточенная годами отчаяния решимость. Его глаза горели холодным огнём.

– Тогда нам срочно нужно туда. Сейчас же. Пока не поздно. Пока след не остыл.

Старик не стал ждать ответа. Он просто зашагал вперёд, и его походка, всегда такая уверенная, теперь обрела тревожную, неумолимую спешку. Это был шаг солдата, идущего на последний бой.

Джехён, едва успев кивнуть, поспешил за ним, чувствуя, как в горле нарастает ком тревоги. Они оставили позади относительно знакомый, пусть и мёртвый, район и углубились в лабиринт улиц, которых Джехён не помнил даже из своего кошмара. Эти улочки не были нанесены ни на какие карты, они были шрамами на теле Пустоты.

Путь занял около часа, но ощущался как вечность, растянутая в мучительной паузе. С каждым шагом окружающий мир становился всё более враждебным, всё менее напоминающим хоть что-то человеческое.

Сначала они шли по широким, безжизненным проспектам, где ветер, которого раньше не было, теперь гулял свободно, поднимая с асфальта вихри серой, едкой пыли и мусора, шуршавшего как нашёптывания, как голоса усопших, позабывших свой язык. Воздух звенел от этого шороха, наполняя пространство тревожной, нервирующей симфонией.

Затем их маршрут пролёг через зону, где сама архитектура сошла с ума. Строения больше не подчинялись законам физики – стены зданий плавно перетекали друг в друга, образуя неестественные, пугающие складки плоти города. Окна, словно слепые глаза, оказывались на уровне пола, заглядывая в никуда, а двери висели в метре от земли, ведущие в бетонные стены или в чёрные, бездонные провалы.

Воздух здесь был густым, обволакивающим, как смесь запаха гари, старой крови и сладковатого разложения, которое щекотало ноздри и вызывало тошноту.

Ин Хёк вёл их через этот хаос без малейших колебаний, его взгляд был прикован к невидимой цели, внутреннему компасу, стрелка которого бешено дрожала, но упрямо указывала направление.

Джехён чувствовал на себе взгляды. Не просто слежку, а изучающее, холодное, безразличное любопытство, исходящее из самых тёмных провалов между искажёнными зданиями, из-за углов, которых не должно было быть.

Один раз тень на стене впереди них ненадолго приняла форму высокого, сутулого человека в длинном плаще, прежде чем рассыпаться в клубящийся дым. Ин Хёк, заметив это, лишь стиснул челюсти и ускорил шаг, его пальцы бессознательно сжались в кулаки.

Последние двадцать минут пути они почти бежали. Ноги Джехёна горели от усталости, мышцы кричали от перенапряжения, а лёгкие разрывались от едкого, ядовитого воздуха.

Он уже просто механически следовал за тёмной спиной старого охотника, ставшей его единственным ориентиром в этом безумии.

Наконец, они вырвались из лабиринта искажённой архитектуры, словно прорвавшись сквозь невидимую плёнку, и вышли на знакомую широкую дорогу. Здесь было чуть светлее, тусклый, больной свет лился с неба, но от этого лишь чётче, с большей жестокостью проступали очертания знакомого кошмара.

И тогда Джехён увидел её. Ту самую стену, шершавую и холодную, в которую он упёрся спиной во сне, чувствуя неизбежность гибели. Ту самую узкую улочку, с мерцающими, как в предсмертной агонии, неоновыми вывесками.

Всё было точь-в-точь как в его видении, до мельчайших, пугающих деталей, только теперь это была не иллюзия, порождённая разумом, а осязаемая, давящая, неоспоримая реальность Пустоты. Это место было шрамом, перенесённым из сна в явь.

– Вот! – выдохнул он, останавливаясь и с трудом переводя дыхание, опираясь руками о колени. – Это здесь. Здесь он стоял. Здесь он выпустил на меня то пламя из своей руки.

Воздух вокруг стены звенел, будто наполненный невидимой, густой статикой, искрящейся на грани восприятия. Казалось, сама реальность здесь была тоньше. Джехён, преодолевая внутреннее сопротивление, вытянул дрожащую руку по направлению к холодному бетону.

– Вот… Здесь, – его голос сорвался, превратившись в прерывистый, сиплый шёпот. – Именно здесь это было.

Они шагнули ближе, и оба замерли, поражённые открывшейся картиной. На серой, шершавой поверхности бетона, словно выжженный калёным железом, клеймом ярости, чётко и неумолимо проступал тёмный, почти чёрный силуэт.

Это был отпечаток тела Джехёна в полный рост, идеально, до миллиметра, повторяющий его позу из кошмара – позу загнанного в угол. След испепеляющей ярости, навсегда впаянный в стену этого места, словно фотография момента ужаса.

Мурашки пробежали по спине Джехёна. Это было доказательство. Неопровержимое и пугающее.

– Как… Как такое возможно? – вырвалось у него, и в голосе зазвучал уже чистый, неподдельный страх, сковывающий горло, заставляющий деревенеть пальцы. – Это же был сон…

Ин Хёк медленно, с благоговейным ужасом, приблизил свою старческую, иссечённую морщинами ладонь к опалённому контуру, не касаясь его. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, теперь слегка, почти незаметно дрожали.

