Читать книгу Ноябрь в Париже - - Страница 2

Глава 2

Он пришёл вовремя. Сел в кресло, машинально взглянул на часы, потом – в окно.

– Вы хотели поговорить про детство? – спросила она.

На этих словах внутри что-то сжалось. Не из-за боли. Из-за того, что делиться оказалось труднее, чем вспоминать. Макс сделал короткий вдох, но лёгкий ком всё равно не растворился. Странное состояние: тяжесть без горечи, как воспоминание из другой жизни, которая вроде была твоей, но словно бы прошла мимо.

– Да, думаю, стоит, – сказал он, хотя сам не был уверен, зачем снова туда возвращаться. За годы он привык к холодной собранности, к прагматичной оболочке, в которой слабость выглядела чем-то чужим. Казалось, он уже сто раз поставил точку в этой истории, но почему-то всё равно периодически возвращался туда, будто оставил в прошлом что-то незавершённое.

– Хорошо. Тогда начнём с простого. Что вы помните светлого из детства? Какие приятные моменты?

Макс пожал плечами. Хорошего он почти не помнил. Он так и не понял: это последствия тех событий или так было всегда.

– Ну… дедушка учил меня кататься на велосипеде. И мы бегали по гаражам с пацанами.

Она кивнула.

– А что вы чувствовали тогда? Когда дедушка учил?

Вопрос оказался неожиданно точным.

– Наверное, спокойствие. Всё было понятно. Был кто-то рядом. Какая-то опора.

Она слегка улыбнулась.

– А потом это чувство исчезло?

Макс посмотрел в окно. Мимо проходили люди: кто-то спешил, кто-то смеялся, кто-то ругался в трубку.

– Да. Думаю, после его смерти. Тогда всё и началось.

– Вы были близки?

– Да. Он не требовал от меня быть кем-то. Просто заботился.

Повисла тишина. Психолог не спешила.

– То есть рядом с ним вы могли быть собой?

Макс кивнул. Он задумался, пытаясь хотя бы что-то ещё вытащить из глубины памяти. Ничего. Словно фотографии без контраста: лица есть, но не за что зацепиться.

Он пытался вспоминать и раньше, но хорошее либо отсутствовало, либо было спрятано так глубоко, что глаза туда не дотягивались.

– Когда вы пытаетесь вспоминать, что чувствуете? – спросила она.

Макс чуть развёл руками.

– Ничего. Как будто смотришь на старое фото. Вроде ты, а вроде нет. Всё без запаха и без звука.

– Без чувств?

– Да. Как будто это была жизнь другого человека.

Она снова кивнула.

– Иногда память вытесняет не только боль, но и всё, что лежало рядом с ней. Даже хорошее. Это способ выжить.

Макс усмехнулся сухо, без настоящей улыбки.

– Похоже на правду.

– Возможно, – сказала она. – Но то, что когда-то помогло выжить, потом может мешать жить.

Он посмотрел на неё. Ком в горле вернулся, будто кто-то внутри слегка подтянул невидимую нить. Когда-то, много лет назад, он уже пытался говорить об этом. В юности, с другом, когда ещё можно было сидеть до рассвета и вытаскивать наружу всё подряд – с тем наивным ощущением, что мир не ударит в ответ, что уязвимость не будет использована против тебя. Тогда им было по восемнадцать, и честность казалась естественной, как воздух.

Теперь всё иначе. Но он понимал, к чему она ведёт, и понимал, зачем пришёл сам. Рост начинается там, где перестаёшь прятаться от очевидного. Многие вещи в его жизни вообще невозможно было пройти бесследно.

Он молчал. В голове начали всплывать обрывки – будто фрагменты старой пленки, чуть смазанные, с выцветшими краями. Двор, где всегда пахло пылью, бензином, железом. Базар, окружавший дом с трёх сторон. У первого подъезда продавали животных: клетки, запах сена, смешанная с сыростью летняя духота.

Он помнил, как шёл там с матерью и собакой. Она внезапно остановилась, легким движением указала куда-то вперёд.

– Видишь его? Вон тот мужчина в тельняшке. Это твой отец.

Мужчина весом под сотню килограммов, грубые плечи, широкая спина. Они пересеклись взглядами. И в этом взгляде не было ничего: ни узнавания, ни попытки понять, ни даже смущения. Просто обычный взгляд прохожего у супермаркета – пустой, равнодушный, мимоходом.

На этом всё закончилось. С тех пор они не виделись.

Он и мать часто гуляли с собакой. Потом однажды собака исчезла. Потом… и она.

Макс вспомнил, как поймал себя на мысли: «Как и все».

В кабинете на секунду повисла тишина. Город за окном шумел так же ровно, как и всегда, но сейчас его звуки будто ушли на второй план. Только секундная стрелка на настенных часах уверенно чеканила время, делая тишину ещё плотнее.

