Читать книгу Писарь канцелярии XVIII века - - Страница 3

Петербургская ночь не имела цвета; она была состоянием материи. Воздух, густой от морозного тумана, сгущался до осязаемой плотности, превращаясь в ледяную взвесь, что оседала инеем на воротнике и ресницах. Тишина была такой же плотной, поглощающей звуки. Редкий скрип полозьев поодаль на набережной или треск промерзшего дерева не нарушали ее, а лишь подчеркивали ее бездонную глубину. Алексей Вересов двигался внутри этой тишины, словно погруженный в воду, каждый шаг – выверенное, бесшумное усилие. Он ступал не на снег, а на тонкий, звенящий наст, хруст которого под подошвами сапог казался ему оглушительным, как выстрел в храме.

Он шел вдоль Лебяжьей канавки, где черная, маслянистая вода, еще не до конца схваченная льдом, курилась белесой дымкой. Фонари здесь не горели, и единственным источником света была далекая, холодная луна, проглядывавшая сквозь рваные облака. Ее призрачный свет серебрил заснеженные крыши, превращая город в фантасмагорический пейзаж из сахара и сажи. В руке, засунутой глубоко в карман, Алексей сжимал тяжелый железный ключ. Его холод проникал сквозь ткань перчатки, и это был не просто холод металла. Это был холод забвения, холод тысяч погребенных под спудом бумаг судеб, к которым этот ключ был единственной дверью.

Здание архива Судебного приказа со стороны канавки выглядело не как казенное учреждение, а как заброшенная крепостная стена – глухая, потемневшая от сырости кладка, прорезанная лишь редкими, заложенными кирпичом окнами. Он нашел дверь почти наощупь. Низкая, окованная ржавыми полосами железа, она была так хорошо вписана в стену, что казалась ее частью. Не было ни ручки, ни глазка – лишь едва заметная замочная скважина, забитая ледяной крошкой.

Несколько минут ушло на то, чтобы дыханием и теплом пальцев растопить лед. Ключ вошел в замок туго, с протестующим скрежетом. Алексей замер, прислушиваясь. Ничего. Лишь стон ветра в голых ветвях деревьев. Он навалился на ключ всем телом, медленно, с миллиметровой точностью поворачивая его. Механизм внутри был старым, но надежным. Тяжелые ригели отозвались глухим, низким стоном, больше похожим на вздох векового старика, чем на звук работающего металла. Дверь подалась внутрь на толщину пальца, выпустив наружу облако спертого, холодного воздуха.

Этот запах Алексей узнал бы из тысячи. Он был сложнее и древнее того, что царил в его уютной конторе. В нем смешались сухая, почти сладковатая пыль веков, мышиный помет, едва уловимая нота тления отсыревшего в нижних ярусах пергамента и что-то еще – безличное, минеральное, запах камня и забвения. Это был запах времени, пойманного в ловушку.

Он проскользнул внутрь и так же бесшумно притворил за собой тяжелую створку. Полная, абсолютная темнота. Не та, что бывает ночью на улице, где всегда есть отраженный свет от снега или звезд, а первозданная, подвальная тьма, которая давила на глаза, заставляя их болеть от бесполезного напряжения. Он выждал, давая сердцу унять свой грохот. Затем извлек из-за пазухи небольшой дорожный фонарь с одной-единственной огарком свечи и кремень. Чирканье, сноп искр, и вот уже робкое, трепещущее пламя выхватило из мрака небольшой пятачок пространства.

Он стоял в узком, сводчатом коридоре, стены которого были покрыты зеленоватой плесенью. Впереди виднелась крутая винтовая лестница, уходящая вверх, в самое чрево бумажного левиафана. Каждый его шаг по стертым каменным ступеням отдавался гулким, одиноким эхом, которое тут же тонуло в бесконечных рядах стеллажей, начинавшихся уже здесь, на нижнем ярусе.

Архив был не просто хранилищем. Он был городом. Мертвым городом, чьи улицы – узкие проходы между стеллажами, уходящими в невидимую под потолком темноту. Чьи дома – тысячи и тысячи одинаковых картонных коробов и туго перевязанных бечевкой папок. Чьи жители – миллионы листов бумаги, исписанных выцветшими чернилами, хранящих истории о взлетах и падениях, о преступлениях и наказаниях, о жадности, глупости и сломанных жизнях. Пламя фонаря вырывало из темноты названия на корешках: «Дело о взятках в Соляной конторе», «Прошение вдовы ротмистра Кузнецова», «Дознание по астраханскому бунту». Каждая папка была надгробием. Фёдор Иванович был прав.

