Читать книгу Для путешественников - - Страница 2

День третий

Матвей с силой сдавливает переплёты, но слова выскальзывают из-под них, как придавленные крышкой переваренные макароны.

Книги сопротивляются и вырываются. Строчки извиваются, расползаются и норовят спрятаться между страницами. Буквы растекаются и плавятся. Бумага выворачивается из рук, как бездомный котёнок.

Освободившись, предложения ветвятся и врастают в землю вековыми деревьями, за которыми без труда скроются и армия, и эскадра, и купольный собор.

Остаётся один способ окончить мучительную битву и вынудить книги отдаться чтецу – открыть их и перелистать страницы.

Матвей бы и рад, но не видит смысла тратить время. Изматывающие движения глаз, как и изнурительное ожидание на рыбалке, приводят его в неистовство.

В библиотеках и читальных залах, в архивах и книжных магазинах он сгребает в охапку цветные и чёрно-белые сюжеты, и они вьются вокруг него пчелиным роем, что ищет матку.

Прочитанные истории скулят и причитают, толпятся и кружат, повествуя о переплетениях судеб, убийствах и погонях. Встречи и расставания, дружба и предательство, дамы и кавалеры преследуют его днём и ночью. Как ни отмахивайся от навязчивых имён и происшествий, они не отступают и пробуждают тревогу.

Матвей хватает телефон.

– Деда?

– Мотя, полпервого ночи. Что случилось?

– Я думал – у тебя.

– Нет, я в порядке. Ты вот что. Давай-ка хватит на сегодня.

Восемь счётов – вдох, шестнадцать – выдох. Матвей сосредоточенно дышит. Успокаивается. Без деда он бы остался один на один с судьбой.

День пятый

По дороге домой Матвей срезает углы, проходит сквозь ветхие стены заброшенных построек; прислушивается к мотивам городского шума.

Короткий путь ведёт через лабиринты катакомб, где в лавках старьёвщиков Матвей роется в грудах хлама и, найдя упаковку пластинок, спешит домой, к граммофону, предвкушая блаженство музыкального плавания, которое заносит его то на выставку картинок, то в снежную степь на зимний путь, то за игорный стол. Куда на этот раз? В Верону? На карнавал животных?

Множественные ответвления от центральной аллеи сплетаются в причудливые схемы, меняя направления и переставляя местами вещи. Каждый раз Матвей заново ищет свои пожитки и комнаты. Бесконечный квест приносит успокоение. Во время поиска думаешь лишь о поиске. Мысли успокаиваются, а преследующие его истории сбиваются с пути и застревают на поворотах.

Коридоры меняют длину, ширину и высоту. Порой Матвей с трудом протискивается в тесные проёмы, обдирает руки о стены сузившихся проходов, похожих на жизненные рамки, которые даже при желании не всем суждено раздвинуть.

Добравшись до граммофона, он ставит под иглу бордово-красный диск. Услужливый винный шкаф подливает в бокал розовое вино. В тон пластинке.

– Ты меня понимаешь, – говорит Матвей.

– Понимаю, – отвечает шкаф.

Старое зеркало подстраивается под хозяина: выгибается, распахивает створки-объятья. Ему важно ухватить детали, отразить настроение, показать нюансы. Хромая и опираясь на раму, оно то вытягивается во всю длину, охватывая перспективу, то преданной собачонкой сопровождает Матвея по дому.

Как некоторые не любят фотографироваться, так другие избегают демонстрировать своё перевёрнутое «я». В доме знают: хозяин не жалует тех, кто, заслышав зеркальную поступь, норовит ушмыгнуть. Поэтому терпят. Однако иногда не выдерживают напряжения и, впадая в состояние аффекта, несутся прочь. Матвей то и дело находит в заброшенных ходах заблудившуюся мебель, вазоны, посуду… Если они радуются ему, признают ошибку, то получают разрешение вернуться.

