Читать книгу Архитектура молчания - - Страница 4

Женева, ЦЕРН, 2058

Женева встретила её дождём.

Мелким, занудным, типично европейским дождём, который не собирался прекращаться и не собирался усиливаться – просто висел в воздухе серой пеленой, размывая очертания зданий. Елена стояла у окна своего номера в отеле «Мувенпик» и смотрела на озеро, спрятанное за этой пеленой. Где-то там, за водой, были Альпы. Сегодня их не было видно.

Она не спала всю ночь.

Не из-за джетлага – её тело давно привыкло перескакивать через часовые пояса. Не из-за нервов – она выступала на конференциях сотни раз. Просто не могла заснуть. Лежала в темноте, смотрела в потолок и прокручивала в голове то, что собиралась сказать.

Закрытый семинар. Двадцать приглашённых экспертов – лучшие умы в области космологии, астрофизики, физики частиц. Люди, чьи имена она знала с аспирантуры. Люди, чьё мнение определяло направление развития науки на десятилетия вперёд.

И она собиралась сказать им, что вселенная – это мозг.

Елена усмехнулась своему отражению в окне. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, седые пряди, выбившиеся из пучка. Она выглядела как человек, который вот-вот совершит величайшую ошибку в своей карьере.

Или величайшее открытие.

Третьего не дано.

ЦЕРН располагался на границе Швейцарии и Франции – огромный комплекс зданий, туннелей и ускорителей, раскинувшийся на десятки километров. Елена знала это место хорошо: здесь она провела три года постдоком, здесь впервые почувствовала себя настоящим учёным, а не студенткой, играющей во взрослых.

Такси высадило её у главного входа в половине девятого. Семинар начинался в десять, но она хотела приехать раньше – проверить оборудование, собраться с мыслями, побыть одной перед тем, как войти в клетку с львами.

Охранник на входе проверил её пропуск – временный, на три дня – и махнул рукой в сторону корпуса администрации.

– Здание 40, аудитория 4-3-001, – сказал он. – Прямо, потом налево.

Она знала дорогу. Но всё равно кивнула.

Коридоры ЦЕРНа не изменились за пятнадцать лет – те же серые стены, те же люминесцентные лампы, те же доски объявлений с приглашениями на семинары и объявлениями о потерянных вещах. Учёные, снующие туда-сюда с ноутбуками и кофейными стаканчиками. Атмосфера сосредоточенной рассеянности, свойственная всем крупным исследовательским центрам.

Аудитория 4-3-001 оказалась конференц-залом среднего размера – человек на пятьдесят, с овальным столом в центре и проектором на потолке. Сейчас она была пуста.

Елена вошла и остановилась у двери.

Через два часа здесь соберутся люди, которые могут либо поддержать её гипотезу, либо похоронить её карьеру. Скорее всего – второе. Она знала, как работает научное сообщество: новые идеи встречают в штыки, особенно если они угрожают устоявшимся парадигмам. А её идея угрожала всему.

Она подошла к столу и положила на него папку с распечатками. Резервная копия данных – на случай, если электроника откажет. Старая привычка, от которой она не могла избавиться.

– Доктор Торрес?

Голос за спиной заставил её обернуться.

В дверях стоял молодой человек – азиатской внешности, лет двадцати пяти, в мятой рубашке и джинсах. Он держал в руках ноутбук и смотрел на неё с выражением, которое она не сразу идентифицировала.

Восхищение.

– Да?

– Я… – Он запнулся, потом выпалил: – Ли Вэй. Из Шанхайского университета. Я читал вашу предварительную публикацию. Ту, на arXiv. Про аномалии в распределении тёмной материи.

Елена нахмурилась. Она выложила препринт три недели назад – без особых надежд, просто чтобы застолбить приоритет. Несколько сотен скачиваний, ни одного цитирования. Она думала, что его никто не заметил.

– И?

– И это… это потрясающе. – Ли Вэй подошёл ближе, всё ещё сжимая ноутбук. – Я имею в виду – вы же понимаете, что это означает? Если ваши данные верны…

– Мои данные верны.

– Да, да, конечно, я не сомневаюсь. – Он говорил быстро, глотая окончания слов. – Но дело не только в данных. Дело в интерпретации. Вы предполагаете, что структура тёмной материи обладает свойствами вычислительной системы. Но вы не… вы не формализовали это математически.

– Я физик, не математик.

– Именно! – Он расплылся в улыбке, как будто она сказала что-то замечательное. – Именно поэтому я здесь. Я математик. И я думаю, что могу помочь.