– Вам тогда было сколько? – тихо спросила она.

– Шесть. Может, семь. Я не уверен.

– Расскажите о ней. О вашей маме.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы чуть напряглись, едва заметно, как будто тело реагировало раньше мысли. Вслух он это не произносил десятилетиями, но внутри разобрал по кусочкам уже тысячу раз.

– Хорошо, – сказал он, медленно выдыхая.

Он искал, с чего начать. Первой всплыла сцена: он сидит на бордюре у пятого подъезда. Внутри пусто. Никаких рыданий, никаких истерик. Просто холодная ясность: надо что-то делать дальше. Тогда он ещё не понимал, насколько всё изменилось. Только чувствовал, что назад уже нет.

– Мама… Я мало что помню. Только то, что она не работала. И… – он замолчал, будто примеряя слово к памяти. – Она не выдержала тех времён. Многим тогда было тяжело. Не все выстояли.

Он прикрыл глаза. Всплыли другие фрагменты: путешествия, редкие семейные сборы, какой-то праздник у бабушки с дедом.

Бабушка рисовала картины – он помнил запах её мастерской, знакомую смесь красок, лака и старых полотен. Её работы уходили в Европу, и он однажды видел каталог с её фамилией.

Дед – инженер. Спокойный, аккуратный, с рабочим столом, на котором всё стояло как будто выверено линейкой. Однажды дед повёл его в свой кабинет, показал чертежи, инструменты.

«Смотри, – сказал он тогда. – Мир держится на деталях».

Макс снова взглянул на свои руки, словно проверяя, помнит ли тело то, что память не доводит до конца.

– Расскажите про те времена, – продолжила она мягко, словно предлагая открыть старую, покрытую пылью книгу.

– Давай в деталях, – подумал он, словно самому себе проговаривая. – Я родился в небольшом постсоветском городе, когда Союз уже распался. Девятиэтажный дом, девять подъездов. Беспризорное детство. Почти всё свободное время на улице.

Он замолчал, и взгляд его скользил по невидимым этажам, коридорам и дворам, которые давно уже существовали только в памяти. В голове мелькали обрывки: облупленные стены, старые мусорные контейнеры, пятна ржавчины на дверных ручках. Каждый угол дома хранил запахи: сырая плесень, сырой асфальт после дождя, отголоски жаркой батареи в холодный зимний день.

– Помню, как зимой мы с ребятами бегали по пустым лестничным клеткам, искали старые газеты и звонили в двери на каждом этаже, убегая, – сказал он тихо. – В подъезде пахло сыростью, плесенью, повсюду валялись шприцы. Иногда на полу виднелись пустые бутылки или старые газеты с обрывками новостей. Однажды вышел гулять – а под дверями в тамбуре спала семья циган. На улице – холод, снег, серый асфальт, ледяной ветер, щипавший щеки.

Он продолжил спокойно, словно воспоминания сами шли по венам.

– Родители вроде были дома, но их присутствие почти не ощущалось. Скандалы, крики, драки – это слышалось постоянно. Мама с бабушкой нападали на деда, он на них. Соседи ничего не могли сделать. Мне казалось, что весь мир – это эти девять этажей, гаражи, двор и детский сад во дворе, где мы бегали, играя, прячась от взрослых и от времени, которое казалось вечно медленным и одновременно бесконечно жестоким.

Он сделал паузу.

– А ещё была свобода. Странная свобода. Делать что хочешь, быть никому не нужным и одновременно наблюдать, как выживает каждый. Пускать бумажные кораблики по весенним ручьям. Это чувство – одновременно острое и тихое, как скрип старой лестницы под ногами в зимний вечер.

Психолог молчала, позволяя ему прожить эти воспоминания в собственном темпе.

– И вы научились выживать? – спросила она после небольшой паузы.

– Да, наверное. – Макс отвёл взгляд в окно, будто пытался найти на улице отражение того, кем он был тогда. – Когда мне было одиннадцать, я начал зарабатывать первые деньги. Сначала мы с соседом продавали вазоны под домом – просто торгуя с пола, на бетонной плитке, где вода собиралась после дождя. Потом собирали макулатуру и сдавали её на оптовом рынке. Там меня уже знали: коробки для меня готовили заранее, зная, что я приду в десять. Каждая коробка была как миниатюрный мир – запах бумаги, чернила на газетах, старые журналы с пожелтевшими страницами.

Макс оперся спиной о стену кабинета, поглядел на психолога и продолжил:

– На первых подработках я понял, что всё устроено просто: кто внимательнее, тот выживает. Если раньше я бегал по подъездам просто от скуки, теперь я замечал, кто чего хочет, кто куда спешит, кто может купить, а кто – нет. Даже с вазонами – если вовремя подойти к нужной двери, клиент уже готов. Осторожно, чуть прикинуть цену, торговаться, понять, когда уступить, а когда настаивать… – он замолчал, меняя позу. – Мне казалось, что мир – это один большой рынок, и кто не умеет торговаться, тот остаётся ни с чем. Каждый взгляд, каждое движение имело значение, каждая улыбка могла быть попыткой выжить или заманить в ловушку.

