Читать книгу Август навсегда - - Страница 2

Саша намыливала руки, вновь и вновь смывая пену. Раз за разом брала потрескавшийся кусок мыла и повторяла процедуру.

Она не могла остановиться, отчего все больше и больше злилась.

В голове все было сумбурно: страхи и желания, переплетаясь, образовывали что-то непонятное, и вся эта лавина обрушивалась на нее. Сознание напоминало флюгер на крыше, который попал в самое сердце бури – порывы ветра, бешеные и неистовые, вертели его. Изредка он замирал на месте, но только лишь для того, чтобы через мгновение с утроенной силой хаотично завертеться.

По лицу бежали слезы. Саша старалась время от времени вытирать их, и чаще это получалось намыленной рукой – пена раздражала глаза, отчего поток слез становился только сильнее.

Все это могло продолжаться еще долго, но ей посчастливилось уличить момент, и свободной рукой она до упора вывернула кран – толстой ревущей струей ледяная вода хлынула в раковину, подняв сноп брызг. Саша резво подставила голову под обжигающе холодный поток. Затылок моментально онемел, и вместе с этим наваждение отступило.

Но убирать голову она не спешила и прекратила, лишь поняв, что результат закрепился. Только тогда закрыла кран и обмотала волосы полотенцем. Вернувшись в комнату, грохнулась в старое кресло.

Оно осталось еще от матери, все потрепанное, выцветшее с проваленным сиденьем. Оказавшись в нем, Саша приняла довольно противоестественную позу – коленки поднялись почти до груди.

Некоторые люди, чтобы отвлечься, порой использовали достаточно простой и действенный метод – старались погасить свои душевные терзания физической болью или дискомфортом. Иногда Саша могла специально вывернуть руку или сложить ноги так, чтобы они ныли и затекали – и это прекрасно позволяло ей дистанцироваться от наваждения. И сейчас, находясь в такой странной позе, она понимала, что это вносит свою лепту в попытки прийти в норму.

И это, к слову сказать, помогало. Но, наученная горьким опытом, она понимала, что такая методика хоть и обладала эффективностью, но была недолговечна.

Саша повернулась, чтобы ей можно было смотреть в окно, и принялась разглядывать происходящее на улице. А там уже вошла в свои законные права осень. Небо скрылось за непроницаемой стеной облаков, которые щедро делились с землей влагой и этот непрекращающийся дождь нагонял тоску, а вместе с ней и страхи.

Часто поднимался ветер, отнимавший у деревьев их нарядную одежду в желто-красных тонах. И все лишь для того, чтобы поиграться с нею, а потом бросить в липкую грязь.

Оба кота гуляли – неизвестно, что такого приятного они находили в этих прогулках под аккомпанемент дождя и ветра. Саша с сожалением вздохнула – опять вернуться мокрые, перепачканные, и придется ей половину вечера отмывать их шерстку. Впрочем, подумала она о таком скорее машинально, в сущности, это мало занимало ее.

За прошедшее время Саша заметила очень и очень нехорошие изменения в своем состоянии: она все больше отдалялась от окружающей действительности. Часто ей просто было все равно на события, происходящие вокруг. Ее сознание замыкалось на себе, а совесть начинала рыть многочисленные ямы в поисках неизвестно чего.

Порой где-то в самой глубине возникали глупые и ненужные домыслы, которые представляли огромную опасность, так как легко могли выбраться наружу и превратиться в совершенно отвратительные идеи и желания. От этого становилось совсем страшно, а страх порождал еще больший страх.

Пока еще ужасы (Саша это хорошо чувствовала), зарождающиеся внутри, были слабые, и отогнать их хватало сил, однако с каждым днем, с каждым упавшим пожелтевшим листом они набирали все больший вес и значимость.

Идея, что когда кончатся дожди, ей следует возобновить прогулки, почти ежедневно посещала ее.

Запертая в четырех стенах, пусть и в компании кошек, но Саша была обречена. Все остальное являлось лишь вопросом времени.

Несколько раз она решалась на попытки заняться чем-то: пересаживала цветы, обрезала их, думала, как лучше поставить на подоконниках. Рисовала, истратив практически все запасы бумаги и красок. Читала книги и писала глупые грустные стихи.

Но все эти порывы имели лишь временный эффект, и в конечном счете у нее опускались руки. Она бросала одно дело и через некоторое время начинала другое, так или иначе, неминуемо имевшее ту же судьбу, что и предыдущая задумка.

Ощущение своей никчемности, со временем все более твердое, угнетало. Саше постоянно казалось, что у нее ничего не получается: цветы пересажены неправильно и не вовремя, рисунки корявы и бессмысленны. Книги она не может запомнить и постоянно отвлекается на свои мысли в процессе чтения. А стихи… Со стихами выходило хуже всего – они были не искренни и ничего, кроме набора простых заезженных рифм да штампов, собой не представляли.

Она часто злилась, цветы, конечно, никоим образом не пострадали, а вот рисунки и испещренные ее корявым почерком листы с колонками стихов превращались в кучки мелко-мелко разорванной бумаги.

Пожалуй, ей стоило заменить лекарства – те таблетки, что она принимала, явно не справлялись, и, по всей вероятности, организм начал привыкать. Или же (при самом плохом варианте) ее состояние настолько ухудшилось, что требовались более серьезные медикаменты. Подмывало сходить к врачу, но как она дойдет в такую погоду?

Впрочем, истинная причина крылась далеко не в атмосферных явлениях. Саша и сама это понимала. Она давно не видела людей, ни с кем не общалась, и одна мысль, что ей придется вступать в разговоры или хотя бы даже оказаться при большом столпотворении народа, вызывала неподдельный страх и смятение.

Помимо всего прочего, чтобы навестить врача, ей нужно было выехать в город. Туда, к Нему. Стоило только помыслить о таком, как моментально пальцы на руках делались студеными.

Сон подкрался незаметно – навалилась приятная легкость, веки налились тяжестью, а мысли стали спотыкаться одна об другую. Секунда, и Саша сама не поняла, что оказалась в царстве Морфея.

Здесь таилось спасение, ее отдушина, спасение от угнетающей пустоты своей души. Ей снилось что-то отдаленное, абстрактное, но при этом хорошо знакомое. Она путешествовала по фантастическим местам, затерянным среди миллиардов созвездий, укутанных в многокрасочные туманности.

Это были миры, которых не существовало, но которые являлись не менее реальными, чем окружавшая действительность. Саша перестала быть сама собой, теперь ее имя и внешность исчезли, точнее, она стала абсолютно всем, но и ничем определенным, и все это – одновременно.

Подобное завораживало, только вот, как выяснилось, это таило в себе и опасность – на следующую ночь с ней приключилась отвратительная вещь.

Саша чуть не умерла. По-настоящему.

Обе кошки, словно заранее почувствовав что-то неладное, легли не по своему обыкновению на кровать, а разместились в кресле и на диване. Перед тем, как отправиться спать, следовало обратить на это внимание, но Саша была поглощена своими мыслями, чтобы вовремя заметить такую странность.

Когда страсти немного улеглись в ее голове и, казалось бы, спасительная пелена сна мягким покрывалом накроет с головой, Саша ощутила, как она проваливается в бездну.

В груди отчаянно заколотилось сердце. Дыхание сперло, к горлу подкатил ком. Всем своим телом и духом Саша буквально ощутила, что вот-вот умрет, стоит ей позволить самой себе погрузиться в небытие. И она почти успела это сделать, но в последний момент, собравшись с силами, смогла вырваться из липких объятий тьмы.

Наваждение мгновенно покинуло ее.

Разбуженные шумом кошки, навострив уши, уставились на хозяйку. А та уже находилась на грани истерики – шутка ли – почувствовать себя в объятьях смерти.

Кое-как отдышавшись и успокоившись, Саша легла обратно и, накрывшись одеялом, закрыла глаза. Ничего пугающего не произошло. Рассудив, что произошедшее уже вряд ли повторится, она через некоторое время стала засыпать.