Алексей двигался по этому некрополю с сосредоточенностью хирурга. Его разум, привыкший к систематизации, мгновенно нашел логику в этом кажущемся хаосе. Здесь все было рассортировано по ведомствам и годам. Он миновал ряды Военной коллегии, прошел мимо бесконечных стеллажей Коммерц-коллегии, пока не нашел то, что искал – сектор Кабинета Ее Императорского Величества и примыкавшие к нему дела по частным прошениям на высочайшее имя. Это был его шанс. Фальсификатор, кем бы он ни был, должен был иметь доступ к образцам почерков и бумаг самого высокого уровня. Скорее всего, он был чиновником одного из этих ведомств.

Он поставил фонарь на полку, и его неровный свет создал вокруг маленькое, уютное пятно в океане мрака. Тени от стеллажей вытянулись, исказились, превратившись в гигантских черных стражей. Алексей принялся за работу. Его пальцы, чувствительные, как у слепого музыканта, порхали по папкам. Он не читал все подряд. Он искал. Искал дела, связанные с земельными спорами, с пожалованиями, с межеванием. Искал документы, где теоретически мог фигурировать князь Орловский или его доверенные лица.

Время текло иначе в этом месте, лишенное привычных ориентиров – смены дня и ночи, боя часов, шума города. Была только тишина, шелест бумаги и его собственное дыхание. Он вытаскивал тяжелые, пыльные папки, от запаха которых першило в горле. Пыль была особенной – не бытовой, а архивной, сухой, состоящей из микроскопических частиц бумаги, кожи и клея. Она оседала на его руках, на лице, и казалось, проникала в самые легкие.

Он нашел несколько прошений, поданных на имя князя. Быстро просмотрел их. Нет, не то. Почерки были либо слишком размашистыми, либо слишком мелкими и бисерными. Ничего общего с той уверенной, но бездушной каллиграфией подделки. Он перешел к следующему стеллажу, двигая фонарь за собой. Пламя отбрасывало его тень на полки, и гигантская фигура с вытянутыми руками скользила по корешкам папок, словно призрак, ищущий в этом царстве мертвых свое собственное дело.

Именно в тот момент, когда он, потянувшись за очередной папкой на верхней полке, замер, чтобы не расчихаться от облака потревоженной пыли, он услышал это.

Это был не звук. Скорее, его отсутствие. Кратковременное изменение в акустике пространства. Словно где-то в дальнем конце прохода, за пределами светового круга, на долю секунды нарушилась абсолютная неподвижность воздуха. Затем – едва-едва различимый скрип половицы. Такой тихий, что его можно было принять за усадку старого дерева или возню мышей. Но Алексей знал звуки этого места. Дерево здесь давно перестало дышать, а мыши, если и были, шуршали иначе. Этот звук был произведен человеком. Осторожным, но живым.

Он замер, превратившись в изваяние. Фонарь стоял на полке в нескольких шагах от него, оставляя его в полумраке. Сердце, до этого стучавшее ровно и мерно, сделало один тяжелый, болезненный толчок. Сысоев? Невозможно. Они не могли знать об этом месте. Но кто тогда?

Алексей медленно, без единого звука, опустил руку и отступил в тень, вжимаясь в шершавую поверхность стеллажа. Он затаил дыхание. И стал ждать. Прошла минута, показавшаяся вечностью. Ничего. Может, ему почудилось? Нервы, натянутые до предела, могли сыграть с ним злую шутку. Он уже почти решил, что это плод его воображения, как вдруг в дальнем конце прохода, там, где тьма была гуще всего, мелькнула тень.

Она не шла, она скользила. Бесшумная, темная фигура, двигающаяся с невероятной осторожностью. Она была ниже его ростом, стройнее. Она остановилась, и Алексей увидел, как в ее руке что-то тускло блеснуло в отраженном свете его фонаря. Не оружие. Что-то маленькое, металлическое. Фигура наклонилась к одному из коробов, и до слуха Алексея донесся тишайший щелчок – звук отмычки в замке.

Вор? Грабитель? Но что красть в этом пыльном аду? Секреты?

Алексей понял, что не может оставаться здесь. Незнакомец работал в том самом секторе, который интересовал и его. Рано или поздно он доберется до его фонаря и обнаружит его. Нужно было действовать. Он мог бы попытаться уйти так же тихо, как пришел. Но любопытство, профессиональный инстинкт аналитика, оказалось сильнее страха. Кто это? И что он ищет с таким риском?

Он набрал в грудь воздуха и шагнул из тени в освещенный проход, оказавшись между своим фонарем и темной фигурой.

