Читать книгу Общественная ценность исторического знания - - Страница 2

Я хочу начать с того, чтобы ответить на вашу щедрость, отказавшись от всех обычных в таких случаях околичностей скромности, каким обычно посвящают первые строки вступительных речей и в искренности которых злой ум часто сомневается; и я лишь публично повторяю вам свою благодарность за то, что вы единодушным голосованием приняли меня в это ученое сообщество, где с такой любовью и успехом культивируются исследования, которым я посвящал большую часть своей деятельности почти с юношеских лет. Эта благодарность, быть может (сказано без высокомерия), во мне сильнее, чем в большинстве подобных случаев, потому что у меня есть особые причины для удовлетворения, видя себя принятым в вашу среду; ибо если естественно, что это чувствуют все, кто связан с вами узами общего призвания и знает, сколь много для него значит сотрудничество в труде и общность научной жизни с людьми столь выдающихся качеств, как составляющие Академию, то столь же естественно, что это чувство обостряется и усиливается в том, кто находит здесь не только учителей, у которых он многому научился, и товарищей своего поколения, в чьем обществе он не раз работал, но и прежних учеников Университета и других учебных заведений; и известно, что для того, кто чувствует, как я, глубокую любовь к преподаванию, нет духовной связи сильнее той, что завязывается в те часы школьной работы, для меня всегда счастливые. Ученик может, подчас, забыть об этом (все мы имеем подобный опыт в нашей жизни), но учитель – никогда; и так во мне к удовольствию видеть в них вознагражденными их великие качества тем местом, какое они занимают в этом Учреждении, присоединяется радость вновь встретить их там, куда привели их заслуги.

Эта радость в данном случае смешана с искренней скорбью при виде того, что среди них нет того, чье отсутствие мы все прежде всего оплакиваем, ибо оно самое недавнее, самое трагически произошедшее и которое даже имеет горький привкус того, что не позволило ему быть, ни единого дня, действительным товарищем для всех вас. Я говорю о Беруэте, избранном академике этого Учреждения, вырванном из него, из Искусства и из отечественной культуры прежде, чем он смог прочесть перед вами Вступительную речь.

Я не знаю, предусмотрено ли регламентом говорить в этот момент об академике, которого, согласно Уставу, не замещают, хотя в естественном порядке человеческих вещей его действительно заменяют. Но если в этом есть нарушение, я с готовностью беру его на себя в обмен на исполнение душевного долга моей собственной совести. Ибо если для всех вас имя Аурелиано Беруэте-и-Морета вызывает воспоминания о заслугах, связанных с Искусством и его Историей, и чувства дружбы и товарищества, то во мне оно пробуждает воспоминания о его детских и моих молодых годах, когда Беруэте начинал свое духовное формирование, а я – свою преподавательскую; и я вижу его, с меланхолическим удовольствием, какое в мои годы уже приобретают воспоминания, то пишущим записи пояснений, с взглядом, сверкающим интересом к предмету, то идущим по тропинкам горы и прямым дорогам кастильской равнины, в тех экскурсиях, которые так много способствовали тому, чтобы в душе Беруэте зародилось призвание к дисциплинам эстетического порядка. С той наивной уверенностью, от которой нас никогда не может отучить частый и противоположный опыт, мы все полагались на молодость Аурелиано, ожидая от него долгой жизни, полной интеллектуальных плодов, престижных как для того, кто их производил, так и для Отечества. Разочарование, которое заставила нас пережить Смерть, относится к числу тех, что не обходятся в нашем внутреннем мире без протеста, хотя бы душа наша отягощалась всеми соображениями, ведущими к безмятежной покорности вещам, ускользающим от нашего предвидения и нашего действия.

Иные отношения связывали меня с его превосходительством сеньором доном Луисом Кальпеньей, которого я здесь по регламенту замещаю. Кальпенья был моим земляком, и его триумфы как оратора и писателя всегда находили в моей душе тот же отклик, какой имеет в ней все аликантское или связанное с Аликанте. В ней он также занимал место любви и уважения еще до того, как жизнь нас сблизила и позволила мне лично узнать моего знаменитого сопровинциала. Я не сумел бы перечислить заслуги, доставившие ему честь попасть в этот ученый Дом, лучше, чем это сделал по торжественному случаю перед вами академик, который от вашего имени отвечал на его речь.

С искренним смирением я воздерживаюсь, таким образом, теперь от этой трудной задачи, тем более, что и Беруэте, в своей ненаписанной речи, но опубликованной в Бюллетене Академии, воздал тому, кого должен был здесь заменить, полную и взвешенную похвалу.

Исполнив эту первую часть моей Речи, я перехожу ко второй, то есть к теме, которую должен развить перед вами. Как почти всегда бывает, я колебался, прежде чем выбрать ее. Я считал себя, с одной стороны, главным образом обязанным, в силу нынешнего направления моих исторических исследований, взять предмет в сфере Истории Америки, столь богатой притягательностью для всякого исследователя и тем более для всякого патриота. Конкретный пункт из нескольких, которые я имел случай и обязанность исследовать в последние годы и которые в свое время составят материал Истории колониальных учреждений Испании, первый том которой уже написан, предложил бы вам, быть может, некоторую новизну, если не по существу (что трудно, когда речь идет о вас), то по ориентации и подходу.