Но как только ей довелось добраться до границы между сном и явью, наваждение с новой силой захлестнуло сознание. Теперь было не до шуток. О том, чтобы оставаться в кровати, не могло быть и речи, поэтому она принялась расхаживать по комнате, на ходу включая свет везде, где только можно.

Мессинг и Хвостик от такого поворота событий занервничали и, явно чувствуя настроение хозяйки, принялись ходить за ней следом, изредка мяукая и просясь на руки. Стоило ли говорить, что для Саши их поведение осталось незамеченным – она всецело была поглощена тем ужасом, который обуял ее.

Еще возникла уверенность, что перед ней разверзнется бездна, и в этот-то третий раз неведомая сила не сочтет нужным дожидаться, пока Саша приляжет, а атакует прямо здесь и сейчас.

Находиться запертой в четырех стенах осточертело, и, несмотря на отвратительную погоду и царящую за окном ночь, Саша приняла решение выйти подышать свежим воздухом.

Накинув плащ матери, видавший и лучшие времена, она аккуратно, чтобы кошки не смогли вырваться на улицу, выбралась на крыльцо.

К счастью, дождь прекратился, а ветер утих. Правда, температура опустилась, и чувствовалась прохлада, которая после нескольких минут, проведенных в неподвижности, начала понемногу пробираться под одежду.

Решив не мерзнуть стоя, Саша спустилась с крыльца и направилась в маленький сад. Здесь она немного погуляла, изредка поднимая голову к небу и пытаясь разглядеть звезды – облака расступились, и через прорехи можно было увидеть малую часть небосвода, украшенного многочисленными жемчужинами.

Обстоятельно продрогнув, Саша пришла в себя и готова была вернуться в теплую постель. Но ее внимание привлекла одна интересная деталь. В какой-то момент она заметила небольшую яркую точку в небе и сначала даже приняла ее за звезду, но в отличие от звезды, эта штука двигалась и уже успела поменять свое местоположение, увеличившись в размере.

Стараясь ее лучше разглядеть, Саша проследовала к кипарисам, откуда открывался панорамный вид на раскинувшееся чуть ниже поле (сам ее дом находился на довольно высоком пригорке). Скоро стало понятно – это был какой-то объект, и двигался он прямо в сторону ее дома, при этом замедляя ход и теряя высоту.

Спустя какое-то время загадка раскрылась – по воздуху плыл небесный фонарик. Когда-то она тоже запускала такие, но поменьше. Этот же обладал достаточно внушительными габаритами и летел, судя по всему, издалека.

Когда он оказался на ее домом, ветер наверху внезапно сменился, и его понесло обратно в поле, только левее. От такой резкой смены курса что-то у него приключилось, и скоро он упал где-то вдали.

Его появление словно бы сыграло положительную роль, ведь той ночью, вернувшись домой, Саша легко уснула, и до самого утра ничто не посмело потревожить ее спокойствия.

А на следующий день, как это ни странно, ей овладела поистине спартанская решительность – удивляя саму на себя, она, управившись с делами и хорошенько позавтракав, засобиралась к врачу.

Мысли, как обычно, роем вились в голове, но каждый раз выходило отметать их. В таком ключе процесс подготовки к поездке вышел куда быстрее, и через каких-то сорок минут Саша была готова выдвигаться.

Проверив несколько раз перед уходом, закрыты ли краны, перекрыт ли газ и выключены ли все электроприборы, она потратила еще пару минут, разглядывая себя в зеркало на предмет всяких неряшливостей, и только после этого покинула дом.

День, несомненно, задался самым наилучшим образом. Даже погода благоволила ей – вместо дождя и постылого ветра, тяжелых серых туч и влажной осенней прохлады сияло солнце, а по небу неспешно ползли немногочисленные облачка.

Выйдя на улицу, Саша улыбнулась. Идти оказалось совсем легко, лужи и другие препятствия она огибала с несвойственной ей грацией.

Миновав улочки, хитрым лабиринтом выстроенные много лет назад, она довольно быстро добралась до остановки. Всего в ее краях существовало две остановки: одна трамвайная, вторая для автобусов. Располагались они на почтенном удалении, хотя с помощью обоих можно было добраться до города. Автобусная располагалась ближе и, соответственно, пользовалась куда большей популярностью. Именно поэтому Александра выбрала трамвайную.

И как в воду глядела – остановка пустовала. Расположившись на деревянной скамейке, испещренной надписями, зарубками, а с одного края и вовсе опаленной огнем, она принялась дожидаться трамвая. В этих местах, учитывая довольно приличную удаленность от города, этот вид транспорта ходил редко, но поскольку никто в этот час не досаждал своим присутствием, ожидание было не в тягость.

На душе царило спокойствие, хотя где-то в ее глубине ощущалась некоторая нервозность. Но похожее чувство накатывало перед каждой поездкой, независимо от конечных целей и продолжительности. Другое дело, когда это превращалось в беспричинный страх перед окружающим миром. Ведь он таил в себе столько опасностей и был населен огромным количеством людей, зачастую злых, бестактных, наглых и эгоистичных.

Конечно же, не все его обитатели являлись носителями данных качеств, бесспорно, мир был богат и на хороших, добрых и отзывчивых личностей, однако так уж сложилось, что первую категорию Саша встречала на своем жизненном пути куда как чаще, нежели вторую.

К тому же сама себя она причисляла именно к первому типу и считала плохим человеком. Точнее, раньше она являлась такой. В ее нынешнем положении корректней было бы причислить Сашу к сорту людей сломленных, не хороших и не плохих, просто усталых и пустых.

Она была никакой. Ровно как и ее существование. И цели. И мечты. И будущее.

Мысли проплывали одна за другой. Хорошо еще они не задерживались, проносясь мимо, сменяя друг друга и не вызывая никаких эмоций. Саша, сидя на лавочке, лишь отмечала этот бесконечный хоровод, кружащийся где-то там – в толще сознания.

Но в конечном итоге она увлеклась и забылась. Прошло какое-то время, пролетевшее для нее практически незамеченным.

Саша растерянно осмотрелась – нет, она по-прежнему сидела на остановке. Но зато вдалеке показался трамвай, неспешно двигающийся ей навстречу. Сейчас он проедет мимо, развернется на кольце (как-никак конечная) и, двинувшись обратно, подхватит ее.

Мерно раскачиваясь, иногда неприятно поскрипывая корпусом, старый трамвай прокладывал себе путь. Он громыхал, скрежетал, напоминая древнего старца. Красная краска, которой выкрасили его корпус, являла собой тщетную попытку придать ему лоска, однако даже мимолетным взглядом не составляло труда угадать многочисленные вмятины и разъеденное ржавчиной железо.

Проделав предугаданный ею путь, трамвай остановился, и она поднялась на хлипкую подножку.

Внутри все соответствовало внешнему облику: расшатанные пластиковые сиденья, готовые при каждом движении корпуса соскочить со своих креплений; мутные, запачканные грязью и пылью стекла, сквозь которые окружающий мир искажался, становился блеклым и серым. Пол, устланный потертым резиновым покрытием, усеивали многочисленные заплатки, причем самых различных цветов, размеров и форм.

Саша выбрала место в хвосте вагона. Кроме нее в трамвае никого не было. Не считая контролера, который единственный раз обратил на нее внимание, приняв плату и отдав билет, после чего, потеряв всякий интерес, задремал.

Очутившись в запертом в вагоне и понимая, что назад дороги нет, ее настроение принялось разительно меняться, окрашиваясь в мрачные тона. И мысли, которые еще некоторое время назад так легко было прокрутить в голове и выбросить за пределы сознания, сейчас принялись с новой силой одолевать ее, причем развивали на этом поприще определенный успех.

На приеме, отстояв в очереди, Саша оказалась в маленьком, хорошо знакомом ей кабинете. По-прежнему все подоконники зеленели от изобилия цветов, выкрашенная в одинаковый цвет мебель, кажется, и вовсе не изменила своего местоположения, а из нововведений присутствовало лишь огромное зеркало на стене прямо за спиной врача. Который в этот раз был другим и совершенно незнакомым – Саша стушевалась и не сразу решилась занять привычное место напротив стола.