Елена смотрела на него – на этого молодого энтузиаста с горящими глазами, который, очевидно, не понимал, во что ввязывается.

– Помочь с чем?

– С доказательством самосогласованности. – Ли Вэй открыл ноутбук и положил его на стол. – Смотрите. Ваша гипотеза предполагает, что тёмная материя образует сеть с определёнными топологическими свойствами. Я провёл анализ – используя теорию графов и немного алгебраической топологии – и получил кое-что интересное.

На экране появились уравнения. Много уравнений. Елена наклонилась ближе, пытаясь разобрать символы.

– Это что?

– Это доказательство того, что ваша модель внутренне непротиворечива. – Ли Вэй ткнул пальцем в экран. – Видите? Если структура тёмной материи действительно обладает свойствами нейронной сети – если узлы связаны определённым образом, если информация распространяется по связям – то это автоматически влечёт за собой определённые ограничения на топологию. И эти ограничения… они совпадают с вашими наблюдениями.

Елена молчала, изучая уравнения.

Она не была специалистом в алгебраической топологии. Но она понимала достаточно, чтобы видеть: этот молодой человек не шарлатан. Его математика выглядела солидной. Возможно, даже элегантной.

– Это не доказывает, что я права, – сказала она наконец.

– Нет. – Ли Вэй кивнул. – Это доказывает, что вы можете быть правы. Что ваша гипотеза не противоречит законам физики и математики. Это… это много, доктор Торрес. Большинство радикальных гипотез умирают именно на этом этапе – потому что они внутренне противоречивы.

– А моя – нет.

– Ваша – нет.

Они смотрели друг на друга. Елена видела в его глазах то же, что чувствовала сама – смесь страха и возбуждения, ощущение края, за которым начинается неизвестность.

– Почему вы здесь? – спросила она. – На этом семинаре?

– Меня не приглашали. – Ли Вэй смутился. – Я… я приехал сам. Узнал, что вы будете выступать, и приехал. Надеялся поговорить с вами до…

– До того, как меня распнут?

Он не ответил. Но его молчание было достаточно красноречивым.

– Сколько вам лет? – спросила Елена.

– Двадцать восемь.

– И вы готовы поставить свою карьеру на сумасшедшую теорию женщины, которую вы никогда не встречали?

– Я не ставлю карьеру. – Ли Вэй покачал головой. – Я ставлю… внимание. Время. Это не одно и то же.

– Для молодого учёного – одно и то же.

– Может быть. – Он пожал плечами. – Но я прочитал ваш препринт, и я не могу перестать думать о нём. Это… это либо величайшая ошибка в истории космологии, либо величайшее открытие. И я хочу знать – что именно.

Елена молчала.

Она думала о себе в его возрасте – о той девушке, которая приехала в ЦЕРН с горящими глазами и безумными идеями. О том, как старшие коллеги смотрели на неё снисходительно, как отмахивались от её вопросов, как советовали «сначала сделать нормальную карьеру, а потом уже думать о революциях».

Она не послушала.

И вот – стояла здесь, двадцать лет спустя, готовясь совершить либо триумф, либо катастрофу.

– Как вы проникли на семинар? – спросила она.

– Сказал охране, что я ваш ассистент. – Ли Вэй виновато улыбнулся. – Они не проверили.

– Вы соврали.

– Технически – нет. Я хочу быть вашим ассистентом. Это делает моё утверждение… предиктивным, а не дескриптивным.

Елена фыркнула – впервые за много дней что-то похожее на смех.

– Садитесь, – сказала она. – И покажите мне эти уравнения ещё раз.

К десяти часам аудитория заполнилась.

Елена стояла у проектора и смотрела на лица – знакомые и незнакомые, дружелюбные и настороженные, заинтересованные и откровенно скептичные. Двадцать три человека. Больше, чем она ожидала.

Она узнала многих. Хироши Танака из Токио – специалист по тёмной энергии, трижды номинированный на Нобелевскую премию. Сара Митчелл из Кембриджа – легенда космологии, автор учебников, по которым училось целое поколение физиков. Андрей Козлов из Дубны – человек, который участвовал в открытии бозона Хиггса.

И в первом ряду – мужчина, которого она не знала.

Он был примерно её возраста – может быть, чуть старше. Высокий, подтянутый, с резкими чертами лица и внимательными серыми глазами. Он смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать – не скептицизм, не интерес, что-то среднее. Что-то вычисляющее.

