Читать книгу Щенок - - Страница 2

Темный от чернил кончик ведет по слогам: «Тре-бу-ються во-ди-те-ли на кран-ма-ни-пу-ля-тор (КМУ)». Синяя полоса вычеркивает мягкий знак из слова «Требуются», и Дана снова склоняется над бумажкой, ведет ручкой по буквам, как первоклассник, который читает строчки про маму, которая мыла раму. В редакции стоит галдеж; без конца кто-то приходит, ругается; в конце коридора гудит микроволновка, оттуда тянет гуляшом с макаронами; у кассы застыл дедушка с пачкой писем – он приходит каждый год и утверждает, что ведет переписку с НЛО и у него есть доказательства ближайшего инопланетного вторжения. Из шумного коридора, направо, почти рядом с туалетом, закрытым на кодовый замок, – дверь в маленький кабинет, где работают корректоры и где, уткнувшись в листок с объявлением, сидит Дана.

На столе перед ней лежат словари и стоит кружка с цветными ручками – красная почти исписалась. На двери висит календарь с кошками, кажется, турецкой ангорой, позади рабочего места, заняв половину комнатушки, – шкаф с самоклейкой под дерево: в нем она хранит чай и фабричные круассаны в целлофаном пакете, на других полках – серый рулон «Набережных челнов» и сложенное квадратом полотенце для рук. На скотч к дверце приклеен кусочек бумаги с кодом, выведенным черной шариковой ручкой, – «23456». Компьютера в комнате нет – Дана проверяет газету так же, как десять лет назад, в нулевые, и как двадцать лет назад, в девяностые, может, даже как сто лет назад, кто знает? В маленьком городке время кажется застывшим, здесь любой прогресс стоит денег, которые редакция пока – и за все сто лет – еще не заработала.

С деньгами вообще туго, придется повертеться. На телефоне всего рублей десять осталось, надо зайти в «КБ», там сейчас новый терминал без комиссии поставили, и хотя бы сотку закинуть на «Билайн». Папа присылает деньги, но сколько можно сидеть на шее? Взять, может, еще в университете, кроме преподавания стилистики, еще и русский язык? Еще утром Даня подал мысль: скоро пора ЕГЭ, школьники начнут готовиться к экзаменам, русский – обязательный предмет для сдачи, он всем нужен, значит, всем нужен репетитор. Дана делает глоток остывшего кофе, раскладывает разворот газеты, кладет ногу на ногу и случайно толкает коленом стол – на тонкой бумаге расползается темное кофейное пятно, напоминающее кровь на паркете, и буквы расползаются, становятся прозрачными. Несколько секунд Дана молча смотрит и затем с выдохом закрывает лицо ладонями, шрам у уха, там, где удавка врезалась в кожу, горит.

Даня, слава богу, не увидел этого. Ей не хотелось перекладывать на него свои проблемы, даже делиться ими, потому что ее дом стал для него местом безопасности, теплым раем без тревог, где пьют горячий чай, а не водку, где вместо удара гладят по щеке, чтобы приласкать. Мальчику это требовалось. Пусть теперь он выше, чем был, выше, чем она, пусть шире в плечах, взрослее – но ему все еще нужна Дана, все еще нужно место, где он мог бы спрятаться от чернухи, в которую превратил отчим его жизнь.

Утром она достала из холодильника торт в пластиковом корексе без этикетки – папа купил в кулинарии лучший, самый вкусный, с красными коржами, модным кремом чиз и малиновой начинкой, воткнула в крем тонкую свечку. Огонек затрепыхал от сквозняка, когда Дана обернулась к Дане, и тот, зажмурившись, как сонный котенок, задул свечу.

– Что загадал? – Дана хлопотала у плиты и, поставив одну стопу на другую, разливала кипяток по кружкам. Даня поднял глаза, и ей показалось, что они стали темно-синими, как лед на глубоком озере.

– То же, что и на десять лет, – ответил тихо.

– Счастье? – Дана улыбалась. Здесь, на кухне ее квартиры, разрешалось мечтать о светлом. Особенно ему, бедному на еду и ласку.