– Что, в пол вросли? – недовольно сказала врач (женщина с копной рыжих волос на голове, образующих какую-то замысловатую прическу). – Проходите, садитесь.

Она указала на стул, и Саша послушно присела. Оттуда ей удалось более детально рассмотреть женщину: помимо упомянутой прически, в глаза бросалась родинка под носом, а также решительный взгляд голубых глаз.

– Значит, ваша фамилия Эссэкер? – скорее не спросила, а резюмировала врач, листая ее медкарту. – На что жалуетесь?

Саша не могла так сразу высказать все, что творилось у нее на душе, тем более человеку, которого она впервые видела. Да, она отчетливо понимала, что таких, как она, человек этот наблюдал десятками в день, но поделать с собой ничего не могла.

Рассказ получился уклончивым, сбитым, что, в свою очередь, вызвало явное недовольство врача, которая, не отрываясь, перелистывала ее карту и лишь бросала неодобрительные взгляды исподлобья.

Еще Сашу ужасно смущало зеркало – она постоянно отвлекалась и смотрела в него, отчего ей начинало казаться, что говорила не она, а вещало ее отражение. И, странное дело, через некоторое время это начало помогать – объяснять стало легче, смущение как-то само собой ушло. Под конец своего монолога Саше все же удалось поведать о некоторых болезненных вещах.

Выслушав ее, врач какое-то время молчала, раздумывая о чем-то и постукивая накрашенными ногтями по столу, отбивая замысловатый ритм.

– Не нравитесь вы мне, Эссэкер, – наконец резюмировала она, и прикрикнула куда-то за ее спину в сторону двери, – Рязанцев!

– Что значит, не нравлюсь? – растерянно обронила Саша.

– А то и значит. Состояние неважное, вы представляете опасность для общества и самой себя. Определяю в стационар.

От услышанного Александра обомлела. Сказанные слова были какими-то нереальными, словно шуточными. Действительно, может, врач так шутила, решив разыграть пациентку? Это не могло быть правдой.

Но взгляд рыжей женщины ясно намекал на то, что к шуткам на рабочем месте у нее склонностей не имелось.

– Вы не можете…

Саше хотелось еще что-то сказать в свою защиту, но тут хлопнула дверь, и послышался топот. Чьи-то ноги грузно стучали по обитому линолеумом полу, приближаясь.

Александре на мгновение представилось, что это вовсе и не люди бежали к ней, а собакоголовые стражники, состоявшие на службе у рыжей. А сама она являлась не врачом, а злой ведьмой. Саша испугалась так сильно, что вжала голову в плечи и зажмурилась.

Когда она нашла в себе силы открыть глаза, то обнаружила справа и слева от себя двух крепких мужчин, облаченных в белые халаты. Это были никакие не стражники, а санитары. Поглядели они на нее с заинтересованностью в глазах, отчего Саше сделалось не по себе.

Никаких действий они не предпринимали и выжидали. А вот врач поднялась из-за стола и, обойдя его, встала прямо перед Сашей.

– Документы у тебя где? – женщина наклонилась, и их лица оказались настолько близко друг к другу, что Саша, не выносившая подобного вмешательства в личное пространство, инстинктивно отвернулась. – В сумочке?

Она опустила глаза на небольшую сумочку, лежавшую у Саши на коленях, и протянула руку, желая ее получить. Но Саша до того обомлела, что пальцы не слушались и если даже пожелала отдать все сама, ничего бы не вышло.

– Рязанцев, разберись, – раздался приказ.

Один из санитаров взялся за сумочку и потянул на себя. Но и у него сразу отобрать не вышло. Видя сопротивление, к процессу подключился второй санитар, зачем-то обхвативший Александру за плечи. Вцепился он грубо, так, словно ее заключили в металлический обруч. Из такого капкана выбраться было невозможно.

Совместными усилиями они смогли совладать с бедняжкой, и сумочка очутилась у Рязанцева. Повертев ее и повозившись с застежкой, тот начал вытряхивать содержимое прямо на стол.

Посыпалось всякое разное: смятые чеки, обрывки листков, обертки от конфет, какие-то фигурки, книжка в мягкой обложке, два брелока с ключами, маленькая пачка кошачьего корма, мятные конфеты, два блокнота, ручки, карандаши и фломастеры, гигиеническая помада, маленькая косметичка, зеркальце и много чего еще.

На все это врач смотрела без интереса, ожидая главного блюда – документов. Но таковых в недрах сумочки не нашлось.

– Светлана Николаевна, – оправдывающимся тоном обратился Рязанцев. – Как бы и вот.

В подтверждение своих слов он перевернул сумочку и потряс над столом. Внутри и вправду было пусто.

– Карманы проверьте, – деловито распорядилась Светлана Николаевна.

Сашу быстро и умело обыскали, ради чего заставили подняться. Не найдя требуемого, Рязанцев развел руками. Саша осталась стоять, удерживаемая за руку вторым санитаром.

– Где твои документы, Эссэкер? – голос прозвучал строго и решительно и не сулил ничего хорошего.

– Я их дома забыла, – сказала Саша и испугалась.

Она всегда пугалась, когда говорила правду, ожидая, что ее гарантированно воспримут за ложь. В этом случае не приходилось сомневаться, что так оно и выйдет.

– Тогда как тебе дали карточку в регистратуре? – резонно поинтересовалась Светлана Николаевна.

Голос ее прозвучал чуть мягче – та, видимо, чувствуя свою полную власть и превосходство над Сашей, решила сыграть в кошки-мышки.

– Там старушка добрая, она меня запомнила по прошлым посещениям и без паспорта карточку выдала, – ответила Саша, сбиваясь почти на каждом слове.

Она нервничала. И нервничала бы, даже если рядом не находились санитары и никто не удерживал ее за руку. Происходило это оттого, что говорила чистую правду. Правду, в которую никто из присутствующих не поверил. Но Саша действительно забыла паспорт дома. Что поделать – от таблеток она была сама не своя.

А бабушка в регистратуре действительно ее помнила. Скорее всего, благодаря фамилии: она у Саши оказалась довольно редкой и наверняка в больнице была такой единственной.

– Да и черт с ним, – Светлана Николаевна убрала ее медкарту в стол. – Определим пока как неизвестную. Что уставились? Увести.

Саша хотела опротестовать такое поведение, но сжавшаяся хватка санитара красноречиво дала понять, что спорить не стоит. Да и вообще сопротивляться.

Ее повели прочь.

Когда они вошли в помещение распределителя, в нос шибанул настолько ядреный букет «ароматов», что к горлу подкатила тошнота.

В палате было светло. Всю ее площадь занимали равноудаленно расставленные койки. Голые, без матрасов. На них лежали люди. Некоторые находились в больничной одежде, другие без нее. Вели себя тоже по-разному: кто смирно, кто бился в припадке. Но все до единого оказались привязаны по рукам и ногам к кроватям.

Прямо у входа располагалось большое кресло, в котором восседала медсестра. С усталым видом она оторвалась от каких-то записей, что держала в руках, и без всякого интереса взглянула на Сашу. Та уже была переодета в больничную одежду, вид имела растерянный и прятала глаза.

– Что, опять? – недовольно отозвалась медсестра, а потом оглядела Сашу и смягчилась. – И эту на вязки? А по виду и не скажешь. Ладно, давайте ее в самый конец, там вроде места остались еще. Эй, Рязанцев, ты как с ней разберешься посиди пока за меня, а мне надо кое-куда сходить будет.

Рязанцева новость расстроила. По всей вероятности, поэтому Сашу и привязали как-то уж слишком жестко, видимо, в отместку. Бедняжка не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, образовав с койкой чуть ли не единое целое. Хорошо только, что голову не зафиксировали, и она могла хотя бы приподнимать ее и видеть, что происходит вокруг.

А творилась вокруг форменная вакханалия. Больные, примотанные к кроватям, создавали такой гвалт, что уже через пару минут пребывания у Александры начали болеть уши. Пока ее вели, она этого и не замечала, но теперь могла оценить по достоинству.

Выяснилось, откуда в помещении стоял такой смрад – пациентов не отвязывали, чтобы сходить в туалет, и они ходили под себя. Наверное, именно поэтому отсутствовали матрасы – нечистоты попросту стекали сквозь сетки, оказываясь на полу.