На бейдже значилось: «Маркус Хольц, Европейское космическое агентство».

Елена не слышала о нём. Но что-то в его взгляде заставляло нервничать.

– Доктор Торрес? – Голос модератора, пожилого швейцарца по имени Жан-Пьер, вывел её из задумчивости. – Мы готовы начать, когда вы будете готовы.

– Я готова.

Она включила проектор. На экране появился первый слайд – простой, белый текст на чёрном фоне:

СТРУКТУРНЫЕ АНОМАЛИИ В РАСПРЕДЕЛЕНИИ ТЁМНОЙ МАТЕРИИ: НОВЫЕ ДАННЫЕ И ИХ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Елена М. Торрес-Вальдес Обсерватория Атакама

– Благодарю за возможность выступить, – начала она. – То, что я собираюсь представить, потребует от вас определённой… открытости. Я понимаю, что мои выводы могут показаться неортодоксальными. Но я прошу вас – выслушать сначала данные, а потом уже критиковать интерпретацию.

Она переключила слайд.

– За последние три года мы собрали беспрецедентный объём данных о распределении тёмной материи в локальном суперкластере. Используя комбинацию гравитационного линзирования, анализа скоростей галактик и новых методов картографирования, мы построили трёхмерную модель с разрешением, которого раньше не удавалось достичь.

На экране появилась визуализация – та самая, которую она видела тысячи раз. Нити тёмной материи, узлы, структура.

– Это стандартная картина космической паутины, – продолжила Елена. – Филаменты, соединяющие скопления галактик. Ничего неожиданного. Но когда мы провели топологический анализ…

Следующий слайд.

– …мы обнаружили аномалии.

В аудитории послышались шёпот. Елена видела, как некоторые наклонились вперёд, другие – скрестили руки на груди.

– Распределение узлов и связей в сети тёмной материи не соответствует ни одной из стандартных моделей случайных графов. Оно демонстрирует статистические характеристики, типичные для… – она сделала паузу, – …нейронных сетей.

Тишина.

Потом – голос из зала:

– Вы серьёзно?

Это был Козлов. Он смотрел на неё с выражением, которое балансировало между недоверием и раздражением.

– Абсолютно серьёзно, – ответила Елена. – Я понимаю, как это звучит. Но позвольте показать данные.

Она провела следующие сорок минут, демонстрируя графики, статистические тесты, сравнительный анализ. Она показала, как структура тёмной материи соответствует закону Ципфа – характерному для сложных систем, включая человеческий мозг. Она показала коэффициент кластеризации, длину путей, иерархическую организацию. Она показала всё, что у неё было.

И с каждым слайдом чувствовала, как атмосфера в зале становится всё более напряжённой.

– …таким образом, – закончила она, – мы имеем структуру, которая обладает всеми признаками вычислительной системы. Узлы, связи, иерархия. Но это ещё не всё.

Последний слайд.

– Мы обнаружили корреляции между изменениями плотности в разных узлах. Изменения распространяются по связям со скоростью света. Это похоже на… передачу информации.

Она выключила проектор.

– Я не утверждаю, что тёмная материя разумна. Я не утверждаю, что вселенная – это компьютер. Я утверждаю только, что наши данные демонстрируют паттерны, которые мы привыкли ассоциировать с информационными системами. И я считаю, что это заслуживает изучения.

Она замолчала.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом – как плотину прорвало.

– Это парейдолия!

Козлов вскочил с места, его лицо покраснело.

– Мы видим то, что хотим видеть! Человеческий мозг эволюционировал, чтобы находить паттерны – и он находит их везде, даже там, где их нет!

– Я провела статистические тесты, – ответила Елена, стараясь сохранять спокойствие. – Структура неслучайна с вероятностью девять сигма.

– Статистика! – Козлов махнул рукой. – Статистикой можно доказать что угодно. Сколько гипотез вы проверяли, пока не нашли эту корреляцию? Сколько раз прогоняли данные через разные тесты?

– Три основных теста. С поправкой на множественные сравнения.

– И какая у вас выборка? Сколько независимых точек данных?

– Около двенадцати тысяч узлов с достаточным разрешением.

– Двенадцать тысяч! – Козлов повернулся к аудитории, как адвокат на суде присяжных. – Двенадцать тысяч точек – и она делает выводы о природе вселенной!

– Андрей, – раздался спокойный голос. Сара Митчелл, которая до этого молчала, подняла руку. – Позволь ей ответить.

