Читать книгу Запретная симфония - - Страница 1

Осенний ветер гнал по асфальту алые и золотые листья, вырывая их из плотного ковра, устилавшего тротуары старого города. Он свистел в узких переулках, срывал последние поблекшие лепестки с астр в чьих-то палисадниках и яростно бился в высокие витражные окна Московской консерватории. Внутри, за толщей стен, поглощавших городской шум, царила иная атмосфера – напряженная, насыщенная тишиной, которая была громче любого оркестра. Это была тишина ожидания, пронизанная отзвуками только что отзвучавших гамм и обрывков будущих мелодий.

Профессор Матвей Сергеевич Волков стоял у окна в своем кабинете на третьем этаже, глядя, как ветер пытается сорвать последний упрямый лист с древнего клена во дворе. Его взгляд был отсутствующим, пальцы правой руки непроизвольно перебирали в воздухе некий сложный пассаж. Сегодня был один из тех дней, которые он одновременно любил и ненавидел – день прослушиваний новых студентов. Поток молодых, зачастую бездарных, но до неприличия амбициозных мальчиков и девочек, уверенных, что их талант затмит саму память о Рихтере и Гилельсе.

Он вздохнул, развернулся и прошелся по кабинету. Комната была его крепостью, его убежищем. Высокие стеллажи, доверху забитые нотами, многие из которых были раритетными, с пометками великих предшественников. Рояль «Бехштейн» – черный, отполированный до зеркального блеска, холодный и совершенный, как айсберг. Никаких лишних деталей, никаких безделушек. Только портрет Баха в строгой раме, да несколько профессиональных наград в стеклянной витрине. Порядок. Абсолютный и безоговорочный порядок. Именно в нем Матвей Сергеевич видел залог чистоты музыки. Хаос чувств, эмоциональные всплески – все это было уместно на сцене, в интерпретации, но не в процессе работы. Работа была дисциплиной.

Его мысли прервал стук в дверь – сухой, отрывистый, как стаккато.

– Войдите, – голос Волкова прозвучал низко и глухо, без малейшей приветливой ноты.

Дверь открылась, и на пороге появилась заведующая учебной частью, Маргарита Павловна, женщина с неизменной строгой прической и пронзительным взглядом.

– Матвей Сергеевич, группа уже собралась в малом зале. Ждут вашего появления. Все документы проверила, список утвержден.

– Спасибо, Маргарита Павловна, – он кивнул. – Я выйду через минуту.

Она исчезла так же бесшумно, как и появилась. Волков взял со стола свою записную книжку и толстый карандаш. Он делал пометки во время прослушиваний. Резкие, иногда беспощадные. «Руки как клещи», «Слух хромает», «Музыкальность нулевая, амбиции зашкаливают». Он не верил в щадящие формулировки. Искусство не нуждалось в жалости.

Малый зал консерватории был полон. Воздух гудел от сдержанных разговоров, нервного смешка, скрипа стульев. Человек тридцать, не больше. Лучшие из лучших, прошедшие жесточайший отбор в училищах и на предварительных турах. И все равно, как знал Волков, настоящих звезд среди них можно будет пересчитать по пальцам одной руки. А возможно, и вовсе не окажется.

Он вошел через боковую дверь, не глядя на аудиторию, и прошел к столу, стоявшему рядом с роялем. Его появление заставило зал мгновенно замолкнуть. Атмосфера сгустилась, стала вязкой, как мед. Волков сел, откинулся на спинку стула и, наконец, поднял глаза. Тридцать пар глаз смотрели на него с смесью страха, обожания и надежды. Он видел это из года в год. Его репутация была ему известна. Матвей Волков – гениальный пианист, педагог от Бога, но человек без сердца. Ходячий айсберг. Разрушитель надежд.

Не говоря ни слова, он кивнул секретарю комиссии, сидевшей поодаль. Та взволнованно прочистила горло.

– Алексеев Игорь! – раздался ее голос, слегка дрожащий.

Из первого ряда поднялся долговязый юноша с взмокшими от волнения вихрами. Он неуклюже поклонился комиссии и уселся за рояль. Программа была стандартной: Бах, Моцарт, Лист. Алексеев играл неплохо. Технически подкован, пальцы быстрые, цепкие. Но это была игра робота. Никакого намека на душу, на понимание. Бах в его исполнении звучал как сухая математическая формула, а Лист – как цирковой трюк.

Волков слушал, закрыв глаза, его лицо было непроницаемо. Когда последний аккорд отзвучал, он открыл глаза и сделал пометку в блокноте: «Техника есть. Музыки нет». Громко, на весь зал, он сказал:

– Спасибо. Следующий.

В голосе не было ни одобрения, ни порицания. Только ледяная нейтральность. Игорь Алексеев, смущенно покраснев, вернулся на место. Атмосфера в зале стала еще более гнетущей.

