Читать книгу Рога и копыта - - Страница 2

Глава 2

Я скакал по ночной дороге, прочь от Каэр-Тевина. Сердце колотилось в груди, а украденный вороной конь нес меня вперед с невероятной скоростью. Мой новый облик и плащ лорда сослужили мне хорошую службу. Я следовал невидимому указанию в своей голове.

Внутренний компас не просто тянул меня в определенном направлении – я чувствовал расстояние до цели. Оно было огромным. Далеко, сотни километров до следующего алтаря. Дорога предстояла долгая и опасная.

Под утро я почувствовал дикую усталость и голод. Лошадь тоже нуждалась в отдыхе. Я свернул с дороги, увидев вдали силуэт маленькой деревушки. Огней не было. Деревня лежала во мраке, притихшая, словно вымершая. Атмосфера страха и запустения висела в воздухе тяжелым покрывалом. Я не стал заезжать в село, а приметил полуразвалившийся сарай на окраине, куда и направил лошадь. Я спешился, завел коня внутрь и запер дверь. Достал из мешка краюху хлеба и кусок сыра. Поел жадно, чувствуя, как силы покидают мое хрупкое человеческое тело. Одиночество давило. Я был один в этом чужом мире, с миссией, которую не выбирал.

Я прилег на кучу старой, полуистлевшей соломы и мгновенно уснул. Сон был тяжелым и тревожным, полным кошмаров о павшем Урге и смеющихся стражниках. Я проснулся. Меч прижался к моему горлу. Он был холодным и острым.

Надо мной стояли трое стражников из замка. Они были трезвы и злы. В свете дня их лица казались суровыми, а доспехи – потрепанными.

– А вот и наш воришка, – прорычал один из них, здоровенный детина с шрамом через все лицо. – Ну что, допрыгался?

Я замер. Мой разум лихорадочно заработал. Я был в ловушке, безоружный, с мечом у горла. Мое человеческое тело казалось совсем слабым, но где-то глубоко внутри я чувствовал пульсацию силы Древнего Бога.

– Я… я просто заблудился, – прохрипел я, стараясь придать голосу как можно больше страха и покорности.

Стражник со шрамом усмехнулся.

– Заблудился он! А конь герцога Бивола, что за дверью ржет, тоже заблудился? Вставай, щенок. Поедешь обратно в замок, там с тобой разберутся.

Другой стражник схватил меня за руку и резко потянул вверх. Я подался вперед, стараясь не спровоцировать удар мечом. Третий держал алебарду наготове. Сопротивление было бесполезно. Они были трезвы, вооружены и превосходили меня числом. А мое улучшенное зрение в бою было бесполезно.

Стражники связали мне руки за спиной грубой веревкой, а затем перебросили через круп герцогского коня, как мешок с мукой. Я чувствовал себя униженным. Они вскочили на своих лошадей, и мы двинулись обратно.

Когда проезжали через деревню. Улицы были пустынны, но из домов виднелись испуганные лица жителей. У колодца стоял пожилой мужчина, староста.

Он поклонился стражникам и начал жаловаться, указывая на оскверненное кладбище.

– Господа! Демоны! Они подняли всех мертвых! Все скелеты из наших могил теперь в их армии! А это… это наши умершие родственники!

Стражники отмахнулись от него, посмеиваясь:

– Лорду виднее, староста. Молись, что хоть замок отстояли.

Я слушал их разговор, свесившись с лошадиной спины. Ярость снова закипала во мне. Я был обязан этим ублюдкам за Урга, а теперь они везут меня обратно в плен. Мое путешествие только началось, а уже обернулось катастрофой.

Староста не унимался:

– Но, господа! Вторую ночь подряд на кладбище раздается страшный вой! Мы боимся туда зайти даже для того, чтобы навести порядок! Там творится что-то неладное!

Стражники лишь рассмеялись громче.

– Волки, старик! Обычные волки! – крикнул один из них. – Мы победили, бояться больше нечего!

Но затем он добавил, уже серьезнее:

– Впрочем, отряд во главе с инквизитором Бинсгельдом и несколькими паладинами уже начал объезд окрестных к замку деревень с целью отлова одиночных, разбежавшихся демонов из легиона Гаапа. Скоро заедут и к вам в село.

Услышав имя инквизитора, староста смолк и сжался от страха. Все деревенские жители знали: инквизитор лютый. Он, говорят, сжег столько еретиков, что счет потерял. Ходят слухи, что он и ангелов не боится, если почует скверну.

Стражники пришпорили коней, и мы поскакали прочь от деревни, обратно к неприступным стенам Каэр-Тевина.

Мы двигались уже несколько часов. Солнце поднялось высоко, и его лучи безжалостно палили. Дорога казалась бесконечной. Конь под моим брюхом фыркал, а мои собственные мышцы, непривычные к такому темпу, ныли.

– Эй, давайте остановимся перекусить! – прохрипел один из стражников, тот, что помоложе.

Старший, со шрамом на лице, кивнул:

– Хорошо. Вон там, у тех развалин.

Они спешились, развязали свои котомки и уселись на землю. Меня грубо стащили с коня и прислонили спиной к стене полуразрушенного дома. Веревки на руках врезались в кожу.

– Сиди тихо, воришка, – буркнул стражник со шрамом, жадно откусывая кусок вяленого мяса.

Я сидел, чувствуя голод и слабость. Они ели, громко чавкая и смеясь над своими шутками. Я же, связанный и униженный, мог только видеть и слушать. Один из них достал флягу и сделал большой глоток. Затем второй.

– Вода какая-то… странная, – поморщился молодой стражник. – Привкусом отдает.

– Ерунда, утром только в колодце набрали не нежничай, – отмахнулся старший.

Я смотрел на них, и в моем сознании всплыл образ слизня, плывущего в колодце. Вода в их фляжках была из отравленного слизнем колодца. Я знал, что их ждет. Страшная блевотина и смерть.

Не прошло и получаса, как старший стражник побледнел.

– Что-то… живот скрутило…

Второй тоже позеленел. Их лица исказились, началась агония. Они поняли, что отравились.

– Вода… – простонал стражник со шрамом, его тело свело судорогой.

Они попадали на землю, корчась от боли. В панике они попытались встать, схватить оружие.

– В замок! Нужно в замок! – заорал молодой, хватаясь за стремя и прыгая на свою лошадь.

Забыв обо мне и своих товарищах, он поскакал изо всех сил к замку, надеясь получить помощь. Я смотрел ему вслед. До замка было еще несколько часов езды. Он живым туда точно не доберется. Я остался один с двумя корчащимися в агонии людьми. Они катались по земле, из их ртов вырывались стоны и рвота. Запах был ужасен.

У меня появился шанс. Я должен был освободиться. И начал тереть веревки о неровный камень стены, но быстро понял, что это бесполезно – связан я был хорошо, и веревка крепка. Минут через десять стражники затихли, неподвижные тела лежали на земле. Один еще дышал, хрипя и захлебываясь. Я не чувствовал ни жалости, ни удовлетворения – только холодную решимость двигаться дальше. Мне удалось подползти к импровизированному столу стражников и взять связанными руками кинжал, которым они резали мясо. Мои пальцы, еще не до конца привыкшие к человеческому телу, плохо слушались, но я кое-как подцепил лезвие и поднес его к запястьям. Ярость и отчаяние придали сил. Я стиснул зубы и начал пилить тугую веревку об острое лезвие. Двигаться было неудобно, руки болели, но я не сдавался. Волокна веревки медленно поддавались, рвались с тихим, шуршащим звуком. Наконец, с громким треском веревка лопнула. Я освободился.

Первым делом я схватил кинжал и перерезал вторую веревку. Я подошел к телам и обыскал кошель каждого. Медяки, пара серебряных монет, кремень и трут. Негусто, но лучше, чем ничего.

Так как герцогский плащ был слишком приметен, я взял у одного из стражников добротный, но потрепанный дорожный плащ из толстой шерсти. Он был невзрачным и не имел гербов. Я отпустил герцогского коня – пусть скачет куда хочет, он мне больше не нужен. Я взял обе лошади стражников: одна оседланная, вторую я повел в поводу как заводную.

Затем быстро подобрал их броню и амуницию: кольчугу (она была слегка велика, но я решил, что можно надеть двойной поддоспешник), шлем, два меча, алебарду (ее я решил бросить – слишком громоздкая), а также фляги с водой (пустые) и еду из их котомок, добавляя к своей. Мой мешок с провизией был уже полон, так что я просто приторочил лишнее к седлу второй лошади.

Я поскакал прочь от развалин, прочь от замка, туда, куда вел внутренний компас. Путь лежал снова через ту деревеньку. Пока я к ней приблизился, стемнело окончательно, и лишь редкие звезды освещали дорогу. Деревня казалась вымершей, но на этот раз из-за закрытых ставень за многими окнами тускло светились огоньки – люди бодрствовали, прислушиваясь.

Я проехал через напряженное село. Сразу за околицей, на низком холме, в свете звезд вырисовывался не просто погост. Там стояла часовня. Небольшая, древняя, с обвалившейся частью крыши и покосившимся каменным крестом над входом. Кладбище вокруг нее выглядело не просто оскверненным – оно было методично, почти ритуально разворочено. Могилы зияли темными провалами, а свежие насыпи земли лежали правильными рядами, будто кто-то проводил раскопки.

И тогда раздался вой. Не страшный вой лютого зверя, а тот самый – заунывный, протяжный, полный такой изматывающей, хронической боли, что даже у меня, демона, по коже побежали мурашки. Вой, который уже несколько ночей сводил с ума деревню. Он не стихал. Он висел в воздухе, как ядовитый туман, частью самой ночи.

Староста был прав. Это был не волк. Это был звук долгой, мучительной агонии.