– Да, – отрезал Даня, – я загадал счастье.

Дно кружки ударилось о стол, по чаю пошли крупные круги. Дана потянулась к верхней полке за упаковкой мюсли, привстала на цыпочки. Стоила маленькая пачка рублей триста, и хватало хлопьев ровно на две тарелки. Еда такая для Даны, конечно, – шик, и она тратила на этот маленький гастрономический каприз папину «материальную помощь», как это он называл. Просто именно сегодня Даню хотелось угостить чем-то особенным, Дана нащупала пальцами шелестящий пакет, но ноготком задвинула дальше. «Черт», – пробурчала под нос, и Даня приблизился сзади, осторожно положил большую и горячую ладонь на спину, и, не отрывая взгляда от ее лица, достал хлопья.

– Спасибо, – Дана привстала, чтобы коснуться губами ссадины на щеке. – С днем рождения.

Даня вдруг улыбнулся широко, счастливо совершенно, и его лицо стало совсем мальчишечьим, каким-то детским. Он на мгновение задержал взгляд на ее губах и только потом сел на место, сложив руки на коленях, сжав ткань брюк в пальцах. Лед в глазах растаял, и Дана поразилась чистой, небесной голубизне. Смутившись (снова!), она опустила взгляд, и, поставив на стол две тарелки с тонущими в молоке хлопьями, села напротив.

– Совсем большой стал, – констатировала она, взглядом очертив по-мужски круглые плечи, – ты же выпускаешься в этом году? Куда поступать планируешь?

– Да так, – Даня пожал плечами, словно пытаясь припечатать ее взгляд к щеке, поднес ложку ко рту, но есть не стал, – хотел в местный вуз идти.

– Правда? – обрадовалась Дана. – Я ведь на полдня там, преподаю стилистику на кафедре филологии. Могу тебя по русскому языку подтянуть, он же обязательный для ЕГЭ?

Ложка громко звякнула о тарелку, будто Даня выронил ее из ослабевших вдруг рук.

– Я на филолога и планировал учиться, если честно, – он вдруг показался смущенным, застигнутым врасплох, – мне тяжело точные науки даются.

– Не надо на филолога, – Дана покачала головой, разрезая торт, и усмехнулась. – Кем потом работать идти? Корректором?

– Да я придумаю что-нибудь, – ответил Даня, вынул свечку из своего кусочка, зажал во рту, как сигарету, слизывая крем. Дана заметила, это почти нарочное движение – как медленно раскрылись белые зубы, как показался влажный, красный кончик языка. Заметила и густо покраснела, сдвинув брови. Поцелуй, оставленный 8 лет назад ребенком, вспыхнул костром на губах. – Можно сегодня тогда вечером снова приду? Я вообще не понял виды словосочетаний, управление, примыкание…

– Согласование, – подсказала Дана, – я билеты не открывала совсем, а что, есть такой вопрос?

– Есть. Есть много вопросов, – голос у Дани вдруг стал низким, бархатным, словно слоги с песком протерли. Дана – третий раз за утро – покраснела, розовые размытые пятна легли на щеки тенью.

После завтрака Дана отвезла Даню в школу – он забежал домой за сумкой, из приоткрытой двери обдало стиральным порошком. Дана, подсвечивая себе путь фонариком на кнопочной «Нокии», спустилась на улицу, чтобы прогреть машину. Луна еще качалась над серыми тучами, плывущими по черному стылому небу, снежинки от утихшей метели медленно кружились под фонарем, квадраты света ложились на снег из окон первого этажа. Хлопнула подъездная дверь, звякнули от удара пивные чебурашки на подоконнике – дом отапливался хорошо, и тетя Нина приоткрыла фоточку. Мороз на улице стоял скрипучий: выдохи повисали в воздухе парящими облачками, щеки от кусачего воздуха покраснели. Окна покрылись изморозью, ключ исчез в замке зажигания, старенький «Пежо» чихнул и недовольно закряхтел. Даня вышел уже приодетый. Из-под тонкого воротничка весенней куртки виднелась кипельно-белая рубашка, и Дана поежилась: неужели Андрей не видит, что ребенок в такой мороз голышом почти? Есть в этом звере хоть что-то людское? Ох, как она злилась на него! На него, на Анюту, на бабушку Дани, на органы опеки – на всех сразу, на абстрактную несправедливость, когда одни получают хлеб, а другие – крошки. Даня сел на переднее сиденье, зажужжал ремень, когда пристегнулся. Дана наклонилась к Дане, чтобы поправить воротник, пальцы коснулись шеи, и его ресницы дрогнули.