Козлов сел, всё ещё кипя от возмущения.

– Благодарю, доктор Митчелл. – Елена повернулась к ней. – Двенадцать тысяч – это много для топологического анализа такого масштаба. Но я согласна: нужно больше данных. Именно поэтому я здесь. Я прошу поддержку для расширенной программы наблюдений.

– Поддержку для чего именно? – спросил кто-то из задних рядов. – Для доказательства того, что вселенная – это мозг?

– Для проверки гипотезы, – поправила Елена. – Если я ошибаюсь – мы это выясним. Если я права…

– Если вы правы, – перебил Танака, – то все наши модели космологии придётся выбросить в мусорное ведро.

– Не все. – Елена покачала головой. – Стандартная космология описывает поведение материи. Моя гипотеза описывает её… организацию. Это не противоречие – это дополнение.

– Дополнение? – Танака усмехнулся. – Вы предполагаете, что тёмная материя выполняет вычисления. Какие вычисления? С какой целью? По каким законам?

– Я не знаю.

– Вы не знаете. – Он откинулся на спинку стула. – То есть вы приходите к нам с гипотезой, которую не можете объяснить, и просите финансирование для её проверки?

– Я прихожу к вам с данными, которые не укладываются в существующие модели. И спрашиваю – что мы будем с ними делать? Игнорировать?

Тишина.

– Могу я задать вопрос?

Голос был новым – спокойным, глубоким, с лёгким немецким акцентом. Елена повернулась.

Маркус Хольц.

Он сидел в первом ряду, скрестив руки на груди, и смотрел на неё тем же вычисляющим взглядом, что и в начале.

– Конечно.

– Вы говорите о корреляциях между узлами. О передаче информации. – Он помолчал. – Какова временна́я шкала этих корреляций?

Елена моргнула. Это был не тот вопрос, которого она ожидала. Все остальные спрашивали о статистике, о методологии, о возможных ошибках. Никто не спрашивал о времени.

– Один… «импульс», если можно так выразиться, занимает примерно сто миллионов лет.

– Сто миллионов лет, – повторил Хольц. – То есть, если вселенная действительно является вычислительной системой… она думает очень медленно.

– По нашим меркам – да.

– И сколько «тактов» прошло с момента Большого взрыва?

– Около ста тридцати.

– Сто тридцать мыслей за тринадцать миллиардов лет. – Он кивнул, словно это подтверждало какую-то его собственную теорию. – Интересно.

– Куда вы ведёте, Маркус? – спросил Танака.

– К очевидному следствию. – Хольц встал, и Елена заметила, что он двигается с уверенностью человека, привыкшего командовать. – Если гипотеза доктора Торрес верна, то человечество существует… сколько? Меньше одной тысячной такта? Наша цивилизация – меньше одной миллионной?

– Это правильный порядок величин, – подтвердила Елена.

– Тогда возникает вопрос. – Он повернулся к аудитории. – Если эта… сеть действительно разумна, если она действительно обрабатывает информацию – она не может нас заметить. Физически не может. Мы для неё – флуктуация, неотличимая от шума. Верно?

Елена молчала.

– Верно? – повторил Хольц.

– Вероятно.

– Тогда зачем нам это знать? – Он обвёл взглядом аудиторию. – Я серьёзно спрашиваю. Если мы обнаружим, что вселенная разумна, но этот разум никогда нас не заметит, никогда с нами не заговорит, никогда не ответит на наши вопросы – какая практическая ценность этого знания?

– Научное знание не обязано иметь практическую ценность, – ответила Елена.

– Не обязано. Но обычно имеет. – Хольц улыбнулся – холодно, без теплоты. – Я не критикую вашу гипотезу, доктор Торрес. Я пытаюсь понять её последствия. Если вы правы – что это меняет? Для человечества? Для нашего понимания своего места во вселенной?

– Всё, – сказала Елена.

– Всё?

– Да. – Она выпрямилась. – Если я права, это означает, что мы не одиноки. Не в том смысле, в каком мы привыкли думать – не инопланетяне на далёких планетах. Но рядом с нами – вокруг нас, сквозь нас – существует нечто… большее. Мы – часть чего-то, что мы не понимаем. Это меняет всё.

– Или ничего, – возразил Хольц. – Потому что это «большее» нас не замечает. Мы – шум в его вычислениях. Артефакт. Побочный продукт.

– Возможно.

– И вас это не беспокоит?

Елена подумала о Мигеле. О звёздах. О вопросе, который она задавала с детства.

