Читать книгу Тени Ленинграда - - Страница 2

Маргарита.

Марго пришла домой уже глубокой ночью.

Лестница вела на её этаж сквозь запахи варёной свёклы и выстиранного белья. Дверь хлопнула, оставив уличный холод снаружи.

Она сняла пальто, уронила сумку на стул – и сразу подошла к окну.

За стеклом падал снег. Лампочки на улице горели тускло, будто стареющие актёры, играющие последний спектакль.

Она прижалась лбом к холодному стеклу.

В голове шумела музыка, аплодисменты, слова Михаила.

«Я могу всё устроить. Контракт. Переезд…»

А перед глазами вдруг встал его силуэт – отца.

Высокий, в костюмах с широкими лацканами, пахнущий одеколоном и чужими женщинами.

Он тоже всё мог.

Когда Марго была девочкой, она часто слышала, как мать плачет в ванной.

– Папа сказал, что у нас всё будет, если ты не будешь его позорить, – однажды бросила она матери.

И мать лишь горько рассмеялась и вытерла лицо полотенцем.

Отец исчез так же внезапно, как однажды появился.

Но его жестокая категоричность осталась в крови Марго.

Ни один мужчина не будет решать за неё, кем ей быть.

Марго выдохнула, отстранилась от стекла.

Сняла пучок – волосы рассыпались по плечам тяжёлой волной.

На верхней полке шкафа стояла старая шкатулка. Она достала её, щёлкнула замочком.

Внутри – мамина брошь, вырезки из театральных газет, пара фото. И маленькая карточка отца – чёрно-белая, с резким взглядом.

Она посмотрела на него, медленно убрала снимок обратно.

– Никогда больше, – сказала она шёпотом.

И снова повернулась к окну.

А на улице продолжал падать снег, укутывая Ленинград в белое молчание.

Утро началось с запаха мыльной воды.

Марго натянула старую футболку и чёрные трикотажные брюки – свои «рабочие доспехи» для уборки. Волосы собрала в высокий хвост, так что родинка над губой казалась ещё ярче.

Радио на кухне трещало голосами дикторов:

– …в Ленинграде снегопад. Температура минус шесть.

Марго мыла окна, отодвигала шкафы, протирала пыль под радиолой. Всё, лишь бы не думать о Михаиле.

Когда звякнул телефон, она даже вздрогнула.

– Алло? – вздохнула она, прижимая трубку плечом, продолжая выжимать тряпку.

В ответ – тишина.

Марго нахмурилась.

– Алло? Кто это?

За окном шёл снег, медленно опускаясь на карнизы.

Из трубки доносилось только ровное дыхание.

Марго почувствовала, как холодок пробежал по спине.

– Михаил, это ты?

Молчание стало почти ощутимым.

Она выпрямилась, отставила ведро, вытерла руки о тряпку.

– Я не игрушка. Если тебе есть что сказать – скажи.

Дыхание стало чуть глубже.

Марго зажмурила глаза.

– Я не твоя собственность.

И тогда, наконец, тихо, почти невесомо прозвучал его голос:

– Я знаю.

И сразу же – короткие гудки.

Марго опустила трубку.

Пена в ведре с водой осела, вода помутнела.

Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как сердце стучит так, будто снова на сцене.

За окном всё так же шёл снег, накрывая Ленинград пушистым молчанием.

Театр жил своей утренней жизнью: хлопали двери гримёрок, пахло пудрой, лаком и старым деревом декораций.

Марго вошла в коридор и сразу почувствовала, что воздух изменился.

К ней обернулись две артистки хора – обе с одинаковыми пучками и усталыми глазами.

– О, звезда пришла, – проговорила одна, скривив губы.

Марго сделала вид, что не слышит.

Но словно крошки стекла, до её слуха долетали обрывки разговоров:

– …говорят, его люди её возят на машине с занавешенными стёклами…

– …не зря он под сценой маячил позавчера…

– …и теперь, значит, Маргарита Павловна будет петь главные партии? За чьи-то деньги, да?

Марго застыла.

За её спиной хлопнула дверь.

– Все по местам! – крикнул помощник режиссёра.

Она пошла к сцене, не оборачиваясь.

Но, проходя мимо группы молодых актёров, услышала мужской голос:

– Ну, у некоторых хорошие покровители…

И смех.

Марго резко развернулась.

– Ты что сказал? – голос её был тихим, но в нём сквозил лёд.

Парень отступил на шаг.

– Н-ничего… просто шутка.

– Не смей больше в мою сторону рот открывать, если не хочешь выйти со сцены в массовке до конца жизни.