– Данечка, – прошептала она горько, – ты ведь замерзнешь совсем. Я у папы возьму денег, купим тебе пуховик, м?

Ей показалось, что красивые губы двигаются, повторяя за ней «Данечка», большая и горячая ладонь накрыла ее собственную, он сжал тонкие пальчики, почти прижав к щеке.

– У меня подработка есть, – произнес тихо, – мало заплатили просто в этом месяце.

Ох! Причем тут этот месяц, когда на дворе февраль и зимнюю куртку нужно было купить не сегодня, а еще в октябре? Конечно, всю зарплату Дани вытаскал Андрей. Дана выдохнула гневно, отстранилась, вцепилась в оплетку руля. Лед кожи обжег руки. Мотор кашлял, пытаясь прогнать по поршням стылое масло, лед на окнах от дыхания подтаял, потек каплями. Зашумела печка: старенькая инормака французского производства не привыкла к русскому холоду.

Дорогу болтали ни о чем – Дана не рассказывала о себе, тут уж точно говорить нечего. Переехала, начала встречаться с коллегой, ухаживания – не настойчивые даже, напористые, пышные, – быстро уложили пару в кровать и затем привели в ЗАГС. Свадьбу благодаря папе сыграли такую, что, наверное, все бы девочки позавидовали. Самое дорогое место, платье как у принцессы, сто тридцать гостей, оформление из живых цветов, два видеооператора, три фотографа… Так же скоро, как и отношения, развилась (или вскрылась?) патологическая ревность мужа: к родителям, подругам, деньгам, хобби, прогулкам. Разговор на повышенных тонах стал нормой, первая оплеуха – самая унизительная, самая болезненная, до сих пор горела на щеке. Потом случились сломанные ребра, разбитая бровь, прокушенные губы и грудь, отбитые бедра – но эта первая пощечина ожгла больнее всего. После нее Дана побросала вещи в чемодан – но муж встал в дверях на коленях. Лучший ресторан, платье за пятьдесят тысяч, кортеж из иномарок – сколько денег вбухано, и все – пыль из-за маленькой ссоры? Вспылил, ну да, перегнул, прости… Стыдно – стыдно за пощечину, стыдно возвращаться, стыдно за платье с ценой аренды квартиры на полгода, которое надели только раз, и то зря. Это теперь Дана понимает, почему однажды она оказалась на полу разгромленной кухни с красными белками глаз и синим от нехватки кислорода лицом. Мама, сама едва сбежавшая от побоев с маленькой дочкой на руках, хорошенько прополоскала мозги от навязанных мужем стыда и вины – и осталась уродливая суть: с каждой ссорой он отодвигал границу дозволенного. Но тогда, размазывая кровь от порезов из-за битых стаканов по полу кухни, захлебываясь таким нужным воздухом – жадно, до хрипа в легких, – Дана едва ли понимала, за что? Спустя время истина открылась простая: ревность ни при чем, вопрос задан неправильно, вся причина во вседозволенности, в безнаказанности, в стенах крепости, которые муж выстроил вокруг их маленького ада. Толщина этих стен не пропускала наружу мольбы о помощи, и он пользовался этим, каждая фаза «медового месяца», наступавшая после насилия, становилась слаще предыдущей. Она прощала – потому что каждый раз точно был последним; потому что любую попытку докричаться до близких он обрывал жестоко; потому что податься действительно уже некуда: Дана вдруг обнаружила, что звонила матери месяц назад и ответила на последнее слезливое «Доченька, ты как?» коротко «Нормально я». А если прощена оплеуха, значит, можно толкнуть; если прощено ушибленное плечо, надо схватить волосы и выдрать клок. Волосы прощены? Может, сучка, в грудь ногой тебя ударить?