Отведя глаза от отвратительной картины, она попыталась найти что-нибудь, на что можно было смотреть без омерзения. Сначала попробовала разглядывать потолок, но тот был в потеках и, что удивительно, в отпечатках человеческих рук. Как они могли там оказаться и чем именно пришлось их вымазать, чтобы оставить подобные следы, думать не хотелось. Саше сделалось противно.

Тогда она обратила свое внимание на окна, коих в палате насчитывалось несколько штук. Пускай грязные, вымазанные не пойми чем и зарешеченные, они, тем не менее, являлись единственной связью с окружающим миром. И свет, изливавшийся из них, говорил о том, что не все потеряно. По крайней мере, где-то светит солнце.

Подумав о солнышке и небе, о свежем ветре, о безраздельном просторе над головой, Саша заплакала. Это были горькие слезы надежды.

Вытереть их не имелось никакой возможности и они, еще горячие и живые, стекали по щекам.

Она корила себя за то, что вообще выбралась из дома. Поехала в город. Он, злой и жестокий, словно поджидал ее. Да, произошедшее с ней было явно продиктовано его злой волей. Кто, если не Он, подсадил эту злую и холодную врачиху вместо ее привычного специалиста, к которому она изредка ходила.

Добрейший Денис Дариевич никогда с ней не обращался плохо, а про то, чтобы поступить таким образом, даже и речи быть не могло. А ведь он наблюдал Сашу в гораздо более плачевном состоянии. Где он теперь? Почему не здесь? Почему не с ней?

Саша продолжала плакать.

Мысли лезли в голову одна хуже другой. Что ей делать? Почему ее, словно буйного зверя, привязали к кровати? Зачем держат против воли? Она ведь сама приехала, добровольно пришла на прием. Ей просто хотелось сменить таблетки, чтобы не бродить такой растерянной.

Надолго ли здесь она? Что-то ей подсказывало, что палата, больше похожая на филиал ада, была всего лишь вратами, и то, что ждет ее дальше, будет много кошмарнее.

От тех ужасов, что нарисовало ей сознание, Саша плакать перестала. Было слишком страшно. Ее начала бить мелкая дрожь, по телу забегали мурашки. Она сделалась будто вся деревянная. Сердце застучало в груди так, что ей стало тяжело дышать. Окружающий шум отошел на второй план, начал рассеиваться, не замечаться.

Александра уставилась в потолок. Он уже виделся не таким противным. Пелена перед глазами сделала его невнятным, отпечатки рук превратились в блеклые пятна. Крики и стоны пациентов притихли. Они раздавались откуда-то издалека, глухие, едва различимые.

Отступил страх. Саша погружалась в себя, и окружающий мир со всеми его грязными делишками был не более чем нехорошим воспоминанием, которое, стоит только захотеть, можно выкинуть из головы. Оно бы рассеялось и растворилось.

Веки опустились сами собой, наполнившись каменной тяжестью. Мир перестал существовать, уступив место бескрайней темноте. Этот сгущавшийся со всех сторон мрак ощущался как нечто осязаемое. Он окутывал все ее естество, выступая в роли мягкого покрывала, уберегая ее от всего того, что могло причинить вред.

Саша утопала в этой беспросветной тьме, погружаясь все глубже и глубже. И отдаляясь от бесполезных забот мира.

Она была так близка к тому, чтобы навсегда скрыться внутри этого, но что-то резко одернуло ее: раздался протяжный звук трубы. Он взбудоражил ее и выдернул обратно в грязную палату.

Открыв глаза, Саша осознала, что продолжает лежать, привязанная к кровати, а рядом с ней все так же буйствуют люди. Ее путешествие длилось от силы пару минут. И она опять заплакала, понимая, что обречена.

– Новенькая, верно? – донесся до нее голос, каким-то чудом различимый на фоне нескончаемого галдежа. – Не очень-то ты похожа на завсегдатаев сего достопочтенного заведения.

Саше подумалось, что обращаются к ней, и повернула голову. На соседней койке лежал такой же примотанный мужчина. Лицом он был довольно молод, но вот голос звучал много старше. Внешность его представлялась в целом заурядной, если не считать слегка раскосых глаз и очерченных скул.

– Первый раз, да? – уточнил незнакомец, смотря на нее.

Глядел он без злобы, с некоторым азартом. Наверное, заскучал и решил развлечь себя беседой.

Александра раздумывала, стоит ли затевать разговор. Мало ли, вдруг это запрещено, или же ее собеседник наговорит чего-нибудь нехорошего. А ей и без того приходилось ой как несладко.

Но любопытство взяло верх, да и поговорить с кем-то хотелось, чтобы забыться. Тем более перед ней находился такой же лишенный возможности двигаться человек.

– Да, первый раз, – глухим голосом ответила она.

– Оно и видно, – тот сделал зрачками круговое движение, как бы охватывая все окружающее, – здесь, как видишь, в основном менее адекватные пациенты. Они могут орать, голосить, надрываться, реветь, плеваться и бог знает, чем еще заниматься, но только не горько плакать. А ты заплакала именно так. Случай правит, случай травит. Как сюда умудрилась попасть?

– Я пришла за новыми таблетками, – Саша говорила медленно, выстраивать фразы ей было тяжело. – В смысле за рецептом. Прошлые плохо работали. А меня сразу сюда упекли. Это все новый врач, я раньше ходила к другому.

– Уколы какие-нибудь делали? – поинтересовался незнакомец.

– Нет.

– Повезло, – он показал зрачками вбок, туда, где была еще койка, на которой примотанный человек лежал смирно, без движений и, скорее всего, спал. – Они обычно порцию аминазина бахают в задницу. После нее сначала тормозить начинаешь, потом в сон клонит, а дальше отрубаешься. На тебя порцию пожалели, экономят. В твоей власти – наше счастье. Так, говоришь, взяли и сюда притащили?

– Да. Я ничего такого не делала. Рассказал про тревоги, ей почему-то не понравилось.

– Она не из-за этого тебя сюда отправила, – в его взгляде вдруг проскользнуло удивление. – Ты разве ничего не слышала про эпидемию?

– Какую эпидемию? – насторожилась Саша, но потом унялась: до нее дошло, что разговаривала она с психом, и его слова точно не стоило принимать на веру.

– В городе что-то случилось. Я слышал, завезли какие-то испорченные лекарства. Хотя кто-то говорит, что новый наркотик. А еще я слышал про испорченную воду в системе водоснабжения. Но так или иначе, но люди вдруг стали ехать крышей пачками. Городские больницы переполнены, везут в областные и пригородные. В этой палате, например, почти все из города.

– Но зачем сюда положили меня? Я не сошла с ума.

– На всякий случай. Это рыжая прокураторша перестраховывается, – он ухмыльнулся, видимо, довольный получившимся сравнением. – Проще тебя сразу закрыть, чем потом ловить.

– Ловить?

– Говорю же, люди сходят с ума. Сначала ходят потерянные, а через денек начинают на других бросаться или чего похуже. Тебя как зовут?

– Саша.

– А фамилия?

– Эссэкер, – ответила она, хотя тут же укорила себя: ей не следовало делиться личной информацией с каким-то психом. Он мог быть опасен.

– Солидно, – тот состроил смешную гримасу, сделавшись напыщенно-чванливым.

Саша не смогла сдержать улыбки.

– Вот видишь, не все так плохо. Держи хвост пистолетом, – посоветовал незнакомец.

– А как вас зовут? – решилась спросить она, видя, что ее собеседник вроде бы отнесся к ней с теплотой.

– Оу, – он закатил зрачки, делая вид, что пытается это припомнить. – У меня много имен. Жил я славно – но злонравно. Местные зовут меня Деймос.

– Это бог страха, да? – догадалась Александра.

– Не страха, ужаса, – с довольным видом уточнил он. – А ты молодец, раз такое знаешь. Тут большинство, сама видишь, о таком если и слышали, то давно позабыли. Про санитаров и медсестер с врачами я молчу, у них свои дела.

– А можно еще спросить вас?