– Меня беспокоит не знать, – сказала она. – Остальное – это философия.

Хольц кивнул – медленно, задумчиво.

– Справедливо, – сказал он и сел.

Семинар продолжался ещё час.

Вопросы становились всё более техническими, всё более придирчивыми. Елена отвечала на каждый – терпеливо, методично, не позволяя себе раздражаться. Она знала: половина этих вопросов – попытки найти ошибку, а не понять истину. Это было нормально. Это было частью игры.

Но она видела и другое.

Среди скептиков были те, кто слушал. Кто не отмахивался сразу. Кто смотрел на её данные с тем выражением, которое она знала по себе – выражением человека, который видит что-то важное и пытается понять, что именно.

Ли Вэй сидел в углу, делая заметки. Несколько раз он пытался вмешаться – объяснить свои математические выкладки – но его мягко осаживали. Он был слишком молод, слишком неизвестен. Его голос не имел веса.

Пока.

К двенадцати часам вопросы иссякли. Жан-Пьер объявил перерыв на обед. Люди начали подниматься, переговариваться, собираться в группы.

Елена стояла у проектора, чувствуя себя выжатой, как лимон.

– Доктор Торрес?

Она обернулась. Маркус Хольц стоял рядом – он подошёл незаметно, бесшумно, как человек, привыкший двигаться так, чтобы его не замечали.

– Да?

– Могу я пригласить вас на кофе? – Он кивнул в сторону двери. – Здесь есть приличное кафе в корпусе B. Я хотел бы продолжить разговор.

Елена колебалась. Она хотела побыть одна. Хотела переварить то, что произошло. Хотела…

– Хорошо, – сказала она.

Она не знала, почему согласилась. Может быть, потому что он был единственным, кто задал правильный вопрос.

Кафе в корпусе B было типичным институтским заведением – автоматы с напитками, пластиковые столики, запах кофе, который был скорее символом кофе, чем настоящим напитком. Маркус взял два эспрессо и жестом пригласил её к столику у окна.

За окном продолжался дождь.

– Вы знаете, кто я? – спросил он, садясь напротив.

– Маркус Хольц, Европейское космическое агентство. Это всё, что написано на вашем бейдже.

– Я директор отдела стратегического планирования. – Он сделал глоток кофе. – Моя работа – смотреть на горизонт. Определять, какие исследования будут важны через двадцать, тридцать, пятьдесят лет. И распределять ресурсы соответственно.

– Понимаю.

– Я не космолог. И не физик. – Он улыбнулся. – По образованию я инженер. Докторская по аэрокосмическим системам. Но я достаточно долго работаю с учёными, чтобы понимать, когда происходит что-то… необычное.

– И что вы видите?

– Я вижу учёного, который пришёл на закрытый семинар с гипотезой, которая либо безумна, либо революционна. – Он поставил чашку на стол. – И я пытаюсь понять – какой вариант более вероятен.

– И какой ваш вердикт?

– Пока никакого. – Он откинулся на спинку стула. – Расскажите мне о себе, доктор Торрес. Не о ваших данных – о вас.

Елена нахмурилась.

– Зачем?

– Потому что идеи не существуют в вакууме. Они приходят от людей. И чтобы понять идею, нужно понять человека.

Она молчала несколько секунд. Потом:

– Что вы хотите знать?

– Почему вы занялись космологией?

Вопрос был простым. Ответ – нет.

– Мой брат, – сказала она наконец. – Он умер, когда мне было двенадцать. Он любил звёзды. Верил, что там кто-то есть.

– И вы решили проверить?

– Я решила найти ответы. – Она посмотрела в окно. – Не потому что верила. Потому что не могла не искать.

Хольц кивнул.

– Вы понимаете, что ваша гипотеза – если она верна – не даёт ответа, который искал ваш брат?

– Я понимаю.

– Он верил в контакт. В диалог. В… – Хольц подбирал слова, – …в отношения. А вы предлагаете вселенную, которая не знает о нашем существовании. Которая никогда не ответит, потому что не слышит вопроса.

– Да.

– Это жестокий ответ.

– Правда часто жестока.

Хольц помолчал.

– Я потерял сына, – сказал он вдруг. – Восемь лет назад. Несчастный случай на испытаниях экспериментального оборудования. Ему было девятнадцать.

Елена не знала, что сказать.

– Мне жаль.