Я окинул новым зрением холм. Часовня пылала. Не огнем, а призрачным, ядовито-зеленым сиянием ловушек, сплетением магических шипов и петель, которые опутывали здание снаружи и изнутри. Это была не случайная защита. Это была система, древняя и смертоносная, активированная грубым вторжением. И в самом сердце этого сияния, в часовне, бился тот самый сгусток страданий – слабеющий, но не гаснущий.

Инстинкт выживания говорил двигаться вперед, по дороге. Но мое прошлое, моя природа узнали в этом вое что-то… родственное. Не просто адскую гончую. А псов войны из легионов Гаапа, тех самых, что шли в авангарде с некромантами. Что она могла делать здесь одна?

Любопытство – демоническое, опасное – перевесило осторожность.

Я оставил лошадей в лощине в полукилометре, двинулся пешком, сливаясь с тенями так, как учили нас, пехоту, для ночных вылазок. Приближаясь, я видел подробнее: у двери часовни валялись обгоревшие, обезображенные останки двух скелетов – тех самых, поднятых некромантами. Они попытались войти первыми и сгорели в магическом пламени. Сама дверь была выломана, но проем зиял паутиной статичных, искрящих зеленых молний – ловушка на проникновение все еще работала, хоть и ослабла.

Вой на секунду прервался, перейдя в хриплый, надрывный лай – существо внутри почуяло приближение. Не надежды – новой угрозы.

Я обошел часовню. В стене зияла дыра – не от времени, а от мощного удара, будто в нее врезался боевой таран из плоти и костей. Края камня были опалены, закопчены. Отсюда оно и ворвалось внутрь, минуя дверь. Глупое, отчаянное создание.

Через эту брешь ловушки светили слабее – они были сосредоточены на основных входах. И я протиснулся внутрь, чувствуя, как остаточная магия щекочет кожу, пытаясь распознать в моем человеческом облике врага.

Внутри пахло озоном, горелой плотью и медной гарью пролитой крови. Воздух дрожал от рассеянной магической энергии. И в центре этого хаоса, под полуразрушенными сводами, лежала она.

Адская гончая. Крупный самец, следопыт-одиночка, которых использовали для выслеживания магов. Его некогда глянцевитая черная шкура была покрывалом из ожогов, ран и запекшейся зелёной слизи – следов магических ловушек. Левый бок и задняя лапа были почти обуглены, виднелась кость. Но не это убивало его. Из его груди, прямо между передних лап, рос кристаллический шип того же ядовито-зеленого вещества, что составляло ловушки. Он пульсировал слабым светом, медленно высасывая жизнь. Это была не просто рана. Это был магический якорь, маяк страданий, растянувший агонию на дни.

Гончая повернула ко мне голову. Глаза, в которых должен был гореть адский огонь, были тусклыми, затянутыми пеленой боли. Она не зарычала. Она просто скулила, коротко и безнадежно, и снова уткнулась мордой в пол.

Я осмотрелся. Часовня была пуста. Ни алтаря, ни утвари только ярко полыхала магическим светом открывшаяся после обрушения стены ниша. Она не случайно здесь умирала. Её прислали сюда. И она почти добралась.

Я подошел к ней, медленно, держа руки на виду. Она проследила за мной взглядом, полным такой усталой покорности, что стало не по себе.

– Кто послал? – спросил я на наречии Бездны, опускаясь на корточки в паре шагов.

Она лишь хрипло выдохнула. Разговаривать она не могла. Но в её взгляде, в последней искре сознания, я прочел не приказ, а… миссию. И отчаянную досаду от провала.

Выбора не было ведь просто ждать, пока ловушка доделает своё… на это могли уйти ещё сутки. Столько страданий не заслуживало ни одно живое существо, даже слуга Гаапа.

– Возвращайся в пепел, брат, – прошептал я, и в этом слове «брат» была вся горечь нашего общего, никчемного жребия.

Я придвинулся, положил ладонь на её горячий лоб между коротких, обломанных рогов. Шерсть была сухой и ломкой. Я нашел пальцем точку под челюстью, где сходятся кости – ударное место для быстрой смерти у её породы. Поднял кинжал.

Она не сопротивлялась. Её взгляд, казалось, даже поблагодарил. Я вонзил лезвие.

Смерть пришла быстро. Тело вздрогнуло и обмякло. Зеленый шип в её груди мгновенно погас, рассыпался в мелкую, безвредную пыль. Вой, висевший над холмом несколько ночей, оборвался, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину.

И тогда случилось это. Не было черной нити. Но в момент, когда её жизнь покинула тело и устремилась обратно в хаос Бездны, частица этой энергии – отчаянная, яростная, нежелающая просто исчезнуть – рванула не ввысь, а в меня. Будто я был ближайшим родственным сосудом. Это был не дар, а случайный грабёж, кража души в последнее мгновение.

Меня отбросило назад. Я задохнулся, ощущая, как где-то глубоко в груди, рядом с холодным компасом Древнего Бога, загорается новый, крошечный, неспокойный уголёк. Он не грел. Он грыз изнутри, напоминая о забранной жизни, о долге палача. В нём не было силы – лишь тяжесть, горечь и осадок чужой, невыполненной воли.

Я встал, переступил через быстро сереющее, рассыпающееся в прах тело, и подошел к нише. Я разгрёб камни. Внутри, на каменном пьедестале, тускло мерцал какой-то предмет. Рассмотреть его не удавалось – его окутывало плотное, вязкое сияние, похожее на зелёный туман. От него исходило то же ощущение, что и от шипа в груди гончей – холодная, бездушная магия ловушки, лишь дремавшая до поры.

Мои новые глаза видели не просто свет. Они видели структуру. Паутину смертоносных энергий, опутывающую нишу, готовую разрядиться при любом неверном движении. Гончая, мощная, магически устойчивая тварь, лишь активировала периферию этой защиты и умерла в муках, растянутых на дни. Что сделает со мной, демоном в хрупкой человеческой оболочке, прямой контакт с её сердцем?

Рука сама потянулась к найденному у стражников кинжалу – попробовать сбить артефакт, подцепить его. Но я остановил себя. Это была глупость. Энергия была не на поверхности, а вплетена в сам предмет. Тронешь – сработает. И тогда я стану вторым воющим маяком на этом холме, только моя агония продлится не дни, а часы. Может, минуты.

Я отшатнулся от ниши, как от раскалённого железа. Адреналин выветрился, оставив после себя ледяную, солдатскую ясность. Отполз от ниши, встал, отряхнулся. Взгляд в последний раз скользнул по мерцающему в глубине силуэту. Пусть лежит. Пусть его ищут другие искатели приключений, маги или следующие посланцы Гаапа. У них, возможно, есть время и средства. У меня – нет.

Я выбрался из часовни через ту же брешь. Ночной воздух ударил в лицо, пахнущий свободой, а не смертью. Я пробежался до лощины где оставил лошадей, вскочил на коня и пришпорил его, не оглядываясь.

Сзади, среди развороченных могил, часовня погружалась обратно в молчание и мрак, храня свою тайну. А я скакал прочь, и в этом бегстве не было трусости. Была профессиональная оценка рисков. Я не герой, бросающийся на амбразуру. Я – солдат, который отступает с поля боя, чтобы сохранить себя для следующих сражений. Самое ценное, что у меня есть, – это моя жизнь и моя свобода. И я не собирался разменивать их на блестящую безделушку в смертельной ловушке.

Путь был долгим, и на нём наверняка найдётся что-то полезное. Что-то, за что не придётся платить такой ценой. А пока что я вёл за собой двух лошадей, в кармане у меня позвякивала пара серебряных монет, а в груди тянуло на северо-запад. Этого было достаточно. Более чем достаточно.

Я скакал до тех пор, пока краешек неба на востоке не начал сереть, предвещая рассвет. Мой внутренний компас, словно живое существо, тоже уставал – его тяга становилась тупой, фоновой, требуя паузы. Дальше идти при свете дня было безумием. Я – существо, которому подарили зрение во тьме. Значит, мой путь – ночь.

Я свернул с едва заметной лесной дороги, углубившись в чащу. Мое новое зрение превращало лес из страшного тёмного места в сложный, но читаемый чертеж. Я видел сплетение корней под слоем хвои, плотные заросли, сквозь которые не пробраться, и наконец – то, что искал: небольшую сухую поляну на склоне холма, прикрытую с одной стороны скальным выступом, а с других – старыми елями. Идеальное укрытие. Следов человека – сломанных веток, кострищ – не было.

Я спешился, снял с коней поклажу. Работа закипела сама собой.

Я вывалил на землю всё, что набрал у стражников. Это оказалось куда ценнее, чем я думал.

Маленькая походная палатка из промасленной кожи – тесная, но для одного в самый раз.

Шерстяное одеяло, грубое, но тяжелое и теплое.

Железный котелок, закопченный до черноты.

Мешочек с крупой и солью.

Огниво и трут – вот это было главным.

Немного вяленого мяса, завернутого в тряпицу.

Я собрал сушняк – в моем зрении сухие ветки светились блеклым серым, в отличие от сырых, темных. Развел небольшой, аккуратный костер в ямке между камнями. Действия были медленными, методичными. В них была странная, почти медитативная ясность. Я набрал воды из лесного ручья и поставил греться котелок.

Когда вода закипела, я насыпал крупы, бросил щепотку соли и разорвал полоски мяса. Запах, который пополз по поляне, был невыразимо чужим и в то же время безумно желанным. Не сера, не гниль, не кровь. Зерно. Трава. Дым. Простая еда. Желудок свело от спазма.

Я ел, сидя на корточках у огня, черпая густую похлебку прямо из котелка куском хлеба. Она была горячей, соленой, грубой. Это было лучше любой пиршественной снеди в пиршественных залах Ада, о которых я только слышал. Я ел, не торопясь, ощущая, как тепло расходится по телу, вытесняя остатки ночного холода и адреналина.