Всего на секунду встречные фары высветили машину цветом, как у него. Дана резко ударила по тормозам, сглотнула, положила руку на сердце, успокаивая занывшее ребро, и, только услышав сигнал клаксона позади, трясущейся ногой надавила на газ.

– Тебе больно? – спросил вдруг Даня шепотом, и девушка вздрогнула.

– Нет, – она покачала головой и привычным, незаметным движением аккуратно поправила волосы, закрывающих след от удавки за ухом.

За школой уже толпились, пряча сигареты в длинных пальцах, подростки. В утреннем полумраке вспыхивали оранжевые угольки, в сизом папиросном дыму мерцал свет фонаря над крыльцом. У кованой калитки стояла девушка в меховой шапке и коротком пуховике и кого-то высматривала, сжимая в руках подарочный пакет. Защелкал поворотник, машину повело на рыхлом снегу обочины, и Дана припарковалась напротив.

– Ну что, – сказала она настолько беспечно, что эта нарочитость даже ей самой показалась подозрительной, – до вечера?

– До вечера.

Даня не сводил с нее потемневших глаз, улыбнулся уголком губ. В вороте рубашки мелькнула сильная шея в мурашках, и Дана с недовольным выдохом стянула с себя шарф.

– Накинь.

Шерсть коснулась кожи, Даня шумно втянул воздух, как волк, учуявший хлев, и на затылке волосы встали дыбом. Он не мальчик больше, с ужасом подумала Дана, но тут же оправдала и свечу, зажатую в уголке рта, и руку на пояснице, и долгий взгляд: он все такой же беззащитный, такой же ранимый, как и раньше, все такой же привязанный к ней. Нет-нет-нет! Эта реакция механизма, выученный инстинкт – смотреть на мужчину и видеть опасные для себя сигналы.

– Спасибо, Дана, – пробормотал тихо, и ей захотелось умереть от стыда.

Нет-нет-нет! Только не Даня. Любой, но не мальчик, что стоял босой на лестничной площадке и плакал, размазывая кровь и слезы по чумазому лицу; не тот мальчик, который впервые в жизни поел на ее кухне вдоволь; который бежал за машиной и плакал в голос, когда она уезжала из города. С Даней – единственным – безопасно, и если уж учиться доверять, то стоит начать с Дани.

Газетка совсем промокла, кофе остыл. Дана выдыхает, проводит ладонями по волосам, старается прийти в себя. Нужно учиться заново не бояться – не застывать истуканом, когда видишь мужчину в похожей куртке, не жать на тормоз, когда в потоке видишь такую же машину. Говорить легко – и учиться, конечно, нужно, но только пока желудок превращается в дрожащий студень, даже если слух просто улавливает шаги за спиной. Страх проникает под кожу, от страха стынет кровь и каменеют мышцы – поэтому, наверное, никогда не давала отпора. Боялась сделать хуже, усугубить, да только это никак не влияло. Сопротивляйся или нет – ему не важна реакция, ему нужно показать, что сильнее, что есть власть, что ему можно.

Мразь.

Каждый вечер перед сном Дана думает о том, как проберется к нему в квартиру и придушит во сне ремнем от халата и засмеется, глядя на побагровевшее лицо и закатившиеся глаза; как воткнет нож в пресный и бледный, похожий на тесто, живот, как сунет дуло и зубы заскрежещут по металлу – и палец нажмет гашетку, и стена позади бывшего мужа станет красной.