– Валяй.

– Как вы сюда попали? Вы же нормальный.

– Я здесь отчасти по собственной воле, – он поджал губы и закачал головой, как бы негодуя: вот они, превратности судьбы. – Видишь ли, несмотря на то, что ты отнесла меня к нормальным, некоторые мои деяния нормальными назвать было бы сложно, особенно что касается буквы закона. Поэтому я решил воспользоваться ситуацией и спрятаться в рядах тех, среди которых искать меня вряд ли будут. Скрылось благо – тело наго. Да и эта эпидемия началась как нельзя кстати. Ты кажется, испугалась?

Саша действительно опешила – ее собеседнику за какую-то минуту удалось нагнать на нее страху. Ведь получалось, перед ней находился бандит, у которого неизвестно какие злодеяния имелись за плечами, раз он прятался в таком месте.

– Не бойся, – поторопился ее успокоить Деймос. – Я не маньяк, не убийца, не грабитель и не вор. Так, небольшие финансовые махинации. Думаю, это не настолько для тебя предосудительно?

– Вы украли деньги? – приглушенно спросила Саша, словно опасаясь, что их подслушивают.

– Я бы не сказал, что украл, скорее присвоил.

– Разве это не одно и то же?

– Нет, – уверил он ее. – Когда крадут, они забирают себе чужое. А когда присваивают, забирают то, что и без них и так украдут.

– И много вы украли? – забылась она и спросила то, чего спрашивать явно не стоило.

– Если бы я украл много, мне бы не пришлось сейчас куковать здесь, – он снисходительно улыбнулся, так, словно разъяснял малому ребенку, почему идет дождик или отчего летом тепло, а зимой холодно и снег. – Но что-то мы все обо мне да обо мне. Лучше скажи, ты хоть своим родным сказала, что сюда пойдешь? В такой суматохе вряд ли доктора станут в ближайшее время оповещать родственников. А без них и передачек тут тяжко. Особенно, что касается кормежки.

Саша молчала, не зная, что ответить.

– Понятно, – к счастью, ее собеседник оказался понимающим человеком и с лишними расспросами не полез. – Неминучесть – нашу участь.

– Коты! – вдруг опомнилась Саша. – У меня дома два кота остались! Кто же их кормить будет, если я здесь останусь?! Как же они там?!

Она запаниковала и не могла сдержаться – опять двумя ручьями полились слезы. Александра упрекала себя за то, что совершенно забыла о них. Думала только о себе. А как же Мессинг с Хвостиком? Как они проживут без нее, без домашнего тепла и без еды? Насколько ее тут оставят? На пару дней? На неделю? На месяц?

Ее новый знакомый говорил ей что-то, пытаясь успокоить, но она его не слышала. Сознание застелили нехорошие мысли. И она не могла их прогнать. Кажется, Саша без устали твердила, будто в бреду, что ей нужно выбраться, уйти отсюда любым способом и вернуться домой, к своим котам.

Когда успокоилась, сосед по койке изменился в лице и взирал на нее с необыкновенным вниманием. Шуму в палате заметно прибавилось, где-то рядом на повышенных тонах бранились двое людей.

– Это санитар, – объяснил Деймос, – его так и не сменили, вот он и разозлился. Отрывается на бревнах. Тут так привязанных называют. Но и его понять можно. Такое терпеть не каждый осилит. А деваться ему некуда, по правилам внутреннего распорядка в этой палате всегда должен находиться наблюдающий. От греха подальше. Ты как себя чувствуешь?

– Простите, – стыдясь, Александра не смогла поднять на него глаза. – Со мной такое бывает иногда, если сильно перенервничаю. Как вы думаете, меня скоро выпустят?

– Ответ на твой вопрос, пожалуй, и сама Светлана Николаевна не знает, – он устремил взгляд в потолок. – Они пока с документами будут разбираться, даже учета всякого лечения столько времени пройти может. А фамилия у тебя на букву «э» и ты будешь в хвосте любого списка. У тебя ведь в паспорте такая фамилия указана, действительно Эссэкер?

– Да, – Саша замешкалась, думая, упоминать ли про оставленный дома паспорт или нет, и все же решила сказать. – Но мой паспорт дома, я забыла его с собой взять.

– Как же они тебя приняли без паспорта? – изумился Деймос.

Саше пришлось рассказать историю про добрую бабулю в регистратуре.

– Да уж, оказала она тебе услугу. Добрыми намерениями выстлана дорога в ад. Но и рыжая тоже хороша, совсем топорно начали работать. Без документов и сразу на вязки. Ты ведь не буйная, – он еще раз взглянул на нее, как бы подтверждая свою правоту. – Ничего, мы что-нибудь придумаем.

– Вы о чем? – не поняла Саша.

– Понимаешь, – он взял какую-то задушевную интонацию, – если бы тебя тут упрятали по закону и по правилам, я бы принял это как должное. Прихотливой волею. Все-таки я не врач и не могу определить, здоров человек или нет. И не могу решать, что правильно, а что нет. Но в твоем случае мы столкнулись с врачебным произволом. Забирать человека просто так, по наитию, без всяких на то прав, да и еще связывая, словно дикого зверя или какого-то преступника. Тут уж извини, но меры принимать нужно. Я помогу тебе выбраться отсюда.

– Правда? – обрадовалась Саша, но снова спохватилась, напоминая себе, что общается она с пациентом психбольницы, пускай даже утверждающим, что попал он сюда по собственной воле. – И как вы намерены это сделать?

– Для начала необходимо отвлечь санитара. Пока я буду этим заниматься, ты выберешься из палаты. Дверей, как видишь, тут нету, поэтому с этой частью плана, я уверен, ты справишься легко. Само отделение, по идее, запирается, но, насколько мне известно, так делают только на ночь, а сейчас, как видишь, день. Самое главное – раздобыть одежду. Но в раздевалку попасть не удастся. Если ты не брезгуешь, в конце палаты свалены вещи, которые используют вместо тряпок, чтобы убирать пол. Сама понимаешь, в каком они состоянии, но это единственный шанс. Если ты, конечно, по-настоящему желаешь отсюда выбраться. На проходной тебя в больничной одежде не выпустят, а вот в цивильном – запросто. Тем более ты новенькая, а значит, в лицо тебя никто пока не запомнил. Сойдешь за родственницу какого-нибудь умалишенного, пришедшую к нему на свиданку. Только я бы тебе рекомендовал в той одежде особо близко к персоналу не приближаться. А то учуют.

Закончив свою тираду, он с распаленным видом уставился на Сашу, ожидая ее реакции. А она не знала, чего и говорить, потому как прозвучавший план отдавал настолько неприкрытой бравадой, что казался фантазией ребенка. Но подавать виду она не стала, и говорить что-либо предосудительное тоже – мало ли насколько сильно это могло разозлить ее будущего спасителя.

Вместо этого Саша поинтересовалась, как он намерен осуществлять задуманное, находясь крепко-накрепко привязанным к кровати.

– Так это самое легкое, – просияв, отозвался Деймос и поднял руки.

Они у него свободно оторвались от кровати – каким-то непостижимым образом ему удалось высвободиться. А далее этот авантюрист незамедлительно приступил к задуманному. Саше оставалось только безропотно наблюдать за происходящим.

Хитро извернувшись, он, не поднимаясь, отвязал ноги и незаметно соскользнул на пол. Санитар продолжал с кем-то препираться и орать, поэтому до остальной палаты ему не было пока никакого дела.

Деймос же на корточках подкрался к ней и в два счета отвязал ее. Высвободившись, Саша по его примеру сползла на пол. Ее тоже не заметили.

– Повезло, что они столько народу сюда набили, – быстро шептал он, вертя головой и оценивая обстановку. – Рязанцев так рассвирепел, он и целый пароход, проплывающий у себя за спиной, не заметит. А мы с тобой куда меньше парохода, так, две лодочки, плывущие по течению жизни. Ну ладно, бог с ним, ты сейчас, главное, ползи за мной. И не высовывайся.

Распластавшись, он немедленно приступил к своему плану. Саша пристроилась следом.