Закончив, я тщательно засыпал костер землей и пеплом, размазав следы. Старый солдатский принцип: уходя, оставляй так, будто тебя не было. Палатку поставил в самой тени скалы, входом к лесу, чтобы видеть приближение незваных гостей.

Перед тем как залезть внутрь, я замер на мгновение, глядя на свой новый лагерь. Две привязанные лошади жуют траву. Палатка. Сверток с вещами. За сутки из обреченного трупа в зловонной жиже я превратился в путешественника. В беглеца с запасами. Это был прогресс.

Я забрался в палатку, завернулся в одеяло. Внутри пахло кожей, дымом и мокрой шерстью. Было тесно, душно и непривычно тихо. Ни воя ветра в ущелье Бездны, ни храпа соседей по казарме, ни стона раненных. Только шелест листьев над головой и далекий крик какой-то ночной птицы.

Я лежал, глядя в темноту потолка, а усталость накрывала меня тяжелой, теплой волной. Это была не демоническая усталость после марша. Это было человеческое истощение – глубокое, тотальное, требующее капитуляции.

И сон, беспамятный и без сновидений, поглотил его целиком. На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь пофыркиванием лошадей. Первый день его новой жизни, жизни человека, подошел к концу. Впереди была только ночь и долгая дорога.

Я проснулся от звука. Не от треска ветки или ржания коня. От смеха. Высокого, звонкого, человеческого. Женского.

Ледяной штырь страха вонзился мне под ребра. Опять. Они нашли. Инквизиторы. Охотники. Адреналин ударил в виски, смывая остатки сна. Я замер, не дыша, слушая. Смех повторился – беззаботный, радостный, совсем не похожий на хриплое веселье солдат в казарме.

Я осторожно, как учили при ночных вылазках, отогнул край палатки и выглянул.

Внизу, метрах в тридцати под склоном холма, серебряной змейкой вилась небольшая лесная река. На отмели, на корточках, стояли две девушки. Они полоскали в воде белье, что-то болтая и смеясь. Их лица, даже с такого расстояния, казались молодыми, без морщин заботы или страха. Одна из них плеснула водой на другую, та вскрикнула и рассмеялась.

А чуть выше по течению, на небольшом глубоком плёсе, была третья. Она купалась. Вода доходила ей до груди. Свет утреннего солнца, пробиваясь сквозь листву, играл на её мокрых плечах и распущенных темных волосах. Она подняла руку, откидывая волосы со лба, и этот простой, естественный жест на мгновение парализовал меня.

Я никогда не видел обнаженную самку человека. В Бездне были суккубы – идеальные, ядовито-прекрасные, опасные. Их красота была оружием, а желание к ним – смесью страха, голода и мазохизма. Это было другое.

Здесь не было ни магии, ни угрозы. Только живая плоть. Хрупкая. Уязвимая. Кожа, гладкая и светлая, в отличие от чешуи, шерсти. Изгибы тела были мягкими, округлыми, лишенными хищной угловатости моих сородичей.

И внутри меня что-то дернулось. Не просто взгляд зацепился. Это было гораздо глубже.

Сначала – демонический оскал. Мгновенная, животная оценка: добыча. слабая. близко. По спине пробежал знакомый холодок охотника. Пальцы сами сжались, будто ища рукоять меча. Это была реакция машины для убийства, которой меня растили.

Но следом, нахлынув поверх, пришло другое. Горячее. Смутное. Человеческое. Не желание поймать и разорвать. А… желание. Простое, мучительно-конкретное. Неосознанное влечение к теплу, к этой хрупкой жизни, к её беззащитности. Оно обожгло меня изнутри стыдом и силой, от которой перехватило дыхание. Мое новое тело отзывалось на то, что видели новые глаза. И это было ужасно.

Я отпрянул назад, в темноту палатки, прижав ладони к лицу. Сердце колотилось как бешеное. Это был не страх. Это была паника от самого себя. От этого клубка противоречий внутри: солдата, демона, зверя и теперь – чего-то ещё.

Они в километре от деревни. Простые служанки или крестьянки. Они не знают, что тут кто-то есть. Они не опасны.

Но я был опасен. Для них. Мое присутствие здесь, мой взгляд – уже было нарушением, угрозой. Если они увидят меня – поднимут крик. Придут мужчины с вилами и косами. Или, что хуже, кто-то догадливый пошлет весть инквизитору про «странного мужика, шныряющего в лесу».

А еще хуже… если я себя не контролирую. Если этот странный, чужой позыв окажется сильнее разума.

Я сидел, скованный, слушая их смех. Он резал слух. Не потому что был неприятен. Потому что он был символом всего, чего у меня никогда не было и не будет. Беззаботности, доверия к миру, простой радости от воды и солнца. Всего, что было теперь для меня ядом и запретом.

Сухари и последние крошки вяленого мяса я съел всухомятку, не вставая с места в укрытии скалы. Котелок, закопченный и липкий от остатков каши, я так и не помыл. Сполоснуть его в ручье означало выйти на открытое место, спуститься к воде, где ещё могли остаться следы или, того хуже, вернуться те самые девушки. Риск ради чистоты? Глупость. Я стер остатки еды пучком мха и сунул котелок в мешок.

Сбор лагеря занял минуты. Действия были отработаны до автоматизма: свернуть палатку, увязать в тюки, проверить подпруги. Ничего не забыть, ничего не уронить, не оставить следов. Пока я работал, солнце скатилось за лес, и длинные синие тени поползли по поляне. Вечерело. Время моего племени. Время теней.

Я в последний раз обошел место стоянки. Ни тлеющих угольков, ни обломанных веток, ни отпечатков сапог на мягкой земле у реки. Будто здесь никого не было. Будто я и вправду призрак. Это было правильно. Это было безопасно.

Я вдел ногу в стремя и тяжело взгромоздился в седло. Лошади, отдохнувшие и наевшиеся свежей травы, нетерпеливо перебирали копытами. Им тоже было пора в дорогу.

Я тронул поводья и вывел их из-под сени деревьев на старую, забытую тропу. Компас в груди, дремавший днем, снова ожил, его тяга стала отчетливой, словно холодная рука, берущая за шиворот и мягко, но неумолимо тянущая на северо-запад. Путь лежал вдоль реки, потом – в горы, туда, где, по ощущениям, ждал первый алтарь.

Я ехал шагом, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Мое зрение оживало, раскрашивая мир в оттенки серого, синего и холодного зеленого. Каждый камень, каждое дупло, каждый изгиб тропы виделся с неестественной, хищной четкостью. Я был невидимкой в наступающей ночи, и ночь была моим единственным союзником.

Сзади, далеко внизу по течению, мелькнул слабый желтый огонек – в деревне зажигали первую свечу. Мир людей заканчивался там, у их порогов. Мой мир начинался здесь, в этом темном лесу, на этой пустой дороге, под равнодушным взглядом первых звезд.

Я пришпорил коня, и мы двинулись быстрее, оставляя позади и реку, и смех, и запах немытой посуды. Впереди была только ночь, дорога и тихий, настойчивый зов в крови, который вел меня к месту, где мне предстояло снова перестать быть человеком, пусть даже ненадолго. К утру узкая тропа вывела на широкий, наезженный тракт. Глина была истоптана колесами и копытами до состояния жидкой каши после недавнего дождя. Двигаться стало легче, но опаснее. Тракт – это артерия. По ней ходят не только одиночки.

Я уже собирался свернуть обратно в чащу, чтобы переждать день, когда впереди, медленно покачиваясь на ухабах, показалась телега. Одна, без охраны. Крестьянин. Пожилой, сутулый, в грязной холщовой рубахе. Он вез какой-то груз, прикрытый рогожей.

Шанс узнать, где я, что впереди, и – что важнее – как выгляжу я со стороны. Подозрителен ли? Выдаю ли себя?

Я пришпорил коня, поравнялся с телегой, стараясь держаться на почтительной дистанции.

– Доброго утра, – сказал я, и мой голос прозвучал хрипло от неиспользования. Я сглотнул. – Далеко путь держите?

Мужик вздрогнул, словно разбуженный, и уставился на меня мутными, усталыми глазами. Он оценил мою одежду, двух лошадей, меч на поясе. Странник. Но не солдат и не явный разбойник.

– В Седой Перевал, добрый человек, – буркнул он, кивнув вперед по тракту. – Свинину в трактир «У Каменного Лица» везу. Хозяин к празднику закупает.

Седой Перевал. Название ничего мне не говорило. Но «перевал» – это уже что-то. Возможно, в тех горах, куда вел компас.

– Далек ли путь? – спросил я, стараясь вложить в голос обычную усталость путника, а не лихорадочную жажду информации.

– К полудню буду, коли дождь не хлестнет, – мужик плюнул под копыта своей клячи. – А вы откуда будете? Не с той ли стороны, где… – он вдруг понизил голос, оглянулся, хотя вокруг, кроме нас, ни души не было, – …где замок тот, Каэр-Тевин?

Ледяная игла прошла по позвоночнику. Я сделал вид, что поправляю стремя.

– Слышал про него. Говорят, там недавно жарко было.

– Жарко-не жарко, а демонов, сказывают, побили! – в голосе старика прорвалась смесь злорадства и суеверного страха. – Ангелы, мол, спустились и всех сожгли чистым светом. Весь их легион – тфу! – в прах.

Он вытер рот рукавом. Но его глаза, когда он снова на меня посмотрел, были полны не радости, а старой, глубокой тревоги.

– Только вот… кто их знает, этих тварей. Победили, говоришь, а вдруг не всех? Вдруг какие по лесам разбежались, раненые, злые? Оборотнями, сказывают, могут быть. Или в тени прятаться. – Он снова оглянулся, на этот раз уже на темный лес по краям тракта. – Страшно теперь по большим дорогам-то. Всякий шорох – сердце в пятки.