– Место силы, – прошептал он, и его слова повисли в гнетущей тишине, впитываясь в самые стены. – Оно… Впитывает всё. Самые сильные эмоции, самые яркие всплески энергии… Они отпечатываются здесь. Это оно и есть.

– И что… Что теперь делать? – Джехён сглотнул комок в горле, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а мир начинает медленно плыть. Его взгляд, полный растерянности и последней, слабой надежды, уткнулся в лицо старика, ища в нём спасения, ответа, якоря.

Ответом был резкий, сухой звук расстёгиваемых пряжек, громкий, как выстрел. Ин Хёк сбросил с плеча свой потрёпанный, видавший виды ранец, и тот с тяжёлым, глухим стуком, полным окончательности, приземлился к его ногам.

Не говоря ни слова, он извлёк из его глубин два коротких, почти одинаковых меча в простых, но прочных ножнах. Лезвия, тусклые, без бликов, холодно блеснули в угасающих неоновых огнях, жадно впитав в себя весь скудный свет.

– Теперь… – голос старика стал твёрдым, как закалённая сталь в его руках, лишённым всяких сомнений, – Ты должен сконцентрироваться. Почувствовать вибрацию этой энергии, попытаться настроиться на её частоту. – Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на окружающие их тени, которые, казалось, сгустились и придвинулись ближе. – А я… Я буду стоять на страже. Готовься, парень. Это привлечёт внимание. Такое всегда привлекает внимание.

Джехён кивнул, сжав влажные от пота, холодные ладони в кулаки. Он сделал неуверенный, колеблющийся шаг к стене, к тому тёмному, пугающему двойнику, своему собственному отпечатку в вечности, и кончиками дрожащих пальцев коснулся холодного, шершавого бетона.

Ни вспышки, ни озарения, ни голосов из прошлого – лишь грубая, безразличная поверхность под кожей. Он обернулся, вопросительно, почти умоляюще глядя на старика.

– Пробуй, парень, – в голосе Ин Хёка прозвучала неожиданная, хриплая теплота, прикрывающая бездну его собственной тревоги. – Пробуй снова. Время пока ещё есть. Но оно на исходе.

Собрав всю свою волю в кулак, впитав в себя это напутствие, Джехён снова приложил ладонь к стене, всей поверхностью. Он закрыл глаза, отсекая давящий, враждебный мрак Пустоты, и погрузился в себя, в ту тишину, что царила за грохотом собственного страха.

Он искал то же смутное, едва уловимое чувство, что когда-то, как тончайшая нить, вело его к Юкари, – внутренний компас, шепчущий подсказки в самой глубине его существа.

Он выровнял дыхание, заставил его стать медленным и глубоким, замедлил бег мыслей, отогнав прочь панику. Он вызвал из памяти обжигающие, словно живые, образы: пылающие угли в глубине капюшона, искажённые всепоглощающей яростью, сухой, шипящий звук, с которым рождалось алое пламя, огонь, что выжигал душу. Он пропустил этот ужас через себя, не сопротивляясь, позволил ему заполнить каждую клеточку.

И тогда что-то дрогнуло. В нём самом. Где-то на самой грани восприятия. Мир вокруг поплыл, заколебался, уступая место чему-то иному, зыбкому и призрачному. Очертания стены растворились, неоновые огни растеклись в размытые пятна…

И проступили другие очертания. Синие, потёртые джинсы. Тёмное, мешковатое худи. Глубокий капюшон, намеренно скрывающий лицо. И единственный яркий акцент – ярко-красный, алеющий, как свежая кровь, шарф, трепещущий на невидимом, но ощутимом ветру.

– Сохэ? – его шёпот прозвучал оглушительно громко, как выстрел, в этой новой, рвущейся реальности, нарушив её хрупкое равновесие.

Фигура дёрнулась, резко, почти с угрозой обернулась. И хотя черт не было видно, Джехён физически, кожей, ощутил, как всё её внимание, острое, живое, сфокусировалось на нём, пронзило его насквозь.

Девушка одним стремительным, порывистым движением, полным нетерпения, скинула капюшон. Из-под него вырвалась короткая, беспорядочная стрижка с волосами цвета серебра, кончики которых были неестественно чёрными, как сажа, как сама ночь. Её глаза, широко распахнутые, сияли тем же странным, металлическим блеском, что и волосы.

– Ты? – в её голосе смешались шок, недоверие и щемящая надежда, прорвавшаяся сквозь все барьеры. Она ринулась вперёд, и прежде, чем он успел среагировать, её пальцы, цепкие и сильные, вцепились в его плечи с такой силой, что боль, острая и безжалостно реальная, пронзила ткань иллюзии, связав их воедино. – Ты должен отыскать меня! Слушай внимательно! Иди туда, где тени сгущаются сильнее всего! Где сама тьма начинает шептать!

– Но мне нужно найти свою подругу! – отчаяние, старый, знакомый спутник, заставило его голос дрогнуть, сорваться. – Юкари! Она где-то здесь, в опасности! Я не могу её бросить! Не могу!