Куча одежды была свалена в углу. Пахло от нее невыносимо. Саша не могла представить, что надевает ее. Не получалось у нее и запустить в эту гору тряпья руку.

– Я все понимаю, – скороговоркой зашептал под ухом Деймос, – вид неприглядный, да и амбре соответствующее, но, юная красавица, если ты сейчас не переоденешься, план пойдет насмарку. Я уже не говорю о том, что стоит поспешить: в любой момент сюда может заявиться медсестра. А двоих отвлечь я не смогу.

И Саша, превозмогая брезгливость, стала разбирать вещи, подыскивая что-то подходящее. Про то, что ей еще и придется это напяливать на себя, думать она не осмеливалась.

Но все разрешилось как нельзя лучше – нашлась нетронутая одежда, которую еще не успели использовать для уборки. Запахами она, к несчастью, пропитаться успела, но это можно было и потерпеть. Александра надела ее поверх больничной формы, и вышло не так противно.

Ее спутник, узрев Сашу в новом образе, поднял большой палец. Затем жестом показал ползти за ним. По-пластунски они достигли коек, находящихся ближе к выходу.

– Как только я его отвлеку, ты тихонечко выбирайся отсюда, – инструктировал Деймос. – Старайся сделать это быстро. После по отделению не беги. Если встретишь кого, соври, что потерялась. И побольше уверенности в глазах. Здесь тебя никто не знает и не заподозрит, – он окинул взглядом ее наряд, – тем более в таком облачении.

Он хихикнул, и было отчего. Найденные вещи, судя по фасону, принадлежали какой-то бабуле. И бабуля эта обладала фигурой дородной, а вот Саша пышностью форм не отличалась, отчего бабушкины вещи висели на ней, как на вешалке.

– Ладно, сойдешь за бедную родственницу какого-нибудь несчастного, – подбодрил ее Деймос. – Сюда и не такие захаживают.

– А обувь? – опомнилась Саша.

В наваленной одежде никакой обуви не нашлось, да и зачем она была здесь нужна ей ведь пол не вытереть.

– Все, что сложно – ненадежно, – он наморщил лоб, раздумывая. – Ничего не поделаешь, придется так идти. Не волнуйся, у тебя рейтузы черные, если ноги под нос совать не станешь, не заметят. Ты часто смотришь на чужую обувь? То-то же. Все, я пошел.

– Подождите, – Саша ухватила его за рукав, – а как я узнаю, что Вы начали отвлекать санитара?

– Не волнуйся, – он мягко взял ее ладонь и отвел в сторону, – ты сразу поймешь.

Улыбнувшись ей на прощание, Деймос пополз под койками на другую оконечность помещения. Саша принялась ждать и смотрела во все глаза.

А дальше случилось следующее: добравшись до койки, которая располагалась у самых окон, он поднялся во весь рост и замахал руками. Рязанцев, занятый своим делом, пациента-нарушителя даже не заметил. И если бы этот самый санитар не стоял рядом с выходом, в принципе, можно было проскользнуть мимо и без всяких ухищрений. Но тот, как назло, держался именно у дверного проема.

Видя, что привлечь внимание не удается, Деймос поступил решительно – наклонившись и подняв что-то с пола, он замахнулся и бросил это в Рязанцева. У того на белом халате тут же возникло размазанное коричневое пятно.

Саша и подумать не могла, что ради нее пойдут на такие жертвы. С другой стороны, что взять с психа? А в том, что ее новый знакомый – умалишенный, сомневаться не приходилось.

Словно бы в подтверждение ее догадки, после броска тот заорал и пустился в пляс. Ни один санитар в мире такого отношения к себе стерпеть бы не смог, как не смог и Рязанцев – забыв обо всем, он рванулся навстречу своему обидчику. Путь был свободен.

Александра засеменила к выходу. Краем глаза она успела увидеть, как ее спасителя повалили и, кажется, стали отвешивать тумаки. А дальше она проскользнула к выходу. В спину ей заорал какой-то сумасшедший, по всей вероятности, заметивший ее хитрый маневр, но кто к нему стал бы прислушиваться?

Оказавшись в коридоре, она растерянно заозиралась и, чуть подумав, решила идти туда, где коридор резко поворачивал. Как минимум, свернув за угол, ее уже не увидит санитар, если вдруг, привлеченный криками того сумасшедшего, решит проверить, что происходит вне палаты.

Мысленно поблагодарив Деймоса, она размеренным шагом пошла в выбранном направлении. За углом коридор продолжался и тянулся довольно далеко.

По одну сторону располагались палаты – эти имели двери, каждая со своим номером. Что происходило внутри, оставалось неизвестным, все они казались запертыми.

На другой стороне находились зарешеченные окна, ведущие во внутренний дворик.

Она успела пройти совсем немного, прежде чем дверь одной из палат распахнулась, и из нее вышла, пошатываясь, медсестра. Вид та имела отчужденный и расслабленный, но, завидев незнакомку, сразу подобралась, насторожилась.

– Ты кто такая и чего здесь забыла? – довольно грубо обратилась она к Александре и преградила дорогу.

Саша вдруг поняла, что действовать нужно было так же категорично, как это делал Деймос. Если она начнет сейчас мямлить, что потерялась, медсестра в два счета вычислит ее и отведет обратно. Или затребует подробностей, к кому шла, и возьмет да и проверит. Вот она и принюхиваться начала.

Медсестра и вправду стала вбирать в себя носом воздух и морщиться.

Саше следовало принимать меры немедленно. Вспомнив о своих котах, оставшихся одних, о грязной палате, что в перспективе поджидала ее, она собрала волю в кулак. Из глубин сознания поднялось нечто утерянное, давно забытое.

– Что вы своим носом водите?! – выпалила она в схожей нагловатой манере. – И зачем тыкаете?! Мы на брудершафт не пили! Не видите, к брату я шла, навестить хотела. А тут понаделали коридоров, черт ногу сломит! Как отсюда выйти?!

Медсестра от такой наглости оторопела, явно не рассчитывая получить отпор. Но, словно узрев родственную душу, быстро раздобрела и приобрела расслабленно-отрешенный вид.

– Так бы сразу и сказали, – взирала на Сашу она теперь без всякого интереса. – Брат выздоравливающий или на постоянке?

– Выздоравливающий, – решила дать надежду своему несуществующему брату Саша.

– Как же вы сюда-то попали? Там у нас отделение для новеньких. А вам в другую сторону. Вот идите, как шли, потом свернете налево, оттуда прямо, потом увидите такие большие двери, это и будет отделение для выздоравливающих.

– Спасибо, – поблагодарила Саша, смягчив тон. – А не скажете, как мне потом оттуда наружу выйти? Не хочется снова потеряться.

– Там просто. Увидите двери, ведущие вот сюда, – медсестра показала пальцем на внутренний дворик, – заходите и идете к крыльцу. Вон оно. Поднимаетесь, а там сквозь здание проход будет.

И Александра двинулась в указанном направлении. Решительность, столь неожиданно овладевшая ею, по-прежнему не отступала и хотелось верить, что она сможет продержаться до того момента, пока не покинет стены казенного дома.

До отделения выздоравливающих она не добралась – наткнулась на ведущую во внутренний двор дверку раньше и, отперев ее, просто вышла там.

На небольшом пространстве в виде продолговатого прямоугольника расположились пара захудалых елок и две скамейки. Разбросанные окурки сигарет свидетельствовали о том, что место использовали преимущественно для перекуров.

Идти там оказалось неуютно – окруженный со всех сторон окнами дворик просматривался насквозь, и сколько пар глаз сейчас наблюдало за Сашей, оставалось только догадываться. Она надеялась, что среди подглядывающих не окажется Светланы Николаевны, та бы точно узнала ее даже в таком облачении.

К счастью, дворик удалось благополучно миновать. Поднявшись на крыльцо, она зашла в здание. Там разобраться было совсем просто, и никуда не сворачивая, она вышла с другой стороны.

Вокруг больницы располагалась территория, относящаяся к ее вотчине, и здесь стояли всякие хозяйственные постройки, а также ютилось приемное отделение, в которое она сначала и заявилась за таблетками и откуда ее переправили на вязки.