– Выпей меня, и я тебя унесу, – говорит вино.

– Куда?

– Туда, – отвечает вино, – в красные грёзы.

Матвей пьёт и слушает музыку. В зеркале под северным сиянием несутся галопом дочери Одина на крылатых конях, и он вспоминает, как договаривался с учителями, чтобы они отпускали его с уроков. Тогда он и научился читать руками. В школе Матвей появлялся лишь изредка. Писал контрольные и уходил к деду. В отличие от родителей, дед разрешал. Раз – и – решал, что можно. «Можно» – это его слово. «Нельзя» – слово родителей. Они ограничивали всё, что не запрещали.

Дед

Дед дарил понимание и граммофонную музыку. Высекая отдельные ноты, игла скакала по затёртому шеллаку как неумелый наездник, и Матвей научился угадывать мелодии по отдельным фрагментам. Три-пять нот – и музыка то расцветает тщательно прорисованными анютиными глазками, то строго взирает скупыми линиями чертежей.

Дед и внук умели слушать и слышать. Садились у камина, разговаривали. Слушали внимательно, слышали без искажений; слова выбирали тщательно – по цвету и запаху, выкидывая примеси и лишние ассоциации. Чистые слова и зрелые смыслы сочились из разговоров как сок из спелого манго.

После школы родители уготовили сыну прямую дорогу в университет. Колейную, но ровную как стрела.

Через полгода он получил синие корочки и подарил их родителям.

День первый

Когда Матвей спросил деда, зачем музыка и ноты, тот ответил:

– Ноты ли, буквы – суть одна. Крючки. Ты не привязывайся к деталям, лови суть.

Он шёл к деду, когда расписанный красными буквами тёмно-синий автобус промчался мимо, поднимая пыль. Реклама на борту промелькнула, оставив флёр уличного подзаборья и слово «отбор». На следующий день вчерашний студент нашёл нужную улицу. На ней был один-единственный дом.

У входа Матвей приметил девушку с причудливо переплетёнными косами. Подумал: «Надо бы её дождаться».

На покосившихся дверях трепыхалась табличка с двумя стрелками. «Книги –>7 этаж» и «Музыка –>Подвал». Девушка решительно направилась вниз, а он – наверх. В холле, на стойке регистрации, выдавали упакованные в полиэтилен книги и приглашали в просторный зал с обшарпанными стенами.

В микрофон объявили:

– Вскрывайте упаковку и читайте. Как только закончите, поднимайте руку.

Матвей тут же поднял руку.

– Расскажите, – попросил микрофон.

Изложение заняло несколько минут.

– Вы приняты.

Недовольный ропот излился из зала вместе с толпой, как песок, вытекающий через осиную талию корабельных склянок. В зале остался один Матвей.

Музыка задержалась внизу, в подземелье его ума.

День второй

Без читателя умирают, теряются и пропадают без вести книги, без слушателя чахнет музыка. Писателей, художников, композиторов стало больше чем читателей, созерцателей и ценителей. И вот кто-то захотел, чтобы книги читали, а музыку слушали, и зарегистрировал бессрочный Траст. В особой инструкции Учредитель описал схему отбора соискателей на должности и распределение трастового дохода. Каждое дополнительное условие ждало своего часа в запечатанном конверте.

Матвей подозревал деда, но стоило ли спрашивать об этом и нарушать свежесть разговоров бытовой суетой?

На подъёмные Матвей тут же купил тупиковую ветку лабиринта.

Недавний студент был счастлив, но родители не могли смириться с тем, что он решал сам за себя. Мама поджала губы, а отец отвернулся. Родители не хотели с ним разговаривать.

Только дед и поддержал. Он любил внука, но жить вместе – в катакомбах с высокими потолками, в комнатах с видом на море, – отказался.

День четвёртый

Утолив первый голод, Матвей перестал задерживаться на работе до ночи и научился отдыхать в выходные. Дед отдал ему граммофон и старинное трюмо с потайными ящичками.

– Сможешь ярче видеть жизнь.

– Деда!

– Бери-бери. Всё равно пылятся без дела.

– Обещай, что по субботам будешь приходить на музыку.

– Буду. Только не жди, – пробурчал дед.

День шестой

Сегодня дед занят, и Матвей молча хвастается найденными пластинками самому себе, пьёт вино и переглядывается с отражениями. Детскими и взрослыми, вчерашними и прошлогодними. Смотреть можно, дотронуться нельзя. Вино уносит его всё дальше и дальше; он крутит прочитанное, как кубик Рубика, и не может сложить ровные грани. Ему кажется, что образы смеются над ним, и он сердится, выходит из себя и тут же бежит за собой:

– Вернись!

– Догоняй!

Матвей ищет себя в тёмных коридорах, но через шелест граммофонной иглы по шершавому диску ему слышится звонок в дверь, и он прекращает погоню, идёт открывать.

– Ты Матвей? Читатель?

– Да.

– Я Алина. Слушательница. Тебе конверт.

– Я тебя видел. В день отбора. Жалел, что не дождался.

Девушка окружена нотами. Прозрачно-чёрные волосы переплетены паузами и нотными линиями. Тонкие руки теребят скрипичные ключи, на лодыжках звенят тяжёлые серебряные браслеты. Напевает что-то всем телом. Руки взлетают, резвятся в воздухе.

– Постой здесь. Я скоро. Догоню себя, и поговорим.

Она ступает по его следам:

– Я с тобой.

Они бегут, и воздух выдувает из него сюжеты, сносит в сторону её музыкальные фразы. Без них молодые люди чувствуют себя голыми, прячут глаза, смущаются. Пользуясь наготой и отсутствием посторонних мыслей и звуков, их тела без спроса сливаются в одно.

День седьмой

В воскресенье утром Матвей просыпается с улыбкой. Его переполняют нежность и любовное томление. Шепчет:

– Алиночка…

Рядом никого нет. Подскакивает с кровати, несётся по комнатам, зовёт:

– Алина! Алина!

Но в доме тихо. Матвей обнюхивает подушку, рассматривает гостевые тапочки… Никаких следов. Шепчет:

– Что это было? Наваждение? Или я так «удачно» догнал самого себя? Не может быть. Я же чувствовал её вибрации. Мы совпали по частоте. Она рассказывала мне песню.

Матвей уже не шепчет, но кричит; душа плачет, латает дыру.

Зеркало смахивает слезу, протирает подтёки, отражает удар по самолюбию. В сиреневой дымке мелькают браслеты и смятые простыни, но Матвей не хочет смотреть, он собирается к деду. Зеркало понимает. Не лезет, не показывает.

У деда тепло. Камин потрескивает, вздыхает, плюётся угольками.

– Я остался один. Не знаю, была она или причудилась, но сейчас её нет.

Дед щурится, цокает языком:

– Зацепила?

– И утащила.

– Вишь ты. – Дед похлопывает его по спине, успокаивает. – Ну-ну, будет тебе. Что отдал-то ей?

– Тепло.

– Мёрзнешь?

Дед подхватывает уголёк, раздувает его до мерцающего красного и подносит к Матвею.

– Такое тепло?

– Такое.

– Забирай в себя. Полегчает.

Матвей вздыхает.

– Она конверт приносила.

– Часом не Слушательница ли?

– Так сказала.

– Вернётся. А что убежала, так со стыда. В субботу опять придёт. А Созерцателя я помогу нянчить. Созерцатель у вас родится. Картины любят, чтобы на них смотрели.

– Деда?

– В конверте – бумага про Созерцателя. Принесёт она, никуда не денется.

– Откуда знаешь?

– Ну? Попустило тебя? Иди-ка домой. Побудь один, коли остался один. Недолго так будет.