Газетная бумага, свежая, тонкая, пахнущая типографской краской, хрустит, когда Дана собирает разворот в плотный, с острыми углами, ком. Как не думать об этом? Каждую ночь ей мерещится поворот ключа, и по одному только звуку она способна распознать настроение вошедшего; каждый сон начинается с мечты о том, как бы она ответила на ту, первую, самую унизительную пощечину; невысказанные слова – сначала обиды, теперь – обвинения, – распирают глотку, хочется взять телефон и написать гневное сообщение, но и одновременно сделать это страшно, номер его заблокирован, во «Вконтакте» и «Одноклассниках» он в черном списке, где ему и место, поэтому «мразь» просто крутится в голове без конца, как бегущая строка на телике.

В коридоре усиливается шум, раздается восторженное «о-о-о» Ольги, редактора сайта, и в маленькую комнатку корректора открывается дверь. Сначала показываются бордовые цветы – розы, – большой и увесистый букет, затем красная макушка самой Оли. Губки в розовой помаде застыли буковкой «о», глаза полны восторга и удивления.

– Доставка для нашей Даны, – Оля садится, устроив букет между колен, и, наклонившись к лепесткам, нарочито шумно вдыхает. – Кто это тебе подарил, м?

На Дану словно ушат с ледяной водой опрокинули. Ступор. Сердце колотится в ребра, кровь шумит в ушах, живот сводит судорогой, и, кажется, что органы разом пали к тазовым костям. Сердце следом ныряет куда-то под ребра, в животе становится пусто и холодно

Нашел. Он. Меня. Нашел.

Оля залазит пальцами, шарит между бутонов, достает квадратик картона.

– Пок-лон-ник, – по слогам читает она. – Редкий зверь в наших краях.

Мышцы мгновенно расслабляются, судорога отпускает тело, кислород наполняет легкие. Страх отпускает мгновенно – хочется хвататься за облегчение, за призрачную надежду, что это не он. Нет, тот бы так подписываться не стал – он бы сразу заявил о себе как муж, как собственник вещи, которой он считал Дану. Между бровей пролегла складка, Дана забавно поджимает подбородок, поднимается. Газетный ком летит в мусорку, Дана не забирает букет – просто касается носом нежных лепестков. Ольга начинает тараторить, пухлые губы в розовой помаде движутся без конца.

– А знаешь и правильно! Че сидеть-то одной? – бумага шуршит, когда Ольга перехватывает тяжелые цветы. – Ты что от него видела? Добра, что ли, видела? Света белого не видела. Как ни напишешь тебе, все он отвечает. Приехала тогда на Новый год – шея вся синяя, на руках следы хрен пойми чего. Ну?! Это мужик что ли? Давай, Дана, в субботу сгоняем в клуб, там развеешься, еще сто мужиков себе найдешь!

Розы пахнут ароматно, сладко, свежие, с мокрым срезом. Дана приценивается. Тысяч пять, наверное, такой букетище стоит – как новый пуховик на Даньку. Дана закусывает губу.

– Хочешь, продам тебе букет. Такой тысяч десять стоит, а я тебе за пять отдам.

– Ага, щас, – Ольга кивает глубоко, смешок получается слишком громким. – Мы что, в разных местах работаем? У меня зарплата чуть повыше твоей будет. Мне че, по-твоему, пять тыщ девать некуда? А букет хороший… – Оля вдыхает полной грудью. – Вот и верно, ты, Дана, девчонка видная, без ребенка – это с прицепом бы в тридцать четыре не взял никто, а одну че уж? Считай, квартира есть, машина, все при тебе. Букет ваще… А кто это у тебя богатенький такой?

– Даня… – нет, Дане не показалось: в сонме голосов совершенно точно один его. Она быстрым шагом выходит в коридор – Даня поднимает коробки с газетами, привезенными из типографии. На нем все та же куртка – только теперь в воротке угадывается шерсть свитера и заправленный шарф Даны. Она прислоняется плечом к стене.

– Ты как здесь?

– Подработка же, – Даня ставит одну коробку на другую – и он поднимает так, словно веса не существует, только картонное дно провисает под тяжестью. – А ты говорила, в вузе работаешь.

– Да я полдня там только, – Дана поправляет локон, убирая его из-за уха. – Ты вечером-то придешь?

