Читать книгу Право сдаться. 7 эссе о реальной свободе выбора - - Страница 5

Я буду продолжать.

Сэмюэль Беккет

«Безымянный»

I

«Начиная с определенной точки, возврат уже невозможен. Этой точки надо достичь»[6]. Это один из афоризмов Кафки, написанных в Цюрау во время войны (между 1917 и 1918 годом), сразу после того, как ему диагностировали туберкулез, от которого он скончается. «Начиная с определенной точки, возврат уже невозможен. Этой точки надо достичь». Почему? Потому что всегда есть искушение сдаться? Или, быть может, здесь намек на то, что всегда есть искушение повернуть вспять: скажем, вернуться в прошлое, в то место, откуда начал, возвратиться по собственным следам; или просто вернуться к тому времени, когда можно было сделать выбор в пользу того, чтобы сдаться, или снова получить возможность выбора, но на этот раз выбрать то, что действительно нравится. Как будто прогресс, достижения и приверженность зависят от того, сможем ли мы достичь той точки, после которой повернуть вспять уже нельзя. Подразумевается, что в этой точке мы наконец приняли решение. Кризис выбора позади; мы больше не ищем отговорок и оправданий; мы перестали обращать внимание на альтернативы, нам больше не нужны отсрочки. Теперь мы знаем, чего хотим; мы перестали быть теми запутавшимися, противоречивыми существами, которыми были прежде. Сомнения наконец-то отринуты. В каком-то смысле мы теперь свободны. Точка, после которой повернуть вспять невозможно, разумеется, предполагает, что до этого мы уже поворачивали вспять или хотя бы желали это сделать. Словно наше желание повернуть назад – это то, с чем нам всегда приходится бороться как с искушением или попросту выбором. Словно нами, ко всему прочему, движет желание незаконченных действий, стремление к удовольствию от нерешительности, неопределенности и откладывания, желание сдаться. В другом афоризме Кафка пишет: «У него такое чувство, что он заграждает себе путь тем, что он жив»[7].

Очевидно, что Кафка призывает нас задуматься о том, как мы относимся к возможности, к варианту сдаться или же как мы относимся к обращению вспять или к попыткам преградить самим себе путь, что иногда приводит к отречению. И о том, какую роль в нашей жизни играет идея отречения как постоянный соблазн и навязчивый страх. Отречение, из-за которого мы остаемся в стороне от того, чего на самом деле хотели или думали, что хотели. Отречение, связанное с чувством невозможности или с чувством упущенных возможностей, ощущением, что нечто подходит к своему концу. Потребность снять с себя груз ответственности. Исключить самих себя из того проекта, который мы считали своим, быть может, из-за отсутствия средств, знаний, смелости или удачливости. Как заметил Джонатан Лир, «храброму человеку свойственно стремиться к тому, что постыдно и что внушает страх»[8]. Обыкновенно мы склонны понимать отказ как недостаток храбрости, как предосудительное предпочтение того, что является постыдным и страшным. Иными словами, мы склонны ценить и даже идеализировать идею того, что человек не сворачивает на полпути, доводит дела до конца, а не бросает их. В отличие от доведения начатого до конца отречение приходится оправдывать: обычно мы не гордимся собой, если бросили начатое; так мы не достигаем той версии себя, которая для нас предпочтительна, если, конечно, это не признак окончательного и решительного реализма, того, что мы называем «рассчитывать свои силы». Другими словами, отказ, как правило, считается скорее провалом, чем успехом в чем-то другом. Стоит задуматься, перед кем, как нам кажется, мы оправдываем себя, когда сдаемся или когда мы, наоборот, решительно отказываемся опускать руки.