– Найди меня, и мы спасём её! Обещаю! – её серебряные глаза горели решимостью, в них было что-то древнее, чем она сама. – Ты должен опередить Тень! Должен! Иначе… Иначе всё будет напрасно! Все жертвы, вся боль, всё это… Всё!

– Он… Он здесь? – Холодный, пронизывающий ужас сковал его, заставив похолодеть пальцы. Имя Хен Су не было произнесено, но оно витало между ними.

– Нет. Пока нет. Но если он почувствует мой след, если поймает хоть намёк на моё присутствие… Он явится в мгновение ока. Поторопись, прошу тебя! Времени нет!

Едва последнее, обрывающееся слово покинуло её уста, видение задрожало, затрещало по швам и рассыпалось, как разбитое зеркало, на тысячи осколков-ощущений.

Джехён дёрнулся, его веки резко распахнулись, впуская обратно давящую, тяжёлую реальность Пустоты, показавшуюся после того света вдвойне мрачной.

Первое, что он увидел, – несколько низкорослых, искорёженных, лишённых внятной формы фигур. Они медленно, с мерзкой, неторопливой уверенностью, сжимали кольцо вокруг них. Их контуры плавали, сливались с тенями, и от них веяло запахом тления и старых костей.

Ин Хёк, неподвижный и грозный, как скала посреди бушующего моря, стоял в центре этого адского хоровода, его мечи описывали в воздухе мерные, неторопливые, но готовые в любой миг взорваться кровавой жатвой, дуги.

– Сколько меня не было? – голос Джехёна был хриплым, горло пересохло и саднило, словно он наглотался пепла.

Ин Хёк, не отводя хищного взгляда от ползущих тварей, коротким, отточенным движением, лишённым всякого излишества, отсёк бледное, костлявое щупальце, тянувшееся к его ноге из сгустка мрака.

– Не знаю. Минут двадцать, не больше, – его ответ был краток, деловит и полон концентрации. – Но то, что ты проделал, сработало, как маяк в ночи. Привлекло всю эту… Нечисть. – Разобравшись с последним, с визгом отползающим призраком, он наконец повернулся к Джехёну, и в его усталых глазах читался немой, но огненный вопрос.

– Я видел её. Сохэ. Ту девушку, – Джехён выдохнул, всё ещё пытаясь вернуться в своё тело, отделить воспоминание от реальности. – Она сказала… Что я должен найти её до того, как это сделает Тень. Что только так мы сможем спасти мою подругу.

– Сохэ? – Ин Хёк нахмурился, его густые, седые брови поползли вниз, смыкаясь в суровую складку. – Ты не упоминал о ней раньше. Ни разу.

– Честно? – Джехён смущённо, почти по-детски, потёр ладонью затылок, чувствуя внезапный, нелепый прилив вины, как школьник, уличённый во лжи. – Я… Я не думал, что это важно. Она была просто… Частью того хаоса, что случился со мной до этого места.

– Но теперь это важно, – мягко, но с железной, не допускающей возражений настойчивостью парировал старик. – Она сказала, где её искать? Конкретное место?

– Там, где тени сгущаются сильнее всего… – повторил слова девушки Джехён, и эти слова прозвучали как приговор, как клеймо, обрекающее их на новый, ещё более опасный путь.

Лицо Ин Хёка окончательно окаменело. Все морщины на нём, эти карты прожитых лет и вынесенных битв, стали глубже, резче, черты заострились, вылепив маску из гранита и льда.

– Этого я и боялся, – прошептал он, и в его шёпоте была бездна усталости, копившейся десятилетиями, и горькое осознание неминуемо надвигающихся, ещё более страшных бед.

– Почему? Что там? – Сердце Джехёна упало, провалилось куда-то в ледяную пустоту. Он ненавидел этот тон, эту манеру старика говорить намёками, за которыми скрывались пропасти.

Старик медленно, будто его шея была из чугуна, поднял на него взгляд, и в его глазах, в этих выцветших, но не сломленных глазах, Джехён прочитал нечто, от чего кровь начала медленно, неотвратимо стыть в жилах.

– Там? – горькая, безрадостная усмешка, больше похожая на оскал, исказила его тонкие губы. – Там я очнулся, когда умер. Там начинается и заканчивается всё для таких, как мы. Это значит… Что наш путь лежит в Сакурай.

– Как долго до него идти? – в голосе Джехёна зазвучала тревожная, надрывная нота, смешанная с отчаянием и усталостью. Он не был готов к новым странствиям, его силы были на исходе.

Ин Хёк тяжело, с хрипом, как у человека, тащившего на спине неподъёмный груз, вздохнул, и его плечи сгорбились под невидимой, но ощутимой тяжестью этого известия.

– Вопрос не в том, как долго, мальчик, – его голос стал тихим и усталым. – Вопрос в том, как там уцелеть… – Он потянулся к своему ранцу, валявшемуся на земле, и его движения стали вдруг медленными, обдуманными, полными мрачной, безрадостной решимости. – Что ж… Чем раньше тронемся, тем быстрее найдём твою загадочную незнакомку. И тем больше у нас будет шансов на то, чтобы выбраться оттуда живыми.