– Здесь нечего красть, – его голос, произнесенный шепотом, прозвучал в мертвой тишине оглушительно громко. – Разве что чужие несчастья.

Фигура вздрогнула и замерла, как пойманный зверек. На мгновение воцарилась звенящая тишина. Затем незнакомец медленно выпрямился и повернулся. И Алексей увидел, что это не мужчина.

Это была девушка. Молодая, лет двадцати четырех, не больше. На ней было темное, неброское платье, поверх которого была накинута мужская куртка, явно с чужого плеча. Голову покрывал туго повязанный платок, из-под которого выбивалась пара темных прядей. Но поразило его не это. А ее лицо. Бледное в неверном свете свечи, с высокими скулами и упрямо сжатыми губами. А главное – глаза. Большие, темные, в них не было паники или женского испуга. В них была холодная, яростная решимость и… узнавание?

Она не закричала. Она не бросилась бежать. Она сделала шаг навстречу, в круг света, и Алексей увидел, что в руке у нее не отмычка, а тонкая стальная линейка из набора гравера.

– Вы… – прошептала она, и ее голос был низким и чуть хрипловатым. – Вы писарь из Тайной экспедиции. Вересов. Я видела вас однажды в Сенате.

Узнала. Это было хуже всего. Если его узнала случайная девушка, значит, его приметы уже разосланы по всем постам.

– Кто вы? – спросил он так же тихо, но его тон стал жестче.

– Какая разница? Мы оба здесь незаконно. И ищем, похоже, одно и то же.

Она кивнула на папку, которую он все еще держал в руке: «Дела Межевой канцелярии. Князь Орловский».

– Я ищу сведения о моем отце, – сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала живая, горячая нотка. – Он был типографом. Лучшим в Петербурге. Пропал месяц назад. Последний его заказ был от князя. Частный. С тех пор его никто не видел.

Типограф… Гравер… В голове у Алексея что-то щелкнуло. Нажим на литере «Е». Работа человека, привыкшего к резцу, а не к перу.

– Как его фамилия? – спросил Алексей, чувствуя, как разрозненные части головоломки начинают складываться в единую картину.

– Ланской. Иван Ланской.

Он не успел ответить. Они оба услышали это одновременно. Далекий, но отчетливый звук. Лязг засова у той самой двери, через которую он вошел. А затем – голоса. Несколько мужских голосов, негромких, но уверенных. Ночной дозор. Или, что было куда хуже, люди Сысоева, идущие по его следу.

Девушка – Анна, как он теперь ее мысленно называл, – метнулась к нему. Страх, наконец, проступил в ее глазах, но это был страх действия, а не паралича.

– Сюда! – прошипела она, хватая его за рукав. – Я знаю другой выход.

Она потушила его фонарь одним быстрым движением, и их снова поглотила абсолютная тьма. Теперь он был слеп, а она, казалось, ориентировалась в этом лабиринте наощупь. Ее рука крепко держала его, и он чувствовал, как она дрожит от напряжения. Она тащила его за собой, вглубь архива, прочь от лестницы, по которой приближались их преследователи.

– Они проверяют хранилище раз в ночь, в случайное время, – шептала она ему на ухо, и ее горячее дыхание обжигало холодом его кожу. – Я не думала, что они придут так рано.

Они бежали вслепую, спотыкаясь о разбросанные папки, ударяясь плечами о края стеллажей. Шум их бегства был предательским, но голоса за спиной становились все громче, а по стенам уже плясали тревожные отсветы фонарей.

– Стой! Кто здесь?! – раздался зычный окрик, и эхо заметалось по бесконечным коридорам.

Анна свернула в узкий боковой проход, который Алексей даже не заметил. Он вел к глухой стене. Тупик.

– Что ты делаешь? – прошипел он в отчаянии.

Вместо ответа она нажала на что-то в стене. Часть стеллажа с тихим скрипом подалась в сторону, открывая черный провал. Потайной ход. Он не был предназначен для людей. Это был узкий технический лаз для вентиляции, круто уходящий вверх.

– Лезь! Быстрее! – скомандовала она.

Сзади уже слышался топот сапог. Алексей, не раздумывая, протиснулся в отверстие. Внутри пахло сыростью и мертвыми пауками. Он полез вверх по вбитым в стену железным скобам, скользким и холодным. Анна последовала за ним, задвинув за собой панель. Последнее, что он услышал, был разочарованный крик стражника, наткнувшегося на тупик.