Конечно, поворачивать вспять и отрекаться не всегда одно и то же: вернуться назад, когда читаешь книгу, – совсем не то же, что отложить ее. Повернуть назад во время прогулки – не то же, что отказаться от прогулки. Когда мы хотим перевести часы назад, мы не отказываемся от времени. Словом, повернуть назад может означать попытку пересмотреть что-то; отречься – значит вообще бросить (и, если мы на самом деле от чего-то отрекаемся, пути назад уже нет). И то, и другое в каком-то смысле разворот, который выражает сомнение в успехе и желании или по крайней мере сомнение в выбранном направлении и цели. Поэтому, по сути, Кафка предупреждает нас о тревоге, связанной с намерением саботировать наши же намерения, поставить под сомнение наши желания или способность их выполнить. Искушение сдаться может иногда отличаться от искушения повернуть вспять, но всякое искушение сообщает что-то об отказе, который всегда есть особый случай перемены мнения, пересмотра изначальных намерений, переосмысления, разрушения чего-либо. Принимая во внимание стоящие перед нами задачи, я бы хотел прочитать афоризм Кафки так: «Начиная с определенной точки, отречение уже невозможно. Этой точки надо достичь» – и добавить к этому, что наше отношение к отречению влияет на нашу жизнь не меньше, чем, скажем, отношение к помощи со стороны, а кроме того, выдвинуть предположение, что может существовать тирания свершения, доведения дел до конца, из-за которой мы слишком сужаем собственное мышление. Наше отношение к отказу и к тому, чтобы принимать помощь от других, ставит нас лицом к лицу с тем, что именно мы склонны считать своей зависимостью; зависимостью от того, что нам нужно и что нам нужно сделать, а также от того, чего нам делать не нужно или что мы не можем сделать. Когда мы отрекаемся или ослабляем свою зависимость от Я-идеала[9] – то есть наших фантазий о том, какими людьми мы должны быть, – тогда и наша зависимость, с одной стороны, и природа и функция нашего Я-идеала, с другой, оказываются разоблачены. Если предпочтительная версия нас самих не служит нам источником вдохновения, тогда она представляет собой тиранию (посредством которой мы унижаем самих себя). Наша история отречения – то есть наша установка по отношению к нему, одержимость им или, напротив, нежелание признавать его значение – может оказаться ключом к тому, что в действительности следует называть нашей историей, а не нашей самостью. Это ключ к тем убеждениям и предложениям, вокруг которых мы организовали самих себя. Если отречение – это катастрофа, которую следует предотвратить, тогда что же в самом деле такое отречение, как мы его себе воображаем? Тогда, если мы не будем придавать слишком большое значение отречению, мы видим, что для нас на самом деле ценно. Мы создаем себе из этого целый мир.

Герои и героини – это люди, которые не отказываются; порой они могут повернуть вспять, однако в конечном счете они упорствуют. И как мы увидим, трагические герои дают нам катастрофический пример неумения отречься. В этом смысле трагедия приглашает нас осуществить переоценку некоторых разновидностей отречения. Герои Кафки часто невероятно упрямы: они крайне редко сдаются, несмотря на многочисленные побуждения (суть героизма состоит именно в том, что герой сопротивляется желанию сдаться или, быть может, страдает фобией отречения). Арест без явных на то оснований, превращение в жука – эти события, как можно было бы подумать, должны повлечь за собой непреодолимое желание сдаться. Но в героях Кафки удивляет то, насколько спокойно они переносят безнадежность и беспомощность своего положения. «О да, сколько угодно, бесконечно много надежды, но только не для нас»[10]. Надежда существует, но она не для нас, а потому и дразнит. Вполне логично задать вопрос: в каком же смысле она существует? Какое отношение она имеет к нам? Мы могли бы ответить так: она – это то, чего мы хотим и что ускользает от нас: она существует только как предмет нашего желания, что может служить, а может и не служить убедительным основанием отречься от нее. Поэтому отречься от надежды означало бы просто отречься от желания надежды, ведь отречение точно так же всегда есть отречение от того, чтобы хотеть что-то или кого-то, хотеть быть кем-то. Желание – это то в отречении, от чего всегда приходится отрекаться. «Есть цель, но нет пути; то, что мы называли путем, – это промедление»[11], – пишет Кафка в другом афоризме. Мы не можем отказаться от желания достичь цели. Сомнения – это неотъемлемая часть желания, момент, когда мы снова помышляем о том, чтобы сдаться. Мы, кажется, не можем отречься от Я-идеала, от того, чтобы стремиться стать теми людьми, которыми нам хотелось бы быть, достичь тех мест, где нам хотелось бы побывать; мы не способны отказаться от мысли, что всегда есть какая-то недостигнутая самость. Есть что-то, что нам нужно или кажется, что нужно (надежда, цель, упорство, удовлетворенность достигнутым), но поскольку мы не можем перестать этого желать, нам приходится по-новому описывать процесс самого желания, то, как именно мы желаем (если надежда есть, но не для нас, нам нужно надеяться иначе; если есть цель, но пути к ней нет, нам нужно выработать иное отношение ко всем целям). Голодарь до конца не отрекается от голодовки, даже несмотря на то, что она выходит из моды и перестает быть популярным зрелищем; но для того, чтобы никогда не прекращать голодовку, ему следует избежать голодной смерти; быть голодарем означает никогда не достигать точки полнейшего истощения, точно так же как в садомазохистских отношениях садист должен непременно сохранить мазохисту жизнь, потому что он хочет продолжать его пытать. Путешествовать с надеждой лучше, чем достичь пункта назначения, но, как оказывается, может получиться и так, что вам придется совершить путешествие без всякой надежды и при этом никуда не приехать. Совершенно точно, что у вас никогда не получится прибыть именно туда, куда вы задумали.

6

Кафка Ф. Рассказы 1917–1924. Афоризмы / пер. С. Апта. – М.: АСТ, 2001.

7

Кафка Ф. Рассказы 1917–1924. Афоризмы / пер. С. Апта. – М.: АСТ, 2001.

8

Lear J. Radical Hope: Ethics in the Face of Cultural Devastation. Cambridge, 2006.

9

Я-идеал (нем. Ichideal) – термин из психоанализа Фрейда; идеальный внутренний образ себя. – Прим. ред.

10

Беньямин В. Кафка / пер. М. Рудницкого