Мне нужно было сказать что-то. Что-то человеческое, успокаивающее.

– Ангелы не зря пришли, – выдавил я. – Раз очистили, так уж наверняка. Спите спокойно.

Звучало неубедительно, почти насмешливо. Но старик, видимо, жаждал любой уверенности. Он кивнул, немного успокоившись.

– Дай-то бог… Дай-то бог… А у вас в Перевале дела какие и проездом?

Вопрос-ловушка. У меня не было истории.

– Работу буду искать, – коротко бросил я. – Может, в караван наняться. Или в охрану.

Это было правдоподобно. Мужик согласно замычал.

– Ну, тогда вам прямиком к трактиру «У Каменного Лица». Там всякие слухи ходят, наемники толкутся… Только смотрите, – он снова понизил голос, – инквизиция там теперь глаз не спускает. После всей этой истории с замком, Бинсгельд, наш местный, так и рыскает, еретиков выискивает да сочувствующих. Вы человек не местный – будьте осторожней в словах.

Инквизитор Бинсгельд. Имя, которое я уже слышал, теперь обрело место на карте. Оно ждало меня в конце этой дороги.

– Спасибо за совет, – сказал я искренне. Потому что это был, возможно, самый ценный совет за все время моего побега. Я обогнал телегу, кивнув на прощание старику, и пришпорил коня в галоп. Пыль с тракта взметнулась за копытами.

Мысль о трактире «У Каменного Лица» жгла сознание. Это был центр информации. Там можно было узнать всё: о дорогах в горы, о пропавших караванах, о передвижениях инквизиции. И, возможно, – самый главный риск – услышать новые слухи о выживших демонах. Обо мне.

Но это была и мышеловка. Инквизитор Бинсгельд. Его имя висело в воздухе предупреждением.

Седой Перевал вырастал из тумана как недобрый сон. Сперва – острые крыши, потом – тёмные, мокрые стены из сланца. Чем ближе, тем отчётливей проступало убожество.

Это была не деревня, а каменная опухоль на склоне. Дома лепились друг к другу под чудовищными углами. Крыши из расслоившейся дранки поросли мхом. Частокол покосился, в его прогалинах громоздился хлам и навоз. Воздух стал густым и тяжёлым.

Он вобрал в себя горьковатый дым из печей, стойкую вонь нестиранной овчины и едкий запах конского помёта, въевшегося в грязь. Ворота висели на ржавых цепях, распахнутые настежь. У столба, у жестяной жаровни, стояли два ополченца. А между ними, в серой рясе, – молодой священник.

Юноша с худым и аскетичным лицом. Его взгляд был странным: не рассеянным, а собранным, как лезвие. Он смотрел не на меня, а сквозь меня. И этот взгляд заставил холодный пот выступить у меня под плащом.

– Стой, – сказал один из ополченцев, но священник поднял руку, мягко его остановив.

– Мир тебе, путник. Долгая дорога?

Его голос был тихим, почти вежливым. Но в нём слышалось напряжение струны перед выстрелом.

– Достаточно долгая, – ответил я, останавливая коня. – С равнин.

– С равнин, – повторил он, его глаза скользнули по моей одежде, по мечу, задержались на лице чуть дольше, чем нужно. – Там спокойно нынче? Никаких… тревожных вестей?

Он не назвал демонов. Но слово повисло в воздухе между нами.

– Спокойно, – солгал я. – Разве здесь бывает иначе?

Священник слегка наклонил голову.

– Порой. Тьма приходит не армиями, а щупальцами. Один прорыв у границ – и отголоски бегут по дорогам месяцами. Люди становятся… подозрительными.

Второй ополченец заёрзал.

– Отец Лука, пошлина… Медяк с него, по два с коня. Всего пять.

Но священник не сводил с меня глаз.

– Ты выглядишь уставшим, сын мой. Не встречал ли в пути чего… необычного? Следов, о которых стоило бы сообщить Церкви?

В его тоне не было угрозы. Была навязчивая, леденящая душу забота. Он вынюхивал. Не войну, а её дым. Одинокий след. Такого, как я.

– Ничего, отец. Только грязь и дожди.

Он помолчал, потом кивнул, словно поставив в уме какую-то галочку.

– Да пребудет с тобой свет. И бдительность. Особенно в горах. Там тени длиннее.

Я протянул ополченцу монеты, кивнул и поехал под арку. Его взгляд, острый и неотступный, жёг мне спину до самого поворота. Он ничего не знал. Но он чуял. И от этого было втрое страшнее. Я приблизился к трактиру «У Каменного Лица». У коновязи, переминаясь с ноги на ногу, стоял тщедушный подросток-конюх. Он молча, с недоверчивым взглядом, принял из моих рук поводья обеих лошадей, кивнув в сторону замызганных стойл.

Развернувшись, я толкнул низкую, потрескавшуюся дверь и вошел внутрь трактира. Я вошел – и мир перевернулся.

Никакие рассказы Урга, никакие картинки в угасающей памяти не подготовили меня к этому. Это не было похоже ни на казарменную столовую в Бездне с её воющими котлами и запахом серы, ни на полевой лагерь. Здесь было… тесно. Душно. И невыносимо громко.

Воздух ударил в лицо спертым теплом, густой смесью запахов, где невозможно было выделить один. Пот, мокрая шерсть, чад от очага, кислый хмель, подгорелый жир и что-то сладковато-гнилое. Звуки навалились все разом: грубый хохот, звон кружек, скрип лавок, гул десятков голосов, перебивающих друг друга. Свет факелов и очага бросал пляшущие тени на закопчённые стены и лица. Так много лиц. Так близко.

Прямо передо мной, за массивной стойкой из тёмного дерева, стоял человек. Его лицо было подобно той самой вывеске – высеченное из гранита, с тяжёлым подбородком и глазами, похожими на щели в скале. Эти щели были направлены прямо на меня. Он не шевелился, не улыбался, не звал. Просто ждал.

Я сделал шаг, потом другой, заставляя ноги двигаться сквозь этот шумовой и обонятельный хаос. Подошёл к стойке. Глаза трактирщика скользнули сверху вниз, оценивающе и быстро, как взвешивают товар.

– Новичок, – констатировал он. Не вопрос. Констатация. Его голос был низким и хриплым, пробивающимся сквозь общий гул. – Есть, пить или ночевать?

Я разжал рот, но голос будто застрял в горле. Снова почувствовал жгучую, дурацкую беспомощность. Не перед лицом врага, а перед простым порядком вещей, которого я не знал.

– Всё, – наконец выдавил я, и звук показался мне чужим. – Есть. И пить. Ночевать.

– С деньгами? – спросил он, не меняя выражения.

Я молча достал кошель, развязал и высыпал на стойку своё жалкое богатство. Два серебра и шесть медяков. Монеты жалко звякнули о дерево.

Трактирщик кивнул, будто ожидал именно этого.

– Похлёбка и пиво – серебро. Ночлег в зале на полу – ещё серебро. Ночлег в конюшне – пять меди с тебя и по два с каждой твоей животины.

Я посмотрел на свои монеты, пытаясь сообразить. В груди заныло знакомое, унизительное беспокойство. Но выбора не было.

– Похлёбку. И пиво. Ночлег… потом решу.

Он сгрёб одно серебро, оставив на стойке второе и медь. Развернулся, зачерпнул из котла густую коричневую массу, шлёпнул её в пористую глиняную миску. Из бочонка налил мутной желтоватой жидкости в кружку. Поставил передо мной. Всё это – в гробовом, на моём фоне, молчании.

Я взял миску и кружку. Миска была горячей, почти обжигающей. Повернулся, спиной к стойке, и впервые осмотрел зал не как ослеплённый зверь, а как солдат, ищущий позицию.

И увидел, что все лучшие места – у стен, в углах, спиной к каменной кладке – уже заняты. Заняты такими же, как я, но с более привычными, уверенными лицами. Людьми, которые знали, как тут всё устроено. Мне оставалась только скамья посреди зала, у края общего стола, где уже сидело трое. На виду у всех.

Я сел на грубую лавку, поставив миску перед собой, но не притронулся к еде. Сперва – слушать. Шум постепенно распадался на отдельные голоса, обрывки фраз, выловленные моим обострённым, непривычно чутким слухом.

«…говорят, у Чёрного Кургана портал треснул на неделе…»

Голос исходил от двух горняков, их лица были бледны не от угольной пыли, а от страха.

«…не армия, нет. Шайка. Шесть-семь штук, не больше. Но, святой отче… таких ещё не видывали…»

«Каких таких?» – спросил второй, понизив тон.

«Когти – как обсидиан. И глаза… светятся, будто угли в пепле. Не слепые, как у тех тварей из прошлого набега. Смотрят. Понимают.»

Мои пальцы сами сжались. Демоны-разведчики. Из легиона Скверны. Элита. В желудке похолодело. Не от страха за себя – от понимания. Если они здесь, так близко, то прорыв был серьёзным. Или… целенаправленным.

Дальше, у стойки, погонщик мулов спорил с тучным торговцем:

«…и ничего не взяли! Ни скотину, ни зерно! Сожрали двух овец на месте и – как сквозь землю!»

«Искали что-то, я те говорю! – таращился торговец. – Или кого-то. У Мортенов на хуторе всё перевернули, будто шерсть искали в подушке…»

Искали. Слово повисло у меня в голове, колючее и нехорошее. Адские гончие-следопыты. Стратеги Гаапа не бросали элитных разведчиков просто так, чтобы пограбить овец.

Потом я уловил другой разговор, тихий и более опасный. Двое, похожих на мелких торговцев, сидели в углу:

«…и церковь уже там. Инквизиторы. Говорят, один из демонов был ранен, но не оставил следов. Ни крови, ни шерсти. Будто испарился.»