Вокруг стало тихо.

Она двинулась дальше.

Вдруг её окликнула Галина Ивановна, заведующая труппой:

– Маргарита Павловна, зайдите ко мне после репетиции. Поговорить нужно…

Марго кивнула, но внутри всё сжалось.

Вышла на сцену. Свет ударил в глаза.

И снова запела.

Но теперь каждое слово давалось так, будто пела она против целого мира.

Кабинет Галины Ивановны был небольшой. Стены увешаны чёрно-белыми фотографиями артистов в париках, костюмах и шляпах.

На столе стояла хрустальная ваза с карамельками, обёртки поблёскивали золотом.

Марго вошла и застыла у двери.

– Садись, Маргарита Павловна, – сказала Галина Ивановна, не поднимая глаз от бумаг.

Марго опустилась на край стула.

В кабинете пахло бумагой, пудрой и чуть-чуть лавандой.

Галина Ивановна наконец подняла голову.

– Ты у нас девочка способная. И красивая. – Она прищурилась. – А красоте и способностям, сама понимаешь, часто приписывают… всякое.

Марго молчала.

– Театр – это не только сцена. Это ещё коллектив, атмосфера, слухи.

Марго сжала руки.

– Вы о чём?

– О том, что за кулисами ходят разговоры. Про машины, про цветы, про… мужчин, которые могут устроить контракты за границей. – Голос Галины Ивановны стал тише. – У нас всё записывают, понимаешь? В городе не скроешь ничего.

Марго резко вздохнула.

– Это моя личная жизнь.

– Личная жизнь у артистки – это иллюзия. – Галина Ивановна стукнула карандашом по столу. – Особенно если артистка – лицо труппы.

Марго смотрела ей в глаза.

– У меня нет романа. Никто меня никуда не устраивает. Я сама пробиваю себе дорогу.

– Дорогая моя, я тебе верю. Но слухи – это как грязь. Даже если ты чиста, они всё равно прилипнут.

Марго отвела взгляд.

– Что вы хотите, чтобы я сделала?

Галина Ивановна медленно сказала:

– Если это просто ухаживания – прекрати их. И будь осторожна, с кем тебя видят. Особенно в компании таких людей.

Марго молчала.

– Иначе придётся снимать тебя с некоторых партий. Чтобы не ставить театр в неловкое положение.

Марго резко встала.

– Я никому ничего не должна. И не позволю, чтобы меня шантажировали сплетнями.

– Ты никому ничего не должна. Но театр тебе должен? – тихо спросила Галина Ивановна.

На секунду повисла тишина.

– Подумай, Маргарита Павловна, – устало сказала Галина Ивановна. – Подумай хорошо.

Марго вышла, хлопнув дверью.

Коридор показался ей вдруг гораздо уже и темнее.

А в сердце уже шумела злость – и страх.

День клонился к вечеру. Ленинград заворачивался в синий сумрак, и окна домов вспыхивали редкими огнями.

Марго шла домой с поникшей спиной, прижав к груди сумку.

Внутри всё гудело: разговор с Галиной Ивановной, ядовитые шепотки в коридорах, молчание Михаила, которое почему-то звенело громче любых слов.

Дома она сразу сорвала пальто, включила свет и бросила сумку на стул.

Из неё выпала маленькая визитка.

Тёмно-серая, без имени. Только номер телефона.

Она смотрела на неё минуту.

А потом, почти дрожащими пальцами, набрала номер.

Один гудок. Второй.

– Да, – отозвался он.

Голос Михаила был хриплый, спокойный.

И Марго сразу сорвалась:

– Ты должен… должен оставить меня в покое!

Молчание.

– Ты не понимаешь, что ты делаешь? Меня выталкивают из театра! Все считают, что я с тобой ради выгоды, что…

Она задыхалась.

– Я десять лет шла к этому! Учёба, репетиции, кровоточащие ноги от пуантов, скандалы с мамой – всё, чтобы здесь стоять!

Михаил молчал.

– А ты… ты просто появляешься. Со своими цветами, с предложениями. Ты не имеешь права.

Голос сорвался.

– Не подходи ко мне больше, Михаил. Не звони. Не пиши.

Она чувствовала, как в груди поднимается что-то тяжёлое, сдавливает горло.

– Если ты действительно… хоть что-то… хоть чуть-чуть… – она не закончила.

Он всё ещё молчал.

– Тогда оставь меня.

Она бросила трубку.

Сердце колотилось, как у пойманной птицы.

Марго медленно осела на пол, прямо в коридоре, прижавшись спиной к стене.