Даня поправляет дно коробки коленкой, собирается что-то ответить, но его прерывает возглас.

– Какие люди и без охраны! Шишкова, ты, что ли?

По узкому коридору к ней, расталкивая людей (и откуда столько в маленькой редакции?), идет мужчина – тридцати пяти лет, с узким, вытянутым лицом. В коричневом пиджаке на серую футболку, в темных джинсах. Он смахивает снег с волос – сухой, высокий, постриженный под машинку, с открытым лбом и острыми скулами, прямым носом и четко очерченными губами, которые растянулись в странную, восторженную улыбку, которая, впрочем, быстро прячется, – и радостью загораются серые глаза. Он встает, закрывая Даню, и тот, поудобнее подхватив коробку и склонив голову к плечу, с секунду смотрит в спину подошедшему, затем, подмигнув Дане, парень просто разворачивается и уходит. Ладно, думает Дана с досадой, вечером он придет – и она расспросит, что за подработка такая перед ЕГЭ, когда самое время готовиться, а он таскает коробки. В окне в конце коридора отъезжает синий УАЗик с выведенной белой краской надписью «Почта России», и мужчина щелкает пальцами перед лицом.

– Не спать, Шиш. Че залипла?

– Привет, Антон.

Ее одноклассник из тридцать второй гимназии. Когда-то носил за ней портфель и залез языком в рот на выпускном – а наутро его забрали в армию, откуда он пошел в Новосибирский военный институт, потом, кажется, на юрфак. Иногда он приезжал в город летом – тогда они собирались классом в парке и пили до утра. Дане казалось, что он всегда старался остаться с нею наедине, да только рядом с ним всегда крутились девчонки. История получилась глупая, неясная, с открытым концом и незавершенным поцелуем в школьные годы. Насовсем Антон вернулся уже как старший следователь – и они с Даной как раз разминулись.

– Привет, Дана.

Антон стучит свернутыми в трубку бумагами ей по лбу.

– Вернулась, значит, – тон у него высокий, приказной, он шумный. – А где муж?

– Объелся груш.

– А у меня нет жены. Она объелась бе-ле-ны.

Дана закатывает глаза.

– Ты как тут?

– Да вот без пресс-службы мы остались, Дана Игоревна. Оленька ваша глупости пишет на сайт. Кому еще не озаботиться, как не следователю, который, по донесению оперов, несчастий им и лет жизни покороче, жопу в кабинете пригрел? – он раскатывает листок и, смешно сощурившись, читает: – «60 трупов за неделю». А заголовок знаешь какой? «Такие дела». Предотвращаю репутационный ущерб, пока нас прокуратура без смазки не выебала, извини за французский. Нельзя что ли релиз перепечатать?

– Меня песочишь? – Оля появляется позади, обнимает Дану за талию и кладет подбородок на плечо. – Гадкий ты, Антон Евгеньич, не был бы таким противным, может, приятное писала бы про контору вашу. Пошли лучше с нами в «Геометрию» в субботу? Дам шанс подружиться.

Антон снова сворачивает листок в трубку – почти зло и, ловко достав из красной пачки «Святого Георгия» сигарету, закидывает ее в рот.

– Я тебе шутки шучу, Ольга Андреевна? Совсем уже берега потеряла? – щелкает зажигалкой, и Дана машет ладошкой, разгоняя дым, дует через щелку в губах, отгоняя от лица, – не могу я в субботу, у племяшки день рождения.

Грудь поднимается, когда Антон шумно затягивается, серые глаза продолжают изучать лицо Даны, уголок губ поднимается в улыбке.

– Вернулась, значит. Я рад.

Он облизывает губы и зажимает сигарету зубами, и в этом ничего такого нет, но Дане видится в этом что-то хищное и страшное, такое, от чего она отступает на шаг и едва не роняет Ольгу. Она до сих пор боится – и страх в ней мешается с агрессивным вызовом, жаждой свободы и победы, Дана пожимает плечами и поворачивается к подружке вполоборота.

– А я схожу. Сходим, Оля, развеемся.