«Испарился или… обернулся кем?» – второй сделал многозначительную паузу. – «Говорят же, высшие могут принимать облик… пока не накормятся.»

Тишина между ними стала густой, как смола. Я невольно потрёб ладонью лицо, будто стирая с него невидимую пелену. Принимают облик. Значит, подозрения уже не абстрактные. Они уже здесь, в умах людей. И отец Лука у ворот – не просто бдительный пастырь. Он – часть этой сети.

Внезапно громкий, пьяный голос наёмника с дальнего стола разрезал все шёпоты:

«Да чушь это всё! Пару голодных тварей из Порчи прорвалось – пастухи перепугались! Нам бы их, с хорошим железом! За шкуры-то казна теперь золото даёт!»

Но в его браваде слышалась та же, тщательно скрываемая дрожь. Он не боялся битвы. Он боялся непонятного. А эти демоны, судя по рассказам, вели себя непонятно.

Я наконец взял ложку и зачерпнул похлёбку. Она была уже почти холодной, жирной, с кусочками жёсткого мяса. Я жевал, не ощущая вкуса, а слух продолжал работать, как струна.

«…староста из Долгих Ручьёв пропал. После того как на его хутор наведались…»

«…говорят, портал не сам закрылся. Его закрыли. Чьей-то силой…»

Каждый обрывок был как осколок мозаики, и у меня не хватало кусков, чтобы сложить картину. Но одна деталь всплывала снова и снова: они что-то искали. Не грабили. Искали.

Я отпил из кружки. Пиво оказалось горьким и терпким. Я поставил её, и мой взгляд случайно встретился с тем самым священником, отцом Лукой. Он стоял теперь в другом конце зала, прислонившись к притолоке, и его ясные, холодные глаза были прикованы ко мне. Не к говорящим о демонах. Ко мне. Будто всё, что я только что услышал, было лишь фоном для его главного вопроса, который он задавал без слов.

Я быстро опустил глаза в миску, сердце глухо ударившись о рёбра. Он не знал. Но он чувствовал. И в этом мире, полном страха и полуправды, одного чувства такого человека могло быть достаточно. Мне нужно было исчезнуть из этого зала. И чем скорее, тем лучше. Но куда? Тень упала на мою миску, и скамья напротив меня жалобно скрипнула. Я поднял взгляд.

За стол напротив опустился, а точнее – рухнул, грузный мужчина в дорожном кафтане, некогда дорогом, а теперь поношенном и покрытом пылью. Его лицо было красным, потным, с бегающими, озабоченными глазами. От него пахло дорогой, конским потом и страхом.

– Место свободно? – пробурчал он, скорее по привычке, уже вытирая лоб платком. Не дожидаясь ответа, он поймал взгляд служанки и заказал вина. Потом его пронзительный взгляд уперся в меня. – Вид у тебя подходящий. С оружием. Без дела застрял?

Я медленно кивнул, откладывая ложку. Внутри всё насторожилось. Это не был случайный интерес.

– Подумываю найти работу, – осторожно сказал я.

– Работу! – он фыркнул, и его жирный подбородок задрожал. – Вот мне лишний охранник в караван не помешает. Десять повозок с медной рудой с здешних выработок. В столицу.

Он наклонился через стол, и от него потянуло кислым вином и тревогой.

– Вести надо через перевалы. А там теперь… – он понизил голос до шёпота, – …неспокойно. После этих набегов, ты слышал, наверное. Моя постоянная охрана – шесть человек. Для обозной шушеры хватит, но если что посерьёзнее… – он махнул рукой, выразительно глотнув только что принесённое вино.

– Ищу недорогие и целые мечи, – сказал он, прищурившись. – Два серебра в день. Еда в дороге за мой счёт. Пост – у повозок, ночью – в лагере. Довезем до столицы – получишь расчёт. Не довезем… – он развёл руками, и в этом жесте была вся деловая жестокость его мира.

Два серебра. В день. У меня в кошельке лежало одно. Это был шанс.

– Маршрут какой? – спросил я, стараясь звучать просто заинтересованно.

– Через Узловой перевал, потом вдоль Черной гряды. Не самый быстрый, но безопасный, – он выдохнул. – Если, конечно, эти твари не научились летать.

Я помолчал, делая вид, что взвешиваю. На самом деле я взвешивал риск быть узнанным в тесном лагере и шанс быть пойманным в одиночку на дороге.

– Три серебра, – сказал я на удачу. – В день. И авансом – за сегодня.

Он закатил глаза, будто я попросил его первенца.

– Сговоримся на двух с половиной. А аванса не будет. Сам в долгах как в шелках из-за этих простоев. Расчет по приезду в столицу.

Я кивнул.

– Договорились. Когда выдвигаемся?

– Завтра на рассвете. У восточных ворот. И смотри… – он снова понизил голос, и в его глазах мелькнул тот же страх, что я слышал в голосах горняков, – …будь готов не только на разбойников. Дороги стали… странными.

Он отпил вина, отодвинулся от стола и, кряхтя, поднялся, кивнув мне на прощание. Я смотрел ему вслед, а потом мой взгляд сам собой метнулся к тому месту, где стоял отец Лука.

Священник всё ещё смотрел в мою сторону. Но теперь в его холодных глазах читалось не просто подозрение, а какое-то новое, пристальное внимание

Я отхлебнул пива. Оно было не горькое. Оно было… противное. Слащаво-кисловатая жидкость с привкусом заплесневелого зерна и какой-то травы ударила по небу, а затем разлилась по желудку тёплым, чужим и враждебным волнением. Это пойло было сделано для них. Для людей. Мой организм, даже замаскированный, взбунтовался.

Я с силой поставил кружку на стол, отпихнув её от себя. Достал кошель. Внутри лежало одно серебро и шесть медяков – всё, что осталось после похлёбки. Я подошёл к стойке, где трактирщик всё так же стоял, будто вросший в пол.

– Ночлег. В конюшне, – проговорил я, выкладывая на стойку пять потёртых медных монет. – И за двух лошадей – до утра.

Он молча сгрёб медь, кивнул в сторону черного хода. Ни слова. В его глазах читалось: знал, что на большее не потянешь.

Я поплёлся туда, куда указали. Ноги стали ватными, в висках застучала тупая, нарастающая боль. Больше суток без сна – после падения со стены, бегства, трансформации, дороги. Тело, это новое, хрупкое тело, требовало своего. Давило тяжестью, сковывало движением. Меня морило. Сознание начинало плыть, края зрения теряли чёткость.

Через тёмный, вонючий коридор я вышел в конюшню. Воздух был густым от запаха навоза, сена и спящих животных. В углу, за низкой перегородкой, была отгорожена небольшая клетушка для конюхов – голые доски, засыпанные грязной соломой. Рядом, в стойлах, мирно жевали мои лошади.

Я рухнул на солому, не снимая плаща и меча. Сон пришёл мгновенно, чёрный, без сновидений, как обморок.

Караван стоял у восточных ворот, едва рассвет начал размывать серые края ночи. Десять гружёных телег, каждая с парой неторопливых волов и угрюмым возчиком. Воздух звенел от сдержанной ругани, скрипа дерева и лязга упряжи.

Хозяин, тот самый толстяк, уже метался между повозками, сверяясь со свитком, его красное лицо выделялось в предрассветной мгле. Охраны я насчитал девять человек. Восемь – типичные наёмники: закалённые, неразговорчивые, с потёртым, но исправным железом на поясах. Они уже заняли позиции – двое в голове обоза, трое по бокам, остальные сзади.

Девятый стоял в стороне.

Он был закутан в простой дорожный плащ с капюшоном, но под ним угадывался не доспех, а мягкие складки суконной робы. В руках – длинный посох из тёмного дерева, на котором даже в этом свете слабо мерцали вырезанные руны. Маг. Не придворный чародей в шелках, а дорожный заклинатель, нанятый для конкретных, практичных целей. Охранник от невидимых угроз. Хозяин, пыхтя, подозвал меня властным жестом. Я подошёл, стараясь не смотреть в сторону неподвижной фигуры мага.

– Вот новенький, – буркнул толстяк, указывая на седого наёмника с мечом через плечо. – Мангуст, начальник охраны. Слушай его, как меня.

Мангуст. Имя подходило ему идеально – узкое, жилистое лицо, быстрые, ничего не упускающие глаза и осанка хищника, привыкшего двигаться без лишнего шума. Его взгляд скользнул по мне, будто ощупывая на предмет изъянов: задержался на мече, на слишком новых сапогах, на лице. Я замер, чувствуя, как под этим взглядом все мои чужие черты выступают наружу.

– И как звать-то тебя? – спросил Мангуст. Голос у него был сухой, как треск сухого хвороста.

Я на миг задумался. В голове пронеслось единственное имя, настоящее, из той жизни, что осталась за стенами Каэр-Тевина. Имя, которое дали мне в Легионе, сократив от «Малыш». Имя, которое ненавидел Ург. Оно сорвалось с губ само, тихо и чётко:

– Мел

– Мел, – повторил он, пробуя имя на вкус. – Коротко. Удобно. Ладно, Мел. Становись в хвост. Держи ухо востро. По слухам, в горах теперь не только волки водятся. – Его глаза снова пристально впились в меня, будто проверяя реакцию.

Я кивнул, избегая прямого взгляда, и быстро отошёл к своей позиции. Мы медленно поползли к восточным воротам.

Именно перед воротами, в своей серой, безупречно чистой рясе, стоял отец Лука. Его руки были спрятаны в широкие рукава, а лицо оставалось спокойным, как поверхность лесного озера перед грозой в арке ворот нас ждал священник и два десятка стражников в стёганых доспехах и с алебардами наготове, построенные в две чёткие шеренги, перекрывающие дорогу.