Аккуратно обойдя его издалека, она взяла курс на проходную.

По счастью, в небольшом сарайчике, игравшем роль будки для охраны, сидел совсем древний дедушка и явно скучал. На Сашу особо внимания он не обратил, лишь окинул подслеповатым взглядом и зевнул.

Саша обрела свободу. Виду она не подавала, боясь, что ее заметят, и лишь пройдя две трамвайных остановки, приземлилась на ближайшую попавшуюся лавочку и дала волю чувствам. Решительность ее покинула, она вновь стала уязвимой, испуганной и ранимой. Слезы брызнули из глаз, и Александра плакала, не останавливаясь, минут двадцать.

Ужасно жалко было свою сумочку. Ей никогда не нравилось терять вещи, она, привыкая, начинала относиться к ним, словно к одушевленным предметам. Книга или та же шариковая ручка делались живыми, просто это казалось не столь очевидным для окружающих. У каждого предмета имелся свой характер, они могли духовно привязываться к ней, а она к ним. Между ними возникало некое общение, иногда дружба. И чем дольше она проводила времени с предметами, тем крепче эта связь становилась.

И вот, лишившись своей сумочки, она словно бы лишилась друга. Где он теперь? Валяется в какой-нибудь грязной подсобке? Или свален в кучу в углу палаты?

Солнце, выглянувшее из-за туч, отвлекло ее. Александра вытерла слезы и посмотрела на небо. Огромные облака, кучерявясь, проплывали мимо. Это удивляло, ведь обычно осенью над головой висела непроглядная тяжелая кромка свинцовых оттенков. А тут она видела по-летнему прекрасные облака. Это были настоящие острова, увенчанные величественными дворцами. Они росли, видоизменялись, превращаясь каждый во что горазд. Иные таяли, не оставляя после себя ничего. Другие сталкивались, образуя нечто большее.

Саша размечталась, отвлеклась. Однако вскоре она вспомнила, что день близился к концу – об этом красноречиво говорило положение солнца. А ей еще предстояло пешком дойти до дома. Денег у нее с собой не имелось, поэтому доехать возможности не было. А путь вырисовывался неблизкий.

Поднявшись с лавки, она побрела в сторону родного дома. Боясь, что за ней пустились в погоню, бедняжка пробиралась не по пешеходным дорожкам, а шла неприметными тропами и переулками. Это удлиняло путь, но зато Александра была застрахована от лишнего внимания. Возвращение назад в больницу стало бы для нее истиной катастрофой, и думать о таком не хотелось.

Вместо этого она подумала о Деймосе. Интересно, что с ним произошло дальше? Санитар наверняка побил его, а потом снова привязал к кровати. Если он примотал к прежней кровати (хотя откуда Рязанцев мог знать, где лежал пациент?), то заметил ли он, что на соседней отсутствует девушка? Вряд ли. Там и без нее были свободные койки.

Саша опять начинала думать, что за ней пустились в погоню. Поспешно поднявшись с лавки, она побрела дальше.

Заслышав шум двигателя, Александра постоянно оборачивалась – уж не за ней ли? И ничего с этим не могла поделать.

Встреченные ею прохожие поглядывали с подозрением. Одетая в старые поношенные вещи, на несколько размеров большие, чем нужно, она походила на какую-нибудь бродяжку. Стоило ли упоминать, какие запахи от нее при этом исходили.

Сама Саша их замечать перестала, но ей отчаянно хотелось в душ. Она, когда на небо выползала очередная туча, надеялась, что пойдет дождь и хоть немного смоет с нее нечистоты. Желала этого она, несмотря на то, что вся продрогла – было довольно прохладно, особенно под вечер, а одежда неизвестной бабули грела слабо, явно рассчитанная на летние деньки.

Вскоре мысли о хозяйке вещей завладели ею. На какое-то время она даже перестала обращать внимания на проезжающие автомобили. Сделалось ужасно интересно, как выглядела бывшая хозяйка вещей? Как попала в больницу? Жива ли? Сохранила ли ясность ума или же провалилась в бездну сумасшествия?

Саше она рисовалась крупной женщиной лет под шестьдесят, у которой были дети и внуки. Жила с мужем в собственном домике, держали небольшой огород. На лето привозили внуков, бабуля варила им варенье, угощала всяким вкусным. А потом постепенно окружающие принялись замечать, что с ней что-то не то.

Всеми любимая бабушка, пускай ее звали Валентина, сначала отнекивалась, ссылаясь на усталость и возраст. Она сама и не заметила, как из добродушной женщины превратилась в мнительную особу, переставшую следить за собой и днями напролет выискивающую, где и кто плетет против нее заговор.

И в один не прекрасный день она взяла и завалила вход в квартиру, чтобы за ней не пришли плохие люди. Ее проснувшийся поутру муж никак не мог понять, что случилось, а потом долго сомневался, стоит ли придавать произошедшее огласке. Но выхода не было, его горячо любимой жене становилось все хуже. И теплым летним утром ее увезли.

Что сделалось с ней? Могло быть и так, что она вылечилась, ее вернули домой, и та снова начала нянчиться с внуками. А одежду за ненадобностью оставили в больнице – муж привез новую, свежую, не пахнущую испражнениями и немытым телом.

Или же осталась там. Ее кормили таблетками, бабуля стала спокойной, баррикад больше не возводила, а тихонько бродила по палате, иногда поглядывая в окошко, не в силах вспомнить, кто она и как сюда попала.

Оттянув свисающую полу одежды, Саша присмотрелась к украшавшему ее узору. Это было нечто цветочное, с вкраплением геометрических фигур. Рисунок в целом примитивный, свойственный дешевым нарядам. Все это наверняка приобрели на какой-то распродаже. Может, женщину одели именно в такое самое дешевое, прекрасно понимая, что одежда ей там не понадобится и пойдет на выброс?

Значит, ее родственники знали, что ее госпитализируют. Не просто посмотрят и выпишут таблетки, а именно заберут.

А если она была совсем бедной? И наоборот, это был ее лучший наряд? Вдруг у нее и семьи никакой не было?

Александра, теряясь в догадках, мысленно спросила у одежды, какая версия правильная. Одежда, естественно, ничего не ответила, но от нее исходило тепло. Не в физическом плане, а нечто душевное, словно ткань была пропитана добрым и нежным чувством. Саша уже не сомневалась, что версия с семьей, детьми и внуками была самой верной.

К тому времени, когда солнце опустилось совсем низко, беглянка дошла до своей улицы. Как рада она была видеть эти размокшие от влаги тропинки, лужицы и дорогу с колеей из грязи.

К счастью, Александра являлась довольно предусмотрительной девушкой, по крайней мере, когда-то такой она точно была и по этой старой привычке хранила запасные ключи в саду. Они были спрятаны в горшке с засохшей розой.

Достав оттуда запасной комплект, она поторопилась отпереть дверь. Котов нигде видно не было, те, наверняка не дождавшись хозяйки, бродили по окрестностям.

Однако стоило ей провернуть ключ в замочной скважине, как тут же из кустов выглянул Мессинг. Он неторопливо подошел к хозяйке и стал тереться об ноги, выпрашивая что-нибудь покушать. Следом за ним заявился и Хвостик. Тот повел себя иначе – с осторожностью подошел к ней, обнюхал и сел в стороне. Он, конечно, узнал ее, а вот больничный дух ему не понравился.

Саша зашла в дом и перво-наперво наполнила их миски свежим кормом. И только потом с превеликим удовольствием стянула с себя грязные вещи, больничную форму и, раздевшись донага, отправилась в душ.

Там она долго стояла под струей едва теплой воды, без устали, раз за разом натираясь мочалкой. Сложнее всего вышло с ногами – те, хоть и были в рейтузах, основательно перепачкались и были в ссадинах и кровоподтеках.

После водных процедур, перевязав ступни, сходила и проверила паспорт – какое счастье, что она умудрилась забыть его в ящике секретера. Который, к слову говоря, тоже достался ей от матери, которая задолго до ее рождения раздобыла его в какой-то комиссионке.