– Спасибо. – Он не отвёл взгляда. – Я говорю это не для того, чтобы вызвать сочувствие. Я говорю это, чтобы объяснить, почему я задаю эти вопросы. После смерти Матиаса я много думал о смысле. О том, есть ли что-то большее. О том, зачем мы здесь.

– И к чему вы пришли?

– К тому, что не знаю. – Он усмехнулся. – Но я также пришёл к тому, что некоторые ответы… опасны. Не потому что они неверны. Потому что они меняют людей.

– В какую сторону?

– В разные. Некоторых – к смирению. Других – к отчаянию. Третьих – к безумию. – Он наклонился вперёд. – Если вы правы, доктор Торрес, – если вселенная действительно является вычислительной системой, а мы – шум в её процессах – как вы думаете, как люди отреагируют?

Елена думала об этом.

Много раз.

– Я не знаю, – сказала она честно. – Но я не думаю, что это причина скрывать правду.

– Я не предлагаю скрывать. – Хольц покачал головой. – Я предлагаю подумать. Прежде чем публиковать. Прежде чем выступать на конференциях. Прежде чем… – он сделал паузу, – …открывать ящик Пандоры.

– Вы предлагаете мне молчать?

– Я предлагаю вам быть осторожной.

Елена смотрела на него – на этого человека, который потерял сына и теперь пытался контролировать то, что контролировать невозможно. Она понимала его. Она даже сочувствовала ему. Но…

– Я учёный, – сказала она. – Моя работа – искать истину. Не решать, готовы ли люди её услышать.

– Это наивно.

– Возможно. – Она допила кофе. – Но альтернатива – цензура. А цензура никогда не работает. Правда всегда выходит наружу. Вопрос только – когда и как.

Хольц молчал.

– Вы думаете, что я против вас, – сказал он наконец. – Это не так. Я… заинтересован. Ваши данные убедительны. Ваша логика безупречна. Но я также вижу последствия, которые вы, кажется, не хотите видеть.

– Какие последствия?

– Религиозные. Политические. Социальные. – Он загибал пальцы. – Если вы правы, вселенная – это не творение бога. Это сам бог. Или что-то, что можно принять за бога. Как вы думаете, как на это отреагируют церкви? Правительства? Обычные люди?

– Это не моя проблема.

– Это станет вашей проблемой. – Хольц встал. – В тот момент, когда вы опубликуете свои выводы, вы перестанете быть просто учёным. Вы станете символом. Пророком. Или шарлатаном – в зависимости от того, кто будет судить. И ваша жизнь никогда не будет прежней.

Елена тоже встала.

– Я знаю.

– И вас это не пугает?

Она думала о Мигеле. О Соль. О годах одиночества и работы. О том, что у неё почти ничего не осталось, кроме этого открытия.

– Пугает, – сказала она. – Но недостаточно, чтобы остановиться.

Хольц кивнул – медленно, словно принимая решение.

– Тогда я буду следить за вашей работой, – сказал он. – С интересом.

– Как союзник или как противник?

– Пока не знаю. – Он протянул руку. – Но я уважаю вашу смелость. Это редкое качество.

Она пожала его руку.

– Благодарю.

– И ещё одно, – добавил он, уже отходя. – Тот молодой человек, который пришёл с вами. Китаец. Он показывал вам свои вычисления?

– Да.

– Они хорошие?

– Очень.

– Тогда держите его рядом. – Хольц улыбнулся. – Вам понадобятся союзники. Особенно умные.

Он ушёл, оставив её одну в кафе.

Елена стояла у окна, глядя на дождь, и думала о том, что только что произошло.

Она не знала, друг ей Маркус Хольц или враг.

Но она знала, что он был прав.

Её жизнь никогда не будет прежней.

После обеда семинар продолжился – но уже без Елены на сцене.

Теперь обсуждали другие доклады, другие темы. Тёмная энергия. Космический микроволновой фон. Поиск гравитационных волн. Рутина большой науки, в которой её выступление было лишь эпизодом.

Но она видела, как на неё смотрят.

Шёпотом. Из-за спин. С любопытством, со скептицизмом, с чем-то похожим на жалость.

«Торрес? Та, которая думает, что вселенная – это мозг?»

«Слышал её доклад. Данные интересные, но выводы… безумные.»

«Она всегда была странной. Помнишь, как она спорила с Хокингом на той конференции в Кембридже?»

Елена игнорировала шёпот. Она сидела в задних рядах, делая заметки, притворяясь, что слушает доклады. На самом деле она думала.

О Хольце. О его словах. О том, что ждёт её впереди.

Ящик Пандоры.