Обоз замер. Возницы задержали волов. Наёмники насторожились, руки сами потянулись к оружию, но Мангуст резким жестом остановил их. Хозяин, побагровев, выкатился вперёд.

– Что за препятствие, отец? – его голос дрожал от возмущения. – У нас график! Контракты!

– Мир вашему дому, купец, – голос священника был тих, но разнёсся по затихшей улице с металлической чёткостью. – Препятствий я не чиню. Требуется лишь небольшая… проверка. В интересах общей безопасности.

Его взгляд, холодный и неумолимый, скользнул по строю охранников и остановился на мне. Палец, белый и худой, вышел из рукава и указал в мою сторону.

– Этот человек. Пусть проследует за мной в консисторию.

Тишина стала абсолютной. Все взгляды устремились на меня. Я стоял, не двигаясь, чувствуя, как по спине расползается ледяное онемение. Он не кричал о демонах. Он не требовал моего немедленного ареста. Он использовал мертвящий, бюрократический термин. «Проверка». «Консистория». Это было в тысячу раз страшнее.

– На каком основании?! – взорвался хозяин. – Он мой наёмник! У меня людей и так в обрез!

– На основании моих обязанностей блюсти чистоту веры и спокойствие в пастве, – отчеканил отец Лука. Его глаза не отрывались от моего лица. – Судя по некоторым… признакам, его вера может быть не столь тверда, чтобы защищать добропорядочных граждан в столь опасное время. Это формальность. Для его же блага.

Хозяин задохнулся от ярости. Он метнулся к Мангусту.

– Говори что-нибудь! Ты же начальник охраны!

Мангуст медленно повернул голову ко мне. Его узкие глаза оценили ситуацию с холодной проницательностью солдата. Он видел двадцать алебард. Видел непоколебимого священника. Видел хозяина, который вот-вот лопнет. И видел меня – загадочного чужака с диковатым именем.

– Дело хозяйское, – хрипло произнёс он. – Но людей и правда мало.

Отец Лука, казалось, ждал именно этого.

– Я понимаю вашу озабоченность, – сказал он, и в его голосе впервые появились нотки подобия сочувствия. – Поэтому заверяю вас: проверка будет быстрой. Если молодой человек чист, он покинет консисторию к полудню. Догнать ваш караван на первом же привале для него труда не составит. Вы ничего не теряете. Лишь приобретаете уверенность в надёжности своего защитника.

Хозяин тяжело дышал, его взгляд метался между священником, стражей и путевым свитком в его руках. Расчётливость боролась со злостью. Расчётливость победила.

– К полудню? – просипел он.

– К полудню, – подтвердил отец Лука.

– Ладно! – хозяин махнул рукой, отворачиваясь, будто отбрасывая досадную помеху. – Слышал, Мал? Иди разберись со своими делами. Догоняй к вечеру. Опоздаешь – расчёт аннулируется, и место твоё займёт другой.

А потом я посмотрел на того, девятого. На мага. Его капюшон был наклонён, лица не было видно. Но кончик его посоха слегка дрогнул, коснувшись земли. Руны на секунду вспыхнули тусклым зелёным светом – не ярким, а скорее диагностическим, как щуп, которым тычут в подозрительное место. Он тоже что-то почуял. И молча предоставил церкви разбираться с этим.

Двое стражников с алебардами отделились от строя и неспешно, но недвусмысленно двинулись ко мне. Отец Лука жестом пригласил следовать за собой, развернулся и пошёл вглубь города, не удостоив больше караван ни взглядом.

Лука шёл впереди, его спина была прямой и непроницаемой. Он вёл меня не в тюрьму. Он вёл меня в «консисторию». На «проверку». И я знал, что никакого Узлового перевала я сегодня не увижу. Меня повели вниз. Лестница в подвал была крутой, сырой, пахнущей плесенью, сыростью и страхом – старым, въевшимся в камень. Внизу открылся длинный коридор, слабо освещённый чадящими факелами в железных скобах. По обе стороны – камеры. Десяток, не больше. Каждая отделена от соседней и от коридора массивными коваными решётками, сквозь которые даже руку не просунуть.

Стражник, один из тех двух, что шли сзади, выбрал ключ из связки, лязгнул замком. Решётка со скрежетом отъехала.

– Жди. Святой отец соизволит – вызовет.

Меня мягко, но настойчиво втолкнули внутрь. Решётка захлопнулась. Ключ повернулся дважды. Они ушли, их шаги затихли на лестнице.

В соседних камера было два других узника. Первый примостился у решётки, обращённой в коридор. Мужик лет сорока, коренастый, с лицом, изборождённым шрамами и хитрыми морщинами. Его глаза, быстрые и оценивающие, сразу же нашли меня. Он ухмыльнулся, обнажив ряд жёлтых, кривых зубов.

– Ага! Пополнение! Добро пожаловать в гостиницу «У Отца Луки»! Завтрак в восемь, обед – никогда, а на ужин – костёр! – он хрипло рассмеялся своему собственному юмору.

Второй сидел в дальнем углу, спиной к стене, и не шевелился. Это был троль. Настоящий, горный, высотой под три метра даже сидящий. Его кожа отливала серо-зелёным, как старый мох на скале, массивные плечи были покрыты грубыми, как кора, наростами. Огромные руки с толстыми, тупыми пальцами лежали на коленях. Он дышал тяжело и шумно, а его маленькие, глубоко посаженные глаза были тупо устремлены в стену. От него пахло сырой землёй, камнем и перебродившими ягодами.

Говорливый узник тут же начал знакомиться.

– Меня зовут Краге. А тебя? Ладно, не важно. Видишь мою рожу? – он ткнул пальцем в свой самый заметный шрам. – Это тебе автограф от стражников. Я, можно сказать, местная знаменитость. Глава банды «Серые Когти». Слыхал, наверное?

Я молча сел на свободный участок каменного пола, прислонившись к стене. Краге, не смущаясь, продолжил:

– Дело было так. Грабили мы караваны, путников… Мелочь, но верно. Да только мой заместитель, сука, возжелал моего тёплого местечка. И сдал меня, гад, с потрохами. Стража нагрянула, всех моих ребят перебила, а меня – вот, живьём взять изволили.

Он плюнул на пол.

– Старый-то священник, отец Варнава, помер недавно. А этот, Лука, молодой, козлина. Выслуживается перед инквизитором. Меня, говорит, как предводителя разбойников, казнить будут. Публично. Ждём только, когда его преосвященство Бинсгельд из объезда местных сёл вернётся. Для острастки, значит.

Потом Краге кивнул на неподвижного троля.

– А это наше местное чудо. Глуп как пробка, но силён – мать его. Напал на одну из дальних шахт, что в горах. Народу там прибил – страсть. А потом нашёл в бараке у шахтёров припрятанную бочку вина. Такую вот, на троих. И употребил. Всю. Один. Заснул, как сурок, прямо на развалинах. Его так, пьяного, и повязали.

Он снова захихикал.

– А наш святой отец Лука, как увидел, так и обьявил его «тварью преисподни, насланной на праведных». Говорит, сжечь его надо на очистительном костре.

Краге замолчал, изучая мою реакцию. Потом добавил, уже без смеха:

– А тебя за что? Натворил чего? Или просто не понравился?

Я не ответил. Внутри всё застыло и перемалывало полученную информацию. Молодой, амбициозный священник. Публичные казни. Ожидание инквизитора. И я – в ловушке, в камере, в подвале. С маньяком-разбойником и пьяным тролем, которого хотят сжечь за то, что он нашел вино.

Я медленно обвёл взглядом камеру, позволяя тому самому, подаренному Древним Богом зрению, проникнуть сквозь обычную видимость. Тени от факелов стали чёткими синеватыми контурами, тёмные углы наполнились деталями.

Конструкция замков камер была до смешного простой. Массивные, устрашающего вида решётки ковались на совесть, но замки на них… Это были обычные железные навесные амбарные замки, пусть и крупные. Сложный механизм внутри? Нет. Простая пружина и сувальд. Мощный засов на двери в коридор тоже приводился в движение громоздким, но примитивным механизмом. Магии не было. Ни следов заклятий охраны, ни печатей, ни даже благословлённой пудры на пороге. Отец Лука полагался на камень, железо и людской страх.

При наличии инструмента – прочной закалённой проволоки, узкой пластины – я вскрыл бы любой из этих замков за минуту. Возможно, быстрее. Но инструмента у меня не было. Только руки, плащ, сапоги да пустой кошель.

Я перевёл взгляд на сокамерников. Краге – тот самый инструмент, возможно. У такого вора и убийцы мог быть припрятан гвоздь, обломок, хоть что-то. Но доверять ему – всё равно что играть с зажжённым фитилём рядом с бочкой пороха. Троль был живой тараной. Его грубой силы хватило бы, чтобы вывернуть решётку из камня. Но он был в ступоре, погружённый в винный угар и, вероятно, непробиваемую тупость.

Я встретился взглядом с Краге. Тот всё так же ухмылялся.

– Прикидываешь, да? – прошептал он, подмигнув. – Я тоже первые два дня прикидывал. Не выйдет. Камни толстые, стража хоть и тупая, но злая. А главное – выйти-то ты можешь, а вот из города… – он многозначительно постучал пальцем по виску. – У них там, на стене, свои порядки.

Он был прав. Побег из камеры был лишь первым шагом. Самый сложный путь начинался за её пределами.

Меня вызвали глубокой ночью, когда даже каменные стены, казалось, втягивали в себя холод и тишину. Двое стражников поволокли меня в комнату без решёток, где отец Лука ждал, освещённый жестоким светом двух ламп. Рядом стоял здоровенный детина в потном фартуке – палач, вернее, его грубый деревенский аналог. В руках он перебирал короткую, толстую дубинку, обмотанную кожей.