В детстве она рассказывала Саше, что нашла в нем клад: много-много бумажных денег еще царских времен, и даже показывала большие измятые бумажки. Куда они потом делись, осталось неизвестным, но сам факт того, что в секретере нашлось чье-то сокровище, придавало ему ореол таинственности и сказочности.

В многочисленных ящичках Александра всегда хранила какие-то вещи и безделушки, в том числе и документы. Паспорт лежал как раз в одном из таких.

Убрав его обратно, она взялась заваривать чай. Кушать из-за пережитого ей не хотелось.

По такому случаю выбрала новый сорт – черный чай со вкусом барбариса. От горячего напитка пахло чем-то из детства. Это успокоило ее.

Мир, еще несколько часов назад рухнувший и растоптанный, ныне вновь приобретал милые сердцу очертания. Коты, почуяв смену ее настроения, расселись рядом. Мессинг улегся напротив и наблюдал за дымком, поднимавшимся над чашкой. Хвостик лежал у ног и вылизывал шерсть.

После чаепития Саша принялась раздумывать, как поступить с одеждой, в которой она сюда пришла. Больничную форму она, без всяких сомнений, выкинула – слишком неприятная от нее исходила энергия. Люди, носившие ее, пережили много мучений, это чувствовалось. Эта невзрачная, выцветшая от частых стирок пижама потеряла всю свою индивидуальность, сделавшись пустым холстом, на котором уже ничего не нарисуешь – порвется.

А вот насчет вещей престарелой женщины она сомневалась. Все-таки благодаря им ей удалось выбраться из ада. Да и, как она уже для себя отмечала, от них шло тепло. Поразмыслив, Саша решила отстирать их. За что тут же и принялась.

В лучах заката, она набрала в тазик воды и, сидя в саду, занялась стиркой. Это отняло у нее порядочно времени и не сказать бы, что закончилось удачно – вещи решено было замочить на ночь, чтобы окончательно выбить из них запах.

Оставив одежду отмокать, Александра вынесла стул и столик. Поставила их около кипарисов и решила посидеть на вечернем воздухе. Облака раздались, обнажив темное небо, и она могла понаблюдать за звездами. Принеся себе чаю, она расселась поудобнее и время от времени, отпивая из чашки, глядела на созвездия. Жаль только, что ночь была безлунная.

Несмотря на пережитый день, в голове обретались умиротворенные мысли. Она ощущала себя укрывшимся от невзгод маленьким зверьком, до которого теперь никто не сможет добраться. Сад хранил ее под своей сенью, кипарисы, как отважные стражники, готовы были отпугнуть любого врага, а если бы не справились они, то в дело вступила бы ее личная гвардия – два кота.

Замечтавшись, Александра и не заметила, как со стороны поля опять показался огонек. Сначала совсем маленький, он быстро увеличивался в размерах, и скоро стало понятно, что снова летит небесный фонарик. То ли из-за погоды, то ли еще по каким причинам, но летел он достаточно низко. Пока двигался над полем, это не создавало проблем, однако направлялся он прямиком к Сашиному участку, находившемуся на пригорке, и эту возвышенность ему было никак не преодолеть.

Увлеченная его судьбой, Саша оставила чай на столе, а сама подошла к кипарисам. За ними начинался пологий склон, в который небесный странник и врезался. Он упал, завалившись на бок. Пламя перекинулось на траву, росшую повсюду, и Саше ничего не оставалось, как бежать и тушить. Не хотелось бы заканчивать столь тягостный день еще и пожаром.

Но трава (как-никак за окном стояла осень, и дожди шли часто) в основном была мокрая, поэтому погасить небольшое возгорание не составило проблем. Справившись с ролью пожарного, она склонилась над местом крушения и стала изучать обломки. Верхняя бумажная оболочка была сделана из рисовой бумаги, наклеенной на проволочный каркас. Снизу крепилась чаша с вставленным в нее небольшим факелом. Самой интересной находкой оказался конверт. На отдельной нитке он был привязан к этой самой чаше и вызвал неподдельный интерес.

Саша взяла его с собой и понесла наверх – на склоне было довольно темно, чтобы нормально все изучить.

Затащив стулья и стол обратно в дом (сидеть на открытом воздухе было уже достаточно прохладно), она расположилась в комнате. Зажгла лампу над секретером и достала конверт. Тот был обычный, ничем не примечательный. Плотная белая бумага, без марок, штампов и прочего. Имелась только одна-единственная надпись посередине: «3».

Что это могло значить, Саша не поняла и полезла открывать конверт. У нее где-то в одном из ящичков лежал специальный ножик для вскрытия писем. Порывшись и потратив на это некоторое время, она нашла вожделенный ножик и с довольным видом (таки пригодился!) воспользовалась им.

Внутри лежало письмо, сложенное вдвое. Понимая, что она наткнулась на что-то интересное, Саша аккуратно развернула его.

Аккуратным почерком, кое-где с изящными завитушками в нем обнаружился следующий текст:

«Я снова пишу тебе. Мама с папой будут ругаться. В прошлый раз когда я сказал, что написал тебе папа ругался очень громко. Он говорит тебя нет. А дедушка с бабушкой говорят ты есть. Я тоже верю, что ты есть. Ты помнишь, что я написал тебе в прошлый раз? Я хочу снова попросить тебя. Мне хочется чтобы ты меня услышал. Дедушка говорит, что ты старец, с большой бородой. А бабушка сказала, что ты такой, каким захочешь быть сам. Я подумал, а вдруг ты похож на меня? Такой же ребенок. И я ребенок. Один друг мне сказал, что я никогда не стану взрослым. Его потом за это отругали. Он плакал и попросил прощения и больше не приходил. Но я на него не обиделся. Мне нравится быть ребенком, не знаю, хочется ли быть взрослым. Мама с папой часто грустные и усталые. Если все так во взрослой жизни, то зачем она нужна? Я вот тоже теперь часто усталый и грущу и мне не нравится. Неужели у взрослых еще хуже? А еще мне хочется узнать, почему со мной такое случилось? Может я плохо себя вел? Или сделал плохое? Я такого не помню, но вдруг я сделал что-то плохое? Мне хочется узнать».

Саша два раза перечитала письмо. Общий стиль был детским, и автором являлся, похоже, маленький мальчик. Удивляло только, откуда у него взялся такой красивый почерк. Наверное, он приложил много усилий, чтобы так аккуратно вышло.

Затем она раздумывала над содержанием послания. «Я никогда не стану взрослым» – звучало отчаянно.

Выстроив множество версий, снова и снова вертя в руках письмо, она вспомнила о предыдущем небесном фонарике. Тот упал где-то далеко в поле – интересно, к нему тоже прикрепили письмо? Саша подумала, что если у нее вдруг появится свободное время, можно будет сходить и разыскать место падения. Примерное направление она помнила. Вот только с тех пор прошли дожди, и не факт, что письмо не промокло и не испортилось. Она ловко подцепила конверт и ощупала его – нет, бумага была хорошая и достаточно плотная. Такая смогла бы защитить от влаги.

На секретер внезапно запрыгнул Хвостик и стал обнюхивать бумажный прямоугольник. Ему понравилось – в отличие от больничной одежды, он не отошел, а наоборот, стал тереться мордочкой об острый край. Саша поднесла листок к носу и тоже понюхала его – запах едва-едва чувствовался и был приятным.

В качестве эксперимента Саша подставила листок под нос задремавшего Мессинга. Тот, не открывая глаз, внюхался, а потом вальяжно потянулся и перевернулся на другой бок.

Умилившись на своего ленивого лежебоку, Александра почувствовала, что и сама хочет спать. Расстелив кровать, она улеглась на мягкую перину, испытав при этом невероятное чувство наслаждения и только тогда осознав, насколько сильно устала. Гудели ноги – еще бы – пройти столько километров почти босиком. Она натерла их, и, судя по всему, еще несколько дней ее ждали неприятные ощущения. Визит в поле за небесным фонариком явно придется отложить.

Не успела она об этом подумать, как мысли стали рассыпаться, терять нить повествования, и в конечном итоге Александра погрузилась в сон. День выдался на редкость тяжелым, и она заслужила отдых и несколько часов спокойствия.