Может быть, он был прав. Может быть, она открывала что-то, что лучше было бы оставить закрытым. Что-то, что изменит мир – и не обязательно к лучшему.

Но разве у неё был выбор?

Данные существовали. Структура существовала. Истина – какой бы она ни была – уже была там, в космосе, независимо от того, знал о ней кто-то или нет.

Она просто делала её видимой.

Разве это преступление?

В пять часов семинар закончился.

Люди расходились – кто-то в бар, кто-то в отель, кто-то к коллегам обсудить услышанное. Елена задержалась в аудитории, собирая свои вещи.

– Доктор Торрес?

Ли Вэй стоял в дверях, всё ещё сжимая свой ноутбук.

– Да?

– Вы были потрясающей. – Он подошёл ближе. – Серьёзно. То, как вы отвечали на вопросы, как держались… я бы не смог.

– Спасибо.

– Я хотел спросить… – Он замялся. – Что теперь? Какой следующий шаг?

Елена думала.

– Публикация, – сказала она наконец. – Полноценная статья в рецензируемом журнале. С вашими математическими выкладками – если вы согласны.

Его лицо просияло.

– Согласен? Конечно, согласен! Это… это было бы честью.

– Это будет работа. Много работы. – Она посмотрела на него серьёзно. – И риск. Вы понимаете, что если мы ошибёмся…

– Если мы ошибёмся – это будет научная ошибка. Их делали все великие учёные. – Ли Вэй пожал плечами. – Но если мы правы…

– Если мы правы – всё изменится.

– Да.

Они стояли в пустой аудитории, два учёных на пороге чего-то огромного.

– Вы верите в это? – спросила Елена. – По-настоящему верите?

Ли Вэй подумал.

– Я верю в математику, – сказал он. – Математика говорит, что ваша модель самосогласованна. Математика говорит, что данные реальны. Остальное… – он улыбнулся, – …остальное мы выясним.

– Хороший ответ.

– Я учусь у лучших.

Елена усмехнулась.

– Идёмте. – Она взяла свою папку. – Нам нужно обсудить план статьи.

Они нашли тихий угол в том же кафе, где она разговаривала с Хольцем.

Дождь за окном прекратился – но небо оставалось серым, тяжёлым, как будто готовилось к новому натиску. Елена смотрела на облака и думала о космосе, скрытом за ними. О сети тёмной материи, пульсирующей в темноте. О разуме – или чём-то похожем на разум – который существовал миллиарды лет и будет существовать ещё миллиарды после того, как человечество исчезнет.

– Доктор Торрес?

Она очнулась.

– Простите. Задумалась.

– О чём?

– О масштабах. – Она покачала головой. – Знаете, что меня больше всего пугает в моей собственной гипотезе?

– Что?

– Не то, что вселенная может быть разумной. Не то, что мы – шум в её вычислениях. А то, что это… ничего не меняет.

Ли Вэй нахмурился.

– Как это – не меняет?

– Подумайте. – Елена отхлебнула кофе. – Допустим, я права. Допустим, мы доказали, что космос – это гигантский мозг. Что тогда? Солнце продолжит светить. Планеты продолжат вращаться. Люди продолжат рождаться, жить, умирать. Ничего не изменится – потому что эта истина… она слишком далека от нас. Она не касается нашей жизни.

– Но она касается нашего понимания, – возразил Ли Вэй. – Нашего места во вселенной. Того, кто мы такие.

– И что? Кто мы такие после этого открытия? Муравьи? Бактерии? Случайные флуктуации?

– Мы – существа, которые задают вопросы. – Ли Вэй наклонился вперёд. – Вот что меня поражает в вашей гипотезе. Вселенная думает – ладно. Она нас не замечает – ладно. Но мы заметили её. Мы – шум, который обрёл сознание. Шум, который начал изучать систему, частью которой является.

– Это делает нас особенными?

– Это делает нас уникальными. – Он улыбнулся. – По крайней мере – в пределах видимой вселенной. Может быть, где-то есть другие очаги сознания. Другие планеты, где шум начал задавать вопросы. Но мы – первые, кого мы знаем.

Елена молчала.

Она думала о Мигеле – о пятилетнем мальчике, который рисовал инопланетян и спрашивал, есть ли кто-то на звёздах.

Теперь она знала ответ.

Да, есть. Но не такой, какой он представлял.

– Знаете, что сказал мне Хольц? – спросила она.

– Кто?

– Мужчина из ЕКА. Тот, который задавал вопросы о временны́х масштабах.