В том же направлении тема, которая меня очень интересует тем, что в ней одновременно находят удовлетворение мои исторические склонности и мои испанистские кампании, также привлекала меня для этого акта. Это – исследование замечательной книги, ныне почти неизвестной, которую в 1836 году опубликовал тот натуралист и экономист, весьма справедливо прославленный в свое время, что звался доном Рамоном де ла Сагра: книги почти современной работе Токвиля о Соединенных Штатах, совпадающей с ней по материалу и во многих пунктах столь же интересной и ценной, как французское сочинение, которое почти столетие всеми почиталось классическим и не имеющим соперников в выражении и критике того, чем и что значила для мира в конце первой трети XIX века федеральная республика Северной Америки. Ла Сагра снабдил свою книгу (написанную в форме путевых заметок, как и ту, что он посвятил Бельгии и Голландии, не менее интересную), двенадцатью томами документов, которые он не напечатал, и в изучении которых должно заключаться самое существенное для этого сравнительного исследования, о котором я говорю. В котором, одновременно с возвращением в живое знание наших научных слав забытого в этом отношении труда испанца, была бы оценена его доля, еще не признанная, в литературе, относящейся к Соединенным Штатам Северной Америки.

Но при всей привлекательности этой темы и других, указанных мною ранее, в моем сознании их превзошла другая, которая, если и не принадлежит собственно к тому, что мы называем историческим исследованием, отвечает на жгучий вопрос, касающийся историографии, и связана с исследованиями, которые я с особым тщанием культивировал несколько лет назад и которые представлены в нескольких моих книгах, начиная с той, что озаглавлена «Преподавание Истории». Этот вопрос касается одновременно престижа науки, которой посвящена Академия, и ее использования в политической и социальной жизни народов; то есть ее практического воздействия на ментальность и внешнюю деятельность людей и человеческих групп.

Речь шла, как я только что сказал, не о теоретическом вопросе, который, впрочем, всегда было бы полезно для науки вновь поставить и попытаться разрешить, а о вопросе, живо тревожащем в настоящий момент значительную часть Человечества, и который перед нами, то есть перед Испанией, ставится чрезвычайно остро в плоскости наших отношений с остальным миром и, в особенности, с нациями, принадлежащими к нашему иберо-американскому стволу. Это, таким образом, вопрос, который интересует нас одновременно как историков и как патриотов. В обоих этих аспектах я твердо верю, что он должен заинтересовать и вас.

И в первую очередь, в конкретной связи с ним, я отмечу факт большой важности, а именно то значение, которое ныне придается историографии в том, что называют делом восстановления мира: значение, подчеркнуто признаваемое всеми людьми, кого тревожит это дело и кто занят его осуществлением.

Я не буду сейчас говорить, кажусь ли мне точной эта написанная выше фраза – «восстановление мира», которую иногда, более скромно или нескромно, смотря по тому, кто ее употребляет, заменяют на «восстановление Европы», что равносильно предположению, будто лишь в этой части света существуют определенные экономические и моральные проблемы. Возможно, что нынешняя реальность строго не оправдывает ни ту, ни другую фразу, и мы попросту находимся перед новым моментом, сколь угодно тяжелым, но не отличным и не выпадающим из нормальной траектории многовековой борьбы за цивилизацию и царство справедливости, причем некоторые существенные факторы этого дела не разрушены в основе, а лишь нарушены в своем функционировании и соотношении.

Но как бы то ни было, никто не сможет отрицать, что сегодня существуют весьма серьезные проблемы политического, экономического и социального порядка, которые люди не умеют разрешить, или же часть общественного мнения упорно стремится направить их по руслам, внушающим большинству тревогу и величайший страх. Так вот; примечательно и достойно внимания в этой массе забот, столь отличных по характеру от тех, что свойственны нашим историческим исследованиям, то, что голоса со всех сторон отводят историографии весьма значительную роль в деле этого восстановления, всеми желанного.

Этот факт имеет для меня огромное значение: он полностью опровергает тот скептицизм и безразличие, с какими обывательская масса многих и легкомыслие некоторых (способное смешать грехи отдельных историографов с сущностью самой дисциплины, в которой они грешили) осуждали и осуждают до сих пор как совершенно бесполезное, если не безусловно вредное для жизни народов, культивирование и преподавание Истории. Господствующее ныне в мире мнение обнаруживает прямо противоположное; и оно тем более важно, что с удивительным благоразумием отделяет ценность этого порядка знаний от вопроса об их большей или меньшей научной совершенности в настоящем, придавая первой абсолютный смысл и непреходящую действенность, взамен на требование совершенствований, в которых нуждается их нынешнее состояние, чтобы отвечать требованиям своей собственной природы.

В основе своей признание, которое сегодня исходит, прежде всего, из политической и социальной сферы, формулируется так: историческое знание не есть нечто излишнее, что можно устранить без всякого ущерба для образования людей. Оно, напротив, столь тесно спаяно с человеческой природой, что если бы мы стерли его с картины знаний, культивируемых и гарантированных научной обработкой (насколько простирается гарантия всякой науки, разумеется) и сообщаемых через обучение, мы не стерли бы его из духа людей, и оно продолжало бы жить в нем и действовать из него в жизни, с тем недостатком, что вновь и без всякой узды впадало бы во все заблуждения нерегулируемой интеллектуальной деятельности. Следовательно, путь, который мы должны решительно и со всем рвением избрать, противоположен; это путь интенсификации исторического изучения, чтобы всё более очищать получаемое знание, и особым образом заботиться о форме и условиях, в которых результаты исследования должны быть переданы массе. Мы находимся, таким образом, перед признанием человеческой ценности в историческом знании, помещая его в предпочтительный ряд, где фигурируют знания, существенные для жизни, базово формирующие духовность. И это тоже, полагаю, почти излишне говорить, исторический факт из числа характеризующих современность мира, или, иными словами, нашу современную Историю.