И вдруг из груди вырвался всхлип. Потом второй.

Она закрыла лицо руками.

Всё внутри клокотало: боль, страх, бессилие – и какая-то безумная, отчаянная привязанность.

– Господи… – прошептала она. – Зачем ты вообще появился в моей жизни?

Михаил.

Телефонная трубка висела в руке Михаила .

Гудки стучали в ухо, как удары сердца.

Он медленно положил трубку, долго смотрел на неё, будто собирался раздавить пальцами.

– Оставь меня. – Голос Марго всё ещё звенел у него в висках.

Он резко встал, отодвинув кресло так, что оно скрипнуло.

– Нина! – рявкнул он.

В приоткрытую дверь просунулась Нина, его секретарша. Невысокая, рыжеволосая, в аккуратном сером костюме. Глаза тревожно забегали.

– Да, Миша?

– Найди мне всё про Большой театр. Всё. Кто там чем дышит. Кто там главный. У кого какие долги. Кто с кем спит. Кто пьёт. Всё хочу знать.

Нина сглотнула.

– Хорошо… Только…

– Никаких «только». К утру.

Он отвернулся, уставившись в окно, где медленно падал снег.

Нина исчезла так тихо, будто её и не было.

Михаил провёл рукой по лицу.

В груди жгло. Он чувствовал, что теряет контроль.

– Оставь меня… – пробормотал он, скалясь. – Да кто ты такая, чтоб говорить мне, что мне делать?

Рука потянулась к маленькой бронзовой фигурке льва, что стояла на краю стола.

В одну секунду он швырнул её в стену.

Фигурка ударилась о панель, металлом звякнула об пол и раскололась.

Михаил медленно опустился обратно в кресло.

Закрыл глаза.

Но даже во тьме под веками он видел её лицо.

Гордая. Упрямая. Невыносимо красивая.

И знал – он всё равно не отступит.

Утро было серым и мутным, как вода в фонтане, в который бросили камень.

Михаил сидел в кресле с чашкой крепкого кофе. Его взгляд был ледяным, лицо – каменное.

Вошла Нина. Без стука. Он всегда разрешал ей.

В руках у неё была тонкая папка с бумагами. Она положила её на стол сдержанным жестом.

– Всё, как просили, Миша. По каждой фамилии.

Михаил молча открыл папку.

Страницы шуршали.

– Худрук театра, Ковалевский. Любит брать «доплаты» за ввод артистов в спектакли. Есть показания пары бывших танцовщиц. Жена – нервная. Боится скандалов.

Михаил хмыкнул.

– Главная партнёрша Маргариты, Полина Струкова. Стареет, злится, уговаривает режиссёра поменять распределение.

– Хорошо, – коротко бросил он.

– Репетиции идут тяжело. Сорвались сроки премьеры. В комитете культуры уже обсуждают, что, мол, театр теряет дисциплину.

Нина на мгновение замолчала, глядя на него.

– И ещё.

Он поднял взгляд.

– Что?

– У Маргариты нет влиятельной крыши. Ни спонсора, ни связей в министерстве. Она… действительно сама.

Михаил сжал зубы.

– Но ты нашла, за что можно их прижать?

– Нашла, – с лёгкой грустью кивнула она. – Пару рычагов – и театр станет шёлковым.

Он откинулся в кресле, медленно провёл пальцами по виску.

– Пусть пока живут.

Нина наклонилась к нему чуть ближе.

– Ты ведь понимаешь, что если вмешаешься, она узнает. И это не помощь, а контроль.

Михаил посмотрел на неё с холодной усмешкой.

– Пусть думает, что хочет. Главное – чтобы её не сломали раньше, чем я её спасу.

Он закрыл папку.

– А теперь свяжись с Ковалевским. Анонимно. Напомни ему, что у него хрупкая карьера и очень шумная жена.

Гримёрка Полины Струковой была больше, чем у остальных. Ещё с тех пор, когда она блистала на афишах и открывала сезон одна.

Сейчас на её столике – пудра, сигареты в фарфоровой пепельнице, пустой стакан чая и вырезка из старой программы, где её фамилия была напечатана крупным шрифтом.

Полина стояла у зеркала, размазывая помаду по губам.

– Двадцать пять. Зелёные глаза. Щёчки. Улыбочка. А голос… – она хмыкнула, – …такой же, как у сотен провинциалок.

В дверь постучали.

– Что?

– Полина Аркадьевна, вас Ковалевский ждёт у себя, – просунулась ассистентка.

– Пусть подождёт.

Девушка исчезла.

Полина подошла к стулу, села и достала сигарету. Закурила.