Шли один за другим. Девушка, исполнявшая Шопена с таким надрывом, что казалось, вот-вот лопнут струны. Волков написал: «Истерика, а не интерпретация». Юноша, с таким трепетом игравший Дебюсси, что звук едва долетал до последних рядов. Пометка: «Боязнь инструмента. Не пианист».

Он чувствовал растущее раздражение. Год от года уровень падал. Все больше виртуозов, не способных понять разницу между нотой и звуком. Все меньше музыкантов. Он уже мысленно составлял список тех, кого можно было бы взять в свой класс. Кандидатов было двое. Всего двое из тридцати. Ужасающая статистика.

– Следующая. Соколова Алиса! – объявила секретарь.

Волков машинально поднял взгляд. Из глубины зала поднялась девушка. И в этот момент что-то щелкнуло в пространстве. Не звук, а скорее смена давления. Она шла к роялю не спеша, с странным, не свойственным другим абитуриентам достоинством. Высокая, очень худая, почти хрупкая. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Простое черное платье без каких-либо украшений. Лицо… Матвей Сергеевич не был ценителем женской красоты в общепринятом смысле. Для него красота заключалась в гармонии линий фуги или в идеальной конструкции сонаты. Но это лицо было… интересным. Резковатые скулы, слишком большой рот, темно-серые, почти стальные глаза под широкими бровями. Не красавица, но в ней была какая-то магнетическая незавершенность, как в наброске гения.

Она не поклонилась. Не улыбнулась. Просто села на табурет, отрегулировала его высоту долгой, почти чувственной процедурой, положила пальцы на клавиши и замерла.

Волков нахмурился. Ее молчаливая уверенность раздражала его. Вызов.

– Ваша программа, мадемуазель Соколова? – его голос прозвучал резче, чем он планировал.

Она медленно повернула голову в его сторону. Взгляд был прямым, без страха, без подобострастия.

– Бах. Хроматическая фантазия и фуга ре минор, – произнесла она. Голос у нее был низкий, немного хрипловатый, как будто от долгого молчания.

Волков ощутил легкое удивление. Смелый выбор. Одно из самых сложных и философски насыщенных произведений Баха. Музыка вселенского масштаба, где сталкиваются хаос и порядок, отчаяние и надежда. Не многие студенты решались на него, особенно на прослушивании.

– Начинайте, – бросил он, откидываясь на спинку стула. Он был готов к провалу. К тому, что эта самоуверенная девочка разорвет в клочья великую музыку.

Она закрыла глаза. Секунда, другая. Полная тишина. И затем…

Первый же аккорд обрушился на зал, как удар грома. Он был не просто громким. Он был… плотью. Плотным, почти осязаемым звуком, который заполнил собой все пространство. Ее пальцы, такие тонкие и хрупкие на вид, обрели невероятную силу. Фантазия зазвучала. Это не было исполнением. Это было проживанием. Хаотичные, яростные пассажи сменялись внезапными островками пронзительной лирики. Она не играла ноты – она извлекала из инструмента душу. Ее тело было полностью поглощено музыкой: оно сгибалось в порывистых форте, выпрямлялось в нежных пиано. Казалось, звук рождался не из механизма рояля, а из нее самой.

Волков сидел, не двигаясь. Он забыл о блокноте, о карандаше, о комиссии, о других студентах. Он слушал. Впервые за многие годы он не анализировал, не искал ошибки, не составлял внутренний критический отзыв. Он просто слушал. И чувствовал.

Она вела его по лабиринтам баховского гения. Сквозь отчаяние хроматических ходов, к просветлению фуги. Фуга… Обычно это была сухая, математически выверенная конструкция. В ее исполнении она стала гимном разума, торжествующего над хаосом. Каждый голос был ясен, каждая тема – словно живое существо, вплетающееся в сложнейшую полифонию целого.

Когда отзвучал финальный аккорд, в зале стояла гробовая тишина. Ни аплодисментов, ни вздохов. Люди замерли, словно боялись разрушить заклинание.

Алиса Соколова медленно опустила руки на колени. Она дышала глубоко, как после бега. На ее лбу выступили крошечные капельки пота. Она повернулась и снова посмотрела прямо на Волкова. В ее взгляде не было вопроса, не было ожидания оценки. Был лишь усталый покой.

Матвей Сергеевич ощутил, как что-то сдвинулось внутри него. Какая-то древняя, давно забытая шестеренка, проржавевшая от бездействия, вдруг дрогнула и повернулась. В груди защемило. Он понял, что все это время затаил дыхание.

Он заставил себя опустить взгляд на блокнот. Чистая страница. Он не написал ни слова. Его пальцы сжали карандаш так, что кости побелели.

Подняв голову, он встретился с ее взглядом. Глаза ее были теперь другими – в них читалась уязвимость, обнаженность. Она отдала что-то сокровенное, и теперь ждала реакции. Не вердикта комиссии, а именно его реакции.

– Спасибо, – произнес Волков, и его собственный голос показался ему чужим, приглушенным. – Следующий.