– Ты настаиваешь на своей невиновности, – начал Лука без предисловий, его голос звучал устало и раздражённо. – Но ложь от тебя исходит, как запах гнили. Скажи мне правду. Кто ты на самом деле?

Я молчал. Слова были бесполезны. Любое объяснение лишь запутало бы всё сильнее.

Допрос был коротким. Лука задал ещё два вопроса, получил молчание в ответ, и кивнул палачу.

Тот вздохнул, словно собираясь выполнять тяжёлую, но рутинную работу, и нанёс первый удар. Дубинка со свистом рассекла воздух и обрушилась мне на рёбра. Боль вспыхнула тупым, жгучим взрывом. Второй удар – по спине. Третий – по плечу. Это не было изощрённой пыткой. Это было грубое, методичное избиение. Удары сыпались один за другим, глухие, тяжёлые. Я сглотнул кровь, почувствовав, как она наполняет рот после удара по лицу. Мир плыл, в ушах звенело, но я не издал ни звука. Только хриплое дыхание и стиснутые зубы.

Палач бил долго, пока его собственное дыхание не стало тяжёлым и прерывистым. Он остановился, вытирая пот со лба, и посмотрел на Луку с каким-то недоумением.

– Отец, он либо святой, либо дурак. Обычный преступник после третьего удара уже молится или сознаётся. А он… будто деревянный. Может, и правда ничего за ним нет?

В глазах священника вспыхнуло холодное разочарование. Он ждал сломленности, страха, хоть какого-то трепета. А получил лишь окровавленное, но непробиваемое молчание.

– Упрямство – тоже грех, – тихо произнёс Лука. – И признак того, что есть что скрывать. Ладно.

Он махнул рукой, и стражники подхватили моё пошатнувшееся тело.

– Отведите его обратно. Мы ничего не узнали. Дождёмся инквизитора Бинсгельда . Его преосвященство решит, что делать с таким… твёрдолобым.

Меня потащили обратно в камеру. Краге встретил меня всё той же ухмылкой.

Всё тело горело одним сплошным, пульсирующим синяком. Ребра ныли, из разбитой губы сочилась кровь. Но под этой человеческой болью, глубже, клокотала ледяная, беззвучная ярость.

Следующий день пролёг в тягучей, лишённой смысла протяжённости. Время в камере текло иначе – не часами, а сменой полос света из высокого зарешеченного окна, далёкими криками на улице и собственными пульсирующими болями. Утром надзиратель просунул мне миску овсяной каши без соли – холодной, комковатой, но я съел всё, до крошки. Телу нужно было топливо для заживления.

Троль, которого звали, судя по бормотанию стражников, Грот, провёл день в тупом, упорном бешенстве. Он тянул свои массивные цепи, прикованные к железному кольцу, вбитому прямо в каменный пол. Каждые несколько часов он принимался рычать и дёргать, заставляя звенья лязгать, а кольцо – с противным скрипом расшатываться в известняке. Камень крошился, но держался. От этих попыток веяло не разумным планом, а слепой яростью пойманного зверя.

Краге, наш местный философ и болтун, не умолкал.

– Видал? – кивал он в сторону троля. – Сила – дура. Ума – пядь. А наш святой отец хочет её сжечь. Смешно, правда? Костром такую махину не взять, её только скалой раздавить.

Потом он перешёл на воспоминания. Рассказывал о налётах, о спрятанной добыче, о женщинах в придорожных тавернах. Я слушал вполуха, кивая в нужных местах, но мозг работал.

– А куда добро-то прятал? – спросил я как-то раз, стараясь звучать просто из любопытства.

Краге прищурился, почуяв интерес.

– А тебе зачем? Всё равно не достанется.

– Интересно просто. У вас, у атаманов, ведь не под подушкой же.

Тюремщик пришёл следующим утром, костлявый, вечно недовольный старик в засаленном фартуке, с гигантской связкой ключей на поясе. Он обошёл все решётки, лениво потянул за каждую, проверил засовы. Потом подошёл к Гроту и пнул сапогом массивное кольцо в полу, прислушиваясь к скрипу.

– Держится, – буркнул он себе под нос, больше камню, чем тролю. Потом повернулся ко всем нам, скривив беззубый рот. – Новости, черти. Его преосвященство инквизитор Бинсгельд прибыл ночью. Отдыхает с дороги. После обеда почтит наше убогое заведение визитом. А вечером… – он сделал театральную паузу, явно наслаждаясь моментом, – …будет представление. На площади. Для этого тупоголового чудища и для тебя, Краге. Очистительное пламя и доброе старое отрубание головы. Народ любит разнообразие.

Его глаза, мутные и равнодушные, скользнули по мне.

– А насчёт тебя, молчун, его преосвященство решит лично. После обеда. Так что готовься.

Он хлопнул ладонью по решётке, заставив её звенеть, и поплёлся прочь, его ключи печально позванивали в такт шагам.

В камере воцарилась тишина, густая и тяжёлая. Даже Грот замер, словно почуяв в воздухе нечто большее, чем собственная ярость. Краге перестал ухмыляться. Он сидел, уставившись в стену, его пальцы судорожно теребили край рубахи.

– Вечером, – прошептал он, и в его голосе не было ни бравады, ни страха. Была лишь пустая констатация. – Значит, сегодня.

Я смотрел на железное кольцо в полу. На сколы и трещины в камне вокруг него. На массивные, но простые звенья цепи. После обеда. У нас было несколько часов. Может быть, меньше. Тишину нарушил скрип двери в конце коридора и тяжёлые шаги. Вернулся тюремщик, но не один – с ним были двое здоровенных стражников. В руках у них был чан с густой, дымящейся похлёбкой и целая буханка хлеба.

– Для гостя почётного, – прохрипел тюремщик, открывая решётку Грота лишь настолько, чтобы просунуть внутрь чан и хлеб. – Чтобы не буянил перед высокой аудиенцией. Инквизитор не любит, когда твари рычат.

Запах был густой, мясной, но под ним чуялся сладковатый, травянисто-горьковатый оттенок. Моё новое зрение, анализируя исходящие от пищи пары, уловило в ней инородные вещества – что-то притупляющее, усыпляющее. Снотворное. Сильное.

Грот, повинуясь инстинкту, сразу набросился на еду, зачерпывая похлёбку горстями и засовывая в рот огромные куски хлеба. Он ел с жадностью обречённого, не подозревая, что его усыпляют.

Тюремщик с удовлетворением наблюдал за этим, а потом снова запер решётку, и они ушли. Мы молча наблюдали, как Грот доедает последние крошки, облизывает чан, а потом его движения становятся всё более медленными и неуклюжими. Наконец, он тяжко рухнул на бок, испустив громоподобный храп. Цепь звякнула, но кольцо, которое он до этого так яростно дёргал, теперь оставалось неподвижным.

Спустя несколько часов дверь в подвал отворилась не с привычным скрипом, а с торжественным, тяжёлым скрежетом. Сначала в проёме показались факелы, затем – стражники в парадных, хоть и потёртых, мундирах. И наконец – Он.

Инквизитор не был древним старцем. Это был мужчина в расцвете сил, с аскетичным, словно высеченным из дуба лицом. Его одеяние было простым, но от него исходила аура такой концентрации власти и убеждённости, что воздух в сыром подвале будто сгустился. Но это было не всё. От него лилось сияние. Не слепящее, а внутреннее, тёплое, золотистое – видимое лишь для таких, как я. Оно проникало сквозь стены, сквозь решётки, сквозь кожу. Когда его взгляд скользнул по камере, этот свет коснулся меня. Не как удар, а как проникновение. Он обжигал изнутри, выявляя каждую ложь, каждую трещину в моей маскировке. Я едва удержался, чтобы не вскрикнуть, ощутив, как моя демоническая сущность, спрятанная глубоко внутри, сжалась и зашипела, будто тронутая раскалённым железом.

Инквизитор остановился у нашей камеры. Его глаза, цвета зимнего неба, обошли нас, оценивающе и безжалостно. Он взглянул на спящего Грота, издающего богатырский храп.

– Спокоен, – заметил он голосом, в котором не было ни удивления, ни насмешки. – Хорошо. Тварь преисподней должна гореть в смиренном молчании. Так даже назидательнее для паствы.

Затем его взгляд упал на Краге. Тот, потеряв всю свою браваду, бросился к решётке, цепляясь за прутья.

– Ваше преосвященство! Милости! Я раскаиваюсь! Я могу указать клады, могу служить! Не губите душу, дайте заблудшему шанс!

Бинсгельд слушал его с тем же выражением, с каким слушают дождь за окном.

– Твоя душа давно выбрала свой путь, сын мой, – прозвучал холодный, неумолимый вердикт. – И этот путь заканчивается на плахе. Пусть твоя смерть послужит другим предостережением.

И наконец, его взгляд – и вместе с ним весь тот сокрушительный, пронизывающий свет – обрушился на меня. Он смотрел не в глаза. Он смотрел сквозь них. Через плоть, через кости, в самую сердцевину. Его ноздри слегка дрогнули. В его просветлённых, ужасающе ясных глазах вспыхнуло не гневное осуждение, а… узнавание.

– А ты… – прошептал он, и его тихий голос прозвучал громче любого крика. – Ты пахнешь серой. Его взгляд, пронизывающий свет, не ослабевал. Он ждал объяснения.

Я рискнул поднять на него взгляд, вложив в него всю пустоту… но она разбилась о каменную непроницаемость его. Он не ждал оправданий. Он уже всё понял.

– Мне не нужна твоя ложь, – голос Бинсгельда был плоским, как лезвие топора палача. Я вижу не преступление. Я вижу скверну.

Он шагнул ближе, и запах ладана и старого пергамента смешался с холодом, исходящим от него.