– Все вы тут думаете, что молодость – это пропуск в вечность… – прошептала она в зеркало. – А я вас всех переживу.

Она взяла записную книжку и пролистала её. Несколько имён, телефонов.

– Ты думаешь, что с этой спиной и с этими ногами будешь в Большом до сорока? Ха.

Она открыла одну из последних страниц, где была пометка:

“Г. Ивановна – связи в худсовете”

Ниже – ещё:

“Журналистка В. – за плату возьмёт слух”

Полина закурила вторую.

– Ну что, Маргарита Павловна… сыграем?

Она усмехнулась.

– На этой сцене не выживает та, кто хорошо поёт. Выживает та, кто дольше держит яд на языке.

Пламя спичек осветило в зеркале её глаза.

Они были пустыми и злыми.

Кабинет Ковалевского пах сигарами, чернилами и каким-то дешёвым одеколоном.

На стене висели огромные фотографии спектаклей, где Ковалевский значился режиссёром.

Он сидел за столом, раскладывая какие-то листки.

Полина вошла, притворно стукнув.

– Аркадьевна… – Ковалевский поднял глаза, и по его лицу скользнула еле заметная улыбка. – Какими судьбами?

– Прошла мимо, решила… зайти.

Она закрыла за собой дверь.

– Занят? – спросила она, подходя к столу так близко, что коснулась пальцами его плеча.

– Для тебя всегда есть время, – хрипло сказал он, покосившись на дверь.

Полина села на край стола, чуть приподняв юбку, чтобы открыть колено.

– Ты сегодня нервный, Саша. – Она провела пальцем по его галстуку. – Маргарита опять не нравится тебе?

– Она… слишком самоуверенна. – Он вздохнул. – Эти молоденькие думают, что весь мир крутится вокруг их таланта.

Полина наклонилась к нему.

– Саша… – она улыбнулась одними уголками губ. – Может, хватит делать вид, что ты сам не хочешь избавиться от неё?

Он нахмурился.

– У неё публика. Голос.

– У неё нет преданности, Саша. Она не слушается. А публика быстро забудет, если ей правильно объяснить.

Он медленно провёл рукой по её бедру.

– И ты предлагаешь?

– Я предлагаю вернуть мне партию. Ту, что ты пообещал мне ещё год назад.

Он вздохнул.

– Это не так просто…

Полина резко наклонилась к нему и прошептала:

– Я помню, как ты просил меня остаться тогда ночью. И я осталась. Мне кажется, я тоже что-то заслужила.

Его лицо стало каменным.

Она медленно встала, поправила юбку.

– Подумай. И реши. Пока это всё тихо.

Она коснулась его щеки, почти ласково.

– В театре слухи разлетаются быстро. Особенно о том, кто с кем проводит ночи.

Полина пошла к двери, на ходу надевая пальто.

– А если ты выгонишь её со сцены, публика быстро привыкнет к новой приме. Публика… любви не хранит.

И хлопнула дверью, оставив Ковалевского одного.

Он провёл рукой по лицу, выдохнул и ударил кулаком по столу.

Ковалевский долго стоял у окна, глядя, как по стеклу ползут дождевые капли.

Он потёр переносицу.

– Дурочка ты, Полина… – пробормотал он вполголоса. – Думаешь, если однажды открыла мне дверь ночью, тебе всё теперь должно принадлежать?

Он сел за стол. Открыл блокнот. На странице значились две фамилии:

Романова М. П. – голос, публика, яркость.

Струкова П. А. – опыт, преданность, но пошла вниз.

Он медленно чертил карандашом линии между этими именами.

– Маргарита… – выдохнул он. – Хороша, чёрт возьми… Но слишком вольная. А театр – это строй, дисциплина…

Его пальцы нащупали ручку стола. Он выдвинул ящик и вытащил оттуда маленький конверт с деньгами.

– Всё стоит денег, – пробормотал он. – Или… чего-то другого.

Он вспомнил взгляд Полины – холодный, цепкий.

И губы Марго – дрожащие, когда она поёт в верхах так, что зал перестаёт дышать.

– Проклятье… – выдохнул он. – Если её уберут… публика взбунтуется. Но если останется – я потеряю театр.

Он опустил голову на ладони.

– Господи… Зачем я только полез в эти постели и в эти деньги?

В дверь снова тихо постучали.

– Саша? – послышался голос Галиной Ивановны. – Ты там?

Он быстро выпрямился, смахнув со стола бумажки.

– Входи, – сказал он хрипло.

Его лицо уже снова было маской спокойного режиссёра.