Он нарушил свой же принцип. Никаких комментариев. Никакой оценки. Но эти два слова прозвучали не как отсылка, а как признание. Тихий, личный реверанс.

Алиса медленно встала и так же молча, не глядя ни на кого, вернулась на свое место. Шепот пробежал по залу. Кто-то начал неуверенно аплодировать, но аплодисменты быстро затихли, наткнувшись на ледяную ауру профессора.

Прослушивание продолжалось, но Волков уже не слышал. Он делал вид, что делает пометки, кивал, иногда бросал короткие реплики. Но его сознание было там, в звуковом вихре, который создала эта девушка. Он мысленно возвращался к каждому такту, к каждой фразе. Это была не просто талантливая игра. Это была… гениальность. В чистом виде. Та самая искра, которую он уже и не надеялся встретить.

Когда последний абитуриент, потный и счастливый, закончил свое выступление, Волков поднялся.

– Комиссия удаляется на совещание, – сухо бросил он и первым вышел из зала.

В преподавательской царил привычный шум. Обсуждали кандидатуры, спорили, делились впечатлениями. Волков молча подошел к окну, снова глядя во двор. Ветер все так же трепал ветки клена.

К нему подошел Александр Игнатьевич Лужков, его старый друг и коллега, профессор по классу скрипки, полная противоположность Волкову – румяный, громкий, жизнерадостный.

– Ну что, Матвей, как впечатления? Нашел себе нового Мессию? – хлопнул он его по плечу.

Волков вздрогнул от прикосновения.

– Есть пара перспективных, – буркнул он, не поворачиваясь.

– А та девочка… Соколова? – Лужков присвистнул. – Вот это да! Баха так играть в восемнадцать лет! Я, честно говоря, обалдел. Чистейший огонь. Тебе бы ее в класс, Матвей. Только ты сможешь эту энергию в нужное русло направить. А то спалит себя.

Волков резко обернулся.

– Почему именно мне?

– А кому еще? – удивился Лужков. – У нее твой стиль. Та же стальная основа, та же бескомпромиссность. Только скрытая под слоем этой… дикой страсти. Ты же сам должен это видеть.

Он видел. И в этом была проблема.

Совещание прошло быстро. Список был утвержден. Алиса Соколова, разумеется, прошла. Более того, ее единогласно решили определить в класс к профессору Волкову. Формальность. Лучшая – лучшему.

Волков вернулся в свой кабинет, когда уже смеркалось. Он не включил свет, уселся в кресло за роялем и неподвижно сидел в наступающих сумерках. В ушах все еще звучала та самая Хроматическая фантазия. Ее Фантазия.

Он потянулся к клавишам, коснулся их кончиками пальцев. И сыграл первую фразу. Тот же аккорд. Но звук был другим. Правильным, выверенным, холодным. Технически безупречным. И совершенно безжизненным.

Он с силой ударил по клавишам, извлек резкий, громкий диссонанс. Звук болезненно отозвался в тишине кабинета.

«Дикая страсть», – сказал Лужков.

Волков встал и подошел к окну. На улице зажглись фонари, их свет дрожал в лужах, оставленных недавним дождем. Он чувствовал себя так, будто его собственный, идеально выстроенный мир дал трещину. В его царство порядка, где все было подчинено логике и дисциплине, ворвался хаос. Ворвался в образе хрупкой девушки с огнем в пальцах и сталью во взгляде.

Он думал о том, что будет завтра. О первой встрече в классе. О том, как он будет ее учить. Чему он, собственно, может ее научить? Технике? Она уже виртуоз. Интерпретации? Ее интерпретация Баха была откровением, которого он сам, признаться, никогда не достигал.

А потом он подумал о другом. О пропасти. Ему – сорок два. Ей – восемнадцать. Он – профессор, мировая знаменитость, живой классик. Она – студентка, вчерашняя школьница. Между ними – не просто возраст. Между ними – целая жизнь. Опыт, разочарования, выстраданные принципы. И непреложное правило, железный закон педагогической этики: никаких личных отношений. Никогда.

Он вспомнил ее взгляд. Прямой, бездонный, спрашивающий.

И тогда Матвей Сергеевич Волков, человек, который decades назад заковал свое сердце в лед, чтобы не мешало музыке, с ужасом осознал, что лед этот начал таять. Одна лишь музыка, один лишь талант сделали то, чего не смогли сделать годы, женщины, слава.

Это было опасно. Это было запретно. Это было невозможно.

Он резко отвернулся от окна, зажег свет. Яркий электрический свет залил кабинет, выхватывая из темноты строгие линии стеллажей, глянцевую поверхность «Бехштейна». Порядок. Он должен был вернуть порядок.

Он сел за стол, достал список своих новых студентов и напротив имени «Соколова Алиса» поставил галочку. Просто галочку. Никаких пометок.

Но в тишине его кабинета, в самых глубинах его сознания, уже звучал навязчивый, тревожный мотив. Мотив приближающейся бури. Мотив запретной симфонии, первую ноту которой сегодня прозвучала она.