– Есть пятна, которые не отстирываются. Есть тени, которые прилипают к душе. Ты стоял там, где не должен был стоять. Дышал тем, чем не должен был дышать. Прикоснулся к тому, к чему нельзя прикасаться. Ты сгоришь сегодня вместе со скверной сидящей в тебе.

– Огонь – единственное верное очищение для такого загрязнения. Быстрое. Окончательное. Ты примешь его не как еретика, а как заражённого, которого необходимо изолировать ради общего блага. Это милость. Готовься.

Он развернулся и ушёл, его свита последовала за ним. В его уходе не было ненависти. Была лишь холодная, безличная эффективность. Дверь захлопнулась, и последний луч света из коридора погас, оставив нас в полумраке, нарушаемом лишь мерцанием догорающих факелов.

Безнадёга.

Она накатила не волной, а тихой, тягучей пустотой. Он не поверил в невиновность. Он поверил в заразу. И заразу надлежало уничтожить. Чисто, без эмоций. Как выжигают язву. В его глазах я был уже не человеком, а биологическим инцидентом, требующим ликвидации.

Я сполз по стене на холодный каменный пол. Боль от побоев, притуплённая адреналином, теперь вернулась – тупая, ноющая, напоминающая о хрупкости этого тела. Я сжал кулаки, чувствуя, как под кожей бьётся чужая кровь. Внутри не было ярости. Была пустота, куда больше страшная. Та самая пустота, что была у меня в Легионе перед штурмом. Принятие.

Рядом троль спал. Глубоко, мертвецки. Его громадная грудь медленно поднималась и опускалась, цепь на его ноге лежала неподвижно рядом с вырванным кольцом. Спящий таран. Бесполезный.

А напротив, за решёткой, Краге окончательно сломался. Тихие, срывающиеся мольбы сменились истерикой. Он бился головой о прутья, хрипло выкрикивая проклятия то епископу, то своим бывшим подручным, то всем богам разом. Потом начал рыдать – громко, по-детски беспомощно, размазывая сопли и слёзы по лицу.

– Не хочу умирать… Не хочу, чёрт возьми, не хочу!

Так прошло несколько часов. Грот, наш спящий великан, лишь изредка вздрагивал, издавая булькающие звуки, но сон его был непробудным. Снотворное, подмешанное в похлёбку, делало своё дело. Даже когда дверь в подвал с грохотом распахнулась и внутрь вошли стражники – их было восемь, – он не шелохнулся.

Их действия были выверены, как танец палачей. Они игнорировали нас с Краге, сосредоточившись на главной цели. Четверо самых крепких, с опаской в глазах, вошли в камеру к тролю. Склонившись над его большим телом, они с лязгом расковали массивный замок на кандалах, освободив цепь от стены. Потом, кряхтя и ругаясь, ухватили его под мышки и за ноги и, волоча, потащили к выходу. Спящий троль был подобен мешку с булыжниками – безжизненный, неподъёмный груз. Они тащили его по коридору к лестнице, их спины напряглись от усилия.

Пока одна группа возилась с Гротом, двое других стражников подошли к камере Краге. Разбойник не сопротивлялся, лишь покорно протянул руки для верёвки. Его лицо было пустым, поза – сломленной. Его быстро связали, вывели и прислонили к стене в коридоре, под присмотром одного из них.

Наконец, подошла моя очередь. Седьмой стражник, молодой и нервный, звеня ключами, подошёл к моей решётке. Он вставил ключ в тяжёлый висячий замок. Скрип железа и щелчок прозвучали в напряжённой тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием тащивших троля и их сдавленными ругательствами. Стражник потянул решётку на себя.

– Выходи, – буркнул он, делая шаг внутрь камеры.

И именно в этот момент наверху, на лестнице, раздался звук, от которого, казалось, замерзла сама кровь в жилах.

Это был не просто рёв. Это был РЁВ. Глухой, сотрясающий каменную кладку, полный такой первобытной, невыносимой боли и внезапно хлынувшей ярости, что даже воздух задрожал. Снотворное, очевидно, не выдержало грубого обращения. Затем – оглушительный грохот падающих тел, лязг доспехов о ступени, треск ломающейся алебарды и дикие, панические крики: «Держи его! Навалиться! Он проснулся!»

Грот проснулся. Не постепенно, а сразу – в адской ярости.

Двое стражников, оставшихся в коридоре бросились на лестницу на помощь своим гибнущим товарищам.

Стражник, распахнувший мою решётку, сделавший шаг вперёд вдруг ускорился и полетел в мою сторону, он получил в спину жестокий, отчаянный пинок от Краге. Разбойник бил связанными руками, всем телом, вкладывая в удар всю ярость. Стражник влетел в камеру, прямо на меня, широко раскинув руки.

Мой взгляд уже был не на нём. Он был на алебарде, которую стражник выпустил из рук. Моя рука рванулась вниз, пальцы сомкнулись на шершавом древке.

Я не стал разворачивать длинное оружие в тесной камере. Я использовал его как таран. Короткий, мощный тычок прикладом в солнечное сплетение того же стражника, который теперь падал на меня. Он сложился пополам с хриплым выдохом. Я отшвырнул его в сторону, шагнул в проём.

Мой взгляд метнулся в коридор. Последний стражник, тот, что стоял на страже у Краге, замер, глядя на лестницу, откуда неслись звуки кошмара. Он услышал шум в моей камере, начал поворачиваться. Его рука потянулась к мечу.

У меня не было времени на фехтование. У меня была алебарда и один шанс. Я сделал длинный, размашистый шаг вперёд, вынося древко вперёд, и со всего размаха, не целясь в щели доспеха, а просто в грудь, обрушил на него тяжёлый наконечник. Удар пришёлся со свистом. Кольчуга не спасла – под давлением стали треснули рёбра, стражник с глухим стоном отлетел к стене и осел на пол, потеряв сознание.

Три секунды. Не больше.

Я повернулся к Краге. Он стоял, прижавшись к стене, его глаза, полные дикого восторга, были прикованы ко мне. Я перевернул алебарду и, не тратя времени на развязывание узлов, одним резким движением рассекли верёвки на его запястьях остро заточенный топорик на обухе. Верёвки разлетелись. А я поднял голову. Шум с лестницы не утихал. Он переместился. Теперь он был не на ступенях, а наверху. Грохот, рёв, крики – всё доносилось сверху, через открытую дверь в конце коридора, которая вела в главное помещение консистории. Троль проломился туда. Он был там. И все, кто мог держать оружие, были теперь там, с ним.

– Пора. Пока они заняты чудищем – сказал я, и мы двинулись к лестнице, навстречу грохочущему хаосу над нашими головами. Мы выскочили из двери консистории прямо в ад. Площадь перед зданием, которая должна была стать местом торжественной казни, превратилась в котёл, полный крови, криков и летящих обломков.

Грот был в центре этого урагана. Очнувшись в ярости и боли, он не видел разницы между стражниками, зеваками и священниками. Его огромные кулачища, каждый размером с голову быка, описывали широкие дуги. С каждым ударом в воздух взлетало тело, с хрустом ломалась кость, раздавался короткий, обрывающийся визг. Он не убивал – он расчищал пространство вокруг себя, как разъярённый буйвол. Люди разлетались, как кегли. Крик ужаса толпы сливался с рёвом троля и треском ломаемых прилавков.

– Вон! – прохрипел Краге, хватая меня за рукав и указывая в сторону конюшен, где метались перепуганные лошади.

Одна из них, гнедая кобыла без седока, рванула в нашу сторону, бешеными глазами выискивая путь сквозь хаос. Краге, двигаясь с ловкостью, которой я от него не ожидал, сделал рывок, поймал её за узду и одним движением вскочил на спину, прижимаясь к её шее.

– Руку! – закричал он, протягивая ко мне свободную руку.

Я из последних сил оттолкнулся от земли. Его хватка была железной. Он втащил меня, я грузно обрушился на круп лошади позади него. Кобыла, почувствовав двойной вес, встала на дыбы, но Краге, стиснув бёдра, свистнул ей прямо в ухо, и она рванула вперёд, сбивая с ног зазевавшегося горожанина.

Мы неслись по периметру площади, обходя самое пекло. У ворот никого не было – последние стражники бросили свои посты, чтобы попытаться остановить троля или спасти своих.

И вот мы вынеслись за ворота. Давление каменных стен сменилось широтой вечернего неба. Воздух, пахнущий пылью и свободой, ударил в лицо. За спиной оставался Седой Перевал, из которого доносился приглушённый адский гам, быстро теряясь в расстоянии.

Краге свернул с дороги почти сразу, направив взмыленную лошадь в узкую, почти невидимую расщелину в скалах. Через несколько минут нас поглотила тишина горного леса, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием коня и стуком копыт по камням.

Только тогда он придержал лошадь, огляделся и обернулся ко мне, его лицо расплылось в широкой, безумной ухмылке.

– Не догонят, – он широким жестом обвёл темнеющие склоны, – …я каждый куст помню. Каждую скалу. Моя вотчина.

– Ну что, Мал? Чумазый, проклятый, а драться и соображать умеешь. Куда путь держишь, раз уж от костра ускакали?

– В горы, – сказал я просто, вытирая с лица чужую кровь и пот. – Есть дело. Там, где серая тропа.

Краге замер, его ухмылка стала прищуристой, хитрой.

– Дело, говоришь… Ну что ж, – он кивнул в сторону узкой, заросшей тропинки, уходящей вверх, в предрассветные тени. – Тогда поехали, партнёр. Покажу тебе такие тропы, по которым и черти с заплутаются. Но сначала – к моей кладовке. Греться и зубы точить надо. А там… посмотрим на твоё «дело».

Он снова пришпорил коня и мы двинулись в путь.