Он посмотрел в окно, но глазами видел улицу своего детства: снег, серый асфальт, коробки с макулатурой, соседей, готовящихся к новой продаже, пустые газеты, старые велосипеды, брошенные в углах двора.

– Иногда я думал, что это всё слишком рано… – сказал он тихо и спокойно, – что я должен быть ребёнком, а не уже разбираться в деньгах, в людях, в хитросплетениях улицы. Но выбора не было. Или научишься быстро – или останешься никем. Каждый день был как экзамен, и ошибки стоили слишком дорого, чтобы позволить себе слабость.

Психолог кивнула.

– И это сформировало вас, – сказала она, – ваш способ смотреть на людей, понимать мотивы…

– Да, – прервал он, – думаю да. Тогда я начал наблюдать не только за тем, как заработать, но и за тем, как люди ведут себя в условиях давления, страха, нужды. Учился видеть слабости и возможности. – Он скрестил ноги, руки слегка сжаты в кулаки. – И это, наверное, осталось со мной навсегда.

Он замолчал, осознавая, что первые уроки выживания стали неотъемлемой частью того, кем он стал сегодня. Каждый момент детства, каждая мелочь, каждое столкновение с реальностью выковали внутренний стержень, который позволял видеть жизнь холодно, но с ясностью.

– Мама к тому времени полностью спилась, – продолжал он тихо. – Единственное, что я помню с того периода, – как она каждый день шла пьяная от одного подъезда к другому. Ноги заплетались, падала каждые два метра. А дети со двора, с какой-то смесью сочувствия и отвращения, говорили: «Макс, смотри, твоя мама идёт».

В груди стоял ком, тяжёлый и неподвижный. Стыд – за то, что все видят её падения как его собственное поражение, за бессилие, за невозможность что-либо изменить. И злость – на мать, на обстоятельства, на мир, который позволял этому происходить. Злость на соседей и детей, смешавших сочувствие и издёвку, на взрослых, проходивших мимо, делая вид, что ничего не происходит.

Он не понимал тогда до конца это чувство, но оно заставляло сжимать кулаки, идти дальше и не оборачиваться. С каждым падением матери росло осознание: ответственность за себя теперь только на нём. Внутренняя пустота смешивалась со странным ощущением преждевременной зрелости. Хотелось уйти, не возвращаться. Хотелось плакать, но слёзы замерзали где-то в горле.

– Мир – это место, где слабые становятся игрушкой обстоятельств, – думал он. – Если не научишься быть внимательным и сильным, никто тебя не спасёт.

Он замолчал. За окном проехала скорая, её сирена прошла сквозь кабинет и растворилась за мостом.

– Думаю, на сегодня достаточно, – сказала она.

Макс кивнул. Внутри была не пустота, а густой, почти осязаемый воздух – плотная тишина после дождя. Он посмотрел на психолога и едва заметно улыбнулся.

– Спасибо, – сказал он.

Она улыбнулась в ответ, без слов. И впервые за долгие годы какая-то часть его детства получила возможность быть услышанной.

Он поднялся, поправил рукав пиджака, собрал мысли и шагнул к двери. На улице смеркалось, город окутывала мягкая синяя тьма, свет фонарей отражался в мокрой брусчатке. Макс шел к метро, ощущая странное сочетание облегчения и усталости.

В этот вечер он понял, что прошлое не убивает – оно учит. Достаточно просто признать его, чтобы шагнуть дальше. Город шумел, жил, дышал, и он снова был частью этого потока – сильный, собранный, позволяющий себе быть настоящим.

Он ещё некоторое время шел по парку, медленно переваривая встречу. Вдалеке звучали уличные музыканты, запах жареной кукурузы поднимался к носу, а каждый звук и аромат казались одновременно далекими и острыми, как напоминание: жизнь продолжается, несмотря на прошлое.

– Зачем я вообще туда пошел? – думал он. Вроде бы уже всё закрыл, поставил точку. Но какой-то уголок души снова оказался приоткрыт, и это ощущение было странным – тяжёлым и лёгким одновременно.

Он остановился на мостике, посмотрел на медленно текущую воду. Долго смотрел, пока не забыл о времени, и понял: иногда достаточно просто признать то, что было, чтобы снова почувствовать себя живым. Прошлое больше не держит в плену. Оно – часть дороги, по которой он идёт, а впереди – город, ночь и возможность быть собой.

С этим тихим осознанием он сделал шаг вперед и продолжил путь по улицам Парижа, где одиночество может стать пониманием, а воспоминания – топливом для новых решений.