Читать книгу Ничья судьба - - Страница 4

Сергей доехал на метро до станции Нарвская и прогулялся пешком до Обводного канала. Спросив у встречного паренька, который, судя по измученному виду, был студентом, как пройти на завод «Красный треугольник».

Отдел кадров завода «Красный треугольник» встретил его удушающей атмосферой казенщины. За столом сидела Светлана Сергеевна – женщина-монумент, с гроздью черных волос и взглядом, привыкшим классифицировать людей, как скот. «Отслужил? По путёвке? В военкомате отметился? – вопросы посыпались как из рога изобилия. – Нам сейчас очень нужны молодые работники – новую линию открываем. Прямой Указ Партии», – многозначительно подняла указательный̆ палец Светлана Сергеевна.

Документы, путевка, военкомат – вопросы продолжали сыпаться, как команды на построении. Сергей чувствовал себя новобранцем, снова стоящим перед старшиной. «Пролив Дрейка видывал?» – съехидничала она. Он молча покраснел, усиленно теребя ленточки бескозырки – свой последний атрибут исчезнувшей личности моряка. «Пойдешь в цех формовки. Справишься?» – «Да», – ответил он автоматически, как отвечал три года подряд. Справится. Куда он денется.

На выходе ему выдали спецовку – грубый, пропахший чужим потом комок ткани. Молчаливый символ чье-то капитуляции. Он сменил гордый морской китель-фланку на это унылое обмундирование рабочего батальона.

Не забудь: Романыч, девятый цех. И пропуск возьми, а то на проходной не пропустят. У нас тут строго». Она вновь улыбнулась.

«Понятно», – по-военному коротко ответил Сергей. Ему почему-то было очень неуютно в компании Светланы Сергеевны.

В универмаге он потратил свои дембельские пятьдесят рублей. Гражданская одежда сидела на нем нелепо, как чужой мундир. Но впервые за три года на нем не было формы. Он купил одеколон «Саша» и вылил на себя полфлакона, пытаясь заглушить запах казармы и тоски. Пахло травой, лесом и далеким детством. Вспомнилось, как мама пела ему, больному ангиной, а он смущался, но тайно радовался ее ласке. Теперь эта ласка была так же далека, как и море и его флотские товарищи.

В военкомате дежурный прапорщик, не глядя, предложил остаться на сверхсрочную. «Мне хватило», – ответил Сергей с горькой усмешкой. Хватило на всю оставшуюся жизнь.

– Ну-ну. Подумай, парень, можешь много потерять. – Да, хорошо, мне только на учёт встать. Какой кабинет? – 215 кабинет, на втором этаже.

В кабинете сидела ничем не примечательная девушка и задумчиво смотрела в окно. «На постановку на воинский учёт прибыл», – шутливо, по-военному произнёс Сергей. Она вздрогнула и взяла документы.

«Да, хорошо, распишитесь в карточке учёта и можете идти», – девушка протянула ему карточку учёта и опять перевела взгляд на окно, мечтая о чем-то своем. Сергей быстро расписался и бодрым шагом побежал по лестнице на первый этаж. Проходя мимо дежурного прапорщика, приложил руку к пустой голове, имитируя воинское приветствие, на что прапорщик пригрозил пальцем, но потом всё-таки рассмеялся: «Ладно. Давай гуляй, парень».

Город кишел людьми. Девушки в летних платьях казались существами с другой планеты. Он попытался заговорить с одной – спросил время. «Половина третьего», – чирикнула она и скрылась. Он остался стоять, ругая себя за деревянную неуклюжесть, за годы, украденные службой, которые превратили его в социального инвалида.

Телеграф и почта находились в центре города. Доехав на метро, Сергей прогуливался по Невскому проспекту. Купив себе ещё крем-брюле, он неспешно брёл, разглядывая здания и людей, сновавших повсюду. Всё вызывало жгучий интерес Сергея, и он с удовольствием шёл, неторопливо любуясь городом. Отправив телеграмму из трёх слов для матери: «Прибыл устроился хорошо», он был страшно горд и доволен собой, как человек, выполнивший̆ важную миссию.

Общежитие оказалось очередным казарменным подразделением. Комендант, седой инвалид без руки, предупредил: «Чтобы без ЭТОГО», – и погрозил кулаком. Сергея вдруг пробрала истерическая веселость. Он представил этот кулак, сжимающий неведомое «ЭТО». Абсурд. Сплошной абсурд.

В курилке он познакомился с Саньком, таким же дембелем, приземлившимся на гражданке. Говорили о флоте, о службе – это был их общий язык, язык потерянного поколения, которое нигде не могло найти себя.