– Что он сказал?

Елена помолчала.

– Он сказал: «Вы либо станете Эйнштейном, либо Лысенко. Третьего не дано.»

Ли Вэй не сразу ответил.

– Он прав, – сказал он наконец.

– Я знаю.

– И вас это не останавливает?

– Нет. – Елена посмотрела в окно. – Знаете почему? Потому что Эйнштейн тоже рисковал стать Лысенко. Когда он опубликовал специальную теорию относительности – ему было двадцать шесть. Он был никем. Клерком в патентном бюро. И он предложил идею, которая переворачивала всё, что мы знали о пространстве и времени.

– И он оказался прав.

– Он оказался прав. Но он не знал этого, когда публиковал. Он рисковал – потому что не мог не рисковать. Потому что истина была важнее карьеры, важнее репутации, важнее всего.

– Вы сравниваете себя с Эйнштейном?

– Нет. – Елена усмехнулась. – Я сравниваю себя с тем клерком, который сидел в Берне сто пятьдесят лет назад и думал: «А вдруг я ошибаюсь?» Он тоже не знал. Он просто шёл вперёд.

Ли Вэй кивнул.

– Тогда – вперёд.

– Вперёд, – согласилась Елена.

За окном сквозь облака пробился луч солнца – первый за весь день. Он упал на мокрый асфальт, отразился тысячей бликов, превратил серый мир в сияющий, хрустальный, полный возможностей.

Елена смотрела на этот свет и думала о том, что ждёт впереди.

О статье, которую они напишут. О критике, которая обрушится. О спорах, скандалах, обвинениях в шарлатанстве.

И о том, что где-то там – за облаками, за атмосферой, за пределами всего, что они могли увидеть – пульсировала сеть. Думала свои медленные мысли. Существовала в масштабах, несопоставимых с человеческим временем.

Не замечая их.

Не зная об их существовании.

Но они знали о ней.

И это было начало.

Позже тем вечером

Елена стояла у окна своего номера в отеле.

Дождь вернулся – мягкий, шелестящий, убаюкивающий. Женева спала под ним, и огни города отражались в мокром стекле, создавая иллюзию бесконечности.

Она не могла уснуть.

Снова.

Телефон на тумбочке показывал полночь. Она должна была отдохнуть – завтра рано утром самолёт обратно в Чили. Но сон не шёл.

Она думала о сегодняшнем дне.

О враждебных вопросах и скептических взглядах. О Козлове, который смотрел на неё как на сумасшедшую. О Танаке, который качал головой с плохо скрываемым разочарованием.

И о Хольце.

«Вы либо станете Эйнштейном, либо Лысенко. Третьего не дано.»

Он был прав.

Её гипотеза не оставляла места для полутонов. Либо она обнаружила нечто фундаментальное о природе реальности – либо она жертва собственного воображения, учёный, который зашёл слишком далеко и потерял связь с действительностью.

Она не знала, какой вариант правильный.

Никто не знал – пока.

Елена открыла ноутбук и начала писать.

«Введение.

Космологические наблюдения последних десятилетий установили, что видимая материя составляет менее пяти процентов массы вселенной. Остальное приходится на тёмную материю (~27%) и тёмную энергию (~68%). Несмотря на интенсивные исследования, природа тёмной материи остаётся неизвестной.

В данной работе мы представляем результаты анализа пространственного распределения тёмной материи в локальном суперкластере галактик. Используя новые методы топологического анализа, мы обнаружили статистически значимые отклонения от стандартных моделей случайных графов. Эти отклонения демонстрируют характеристики, типичные для сложных информационных систем, включая нейронные сети.

Мы не утверждаем, что тёмная материя является разумной в антропоморфном смысле. Однако мы предполагаем, что её структура может обладать свойствами вычислительного субстрата – носителя информации и, возможно, информационных процессов.

Последствия этой гипотезы, если она верна, выходят далеко за пределы космологии…»

Она писала до рассвета.

За окном небо постепенно светлело. Дождь прекратился. Облака разошлись, открывая чистое небо – и где-то там, за горизонтом, уже розовели вершины Альп.

Новый день начинался.

Елена смотрела на написанный текст – первый черновик статьи, которая могла изменить всё.

Или ничего.

Она не знала, какой вариант правильный.

Но она знала одно: отступать было поздно.

Маркус Хольц сказал: «Вы либо станете Эйнштейном, либо Лысенко. Третьего не дано.»

Теперь оставалось узнать – кем именно.