Они карабкались в полной темноте и тишине, нарушаемой лишь их собственным сбившимся дыханием и скрежетом сапог о скобы. Лаз был почти вертикальным, и скоро руки Алексея занемели от напряжения. Папка с выписками, которую он успел сунуть за пазуху, больно давила в ребра. Наконец, он уперся головой во что-то твердое. Люк. Он навалился на него плечом. Тот со скрипом поддался, и в лицо ударил порыв ледяного, но свежего ночного ветра.

Они выбрались на крышу.

Картина, открывшаяся им, была захватывающей и пугающей. Они стояли на покатой, покрытой обледенелым снегом крыше огромного здания. Внизу, в головокружительной глубине, спал город. А вокруг них, насколько хватало глаз, простирался хаотичный ландшафт петербургских крыш – скаты, трубы, слуховые окна, соединенные друг с другом, как острова в замерзшем архипелаге. Вдалеке золотом горел шпиль Адмиралтейства, а над замерзшей гладью Невы висела все та же холодная, безразличная луна.

– Сюда, – выдохнула Анна, указывая на узкий парапет, ведущий к соседней крыше. – Нужно уходить. Они скоро поймут, что мы ушли через лаз, и поднимут тревогу на улицах.

Побег по крышам был похож на кошмарный сон. Ветер пытался сбить их с ног. Под ногами скользил лед, припорошенный снегом. Они перепрыгивали через провалы между домами, цепляясь за обледенелые трубы, балансируя на узких карнизах. Алексей, человек кабинета, никогда не думал, что его тело способно на такую акробатику. Его вел не он сам, а первобытный страх и холодное присутствие духа его спутницы. Она двигалась с удивительной ловкостью и знанием дела, словно выросла на этих крышах.

Наконец, она остановилась у слухового окна на чердаке какого-то доходного дома.

– Здесь можно спуститься.

Они оказались на пыльном, заваленном хламом чердаке, среди сломанной мебели и птичьих гнезд. Отсюда по черной лестнице они спустились во двор-колодец и, наконец, вышли на тихую, безлюдную улицу. Опасность миновала. На время.

Они стояли в тени подворотни, тяжело дыша, выпуская в морозный воздух облака пара. Адреналин отступал, оставляя после себя звенящую в ушах усталость и ноющую боль в мышцах.

– Спасибо, – сказал Алексей. Это было все, на что его хватило. Он спасся, но теперь все стало неизмеримо хуже. Он был не просто беглым писарем, обвиненным в подделке. Теперь он был взломщиком, проникшим в государственный архив. За ним охотятся не только гвардейцы по старому делу. Теперь за ним будут охотиться все.

Анна посмотрела на него. В полумраке ее глаза казались почти черными.

– Мой отец… – начала она тихо, и ее голос дрогнул. – Он научил меня многому. Как открывать замки, как ходить так, чтобы тебя не слышали. Он говорил, что в нашем мире мастеру нужно уметь не только работать, но и прятаться. Я искала в архиве любые бумаги, связанные с его последним заказом. Договоры, расписки… Я думала, найду след.

Алексей полез за пазуху и вытащил папку. Она была тонкой. Он успел выхватить лишь несколько листов, прежде чем появились стражники. Но это было лучше, чем ничего.

– Возможно, след здесь, – сказал он. – Я искал образцы почерка. Почерка человека, который подставил меня, создав фальшивый указ для князя Орловского. Человека, который, как я теперь думаю, мог быть вашим отцом. Или тем, кто заставил его это сделать.

Она смотрела на папку в его руках, как на святыню. Надежда и страх боролись в ее взгляде. Их случайная встреча в пыльном склепе посреди ночи связала их судьбы тугим узлом. Они были двумя тенями в замерзшем городе, у каждого из которых была своя отчаянная цель, но теперь эти цели вели в одном направлении – к всесильному и безжалостному князю Орловскому.

– Нам нужно укрытие, – сказал он, переводя дух. – Место, где можно будет изучить это.

Анна кивнула, и на ее лице впервые появилась слабая, горькая усмешка.

– Я знаю такое место. Заброшенная типография моего отца. Там нас никто не станет искать. Там пахнет свинцом, бумагой и… одиночеством. Вам должно понравиться.

Она повернулась и пошла по узкому переулку, не оглядываясь, уверенная, что он последует за ней. И Алексей пошел. Он шагнул из тени подворотни в призрачный лунный свет, и в этот момент он понял, что его одинокая борьба за справедливость закончилась. Теперь их было двое. Двое против целой империи. И папка с несколькими украденными листами бумаги, прижатая к его груди, была их единственным оружием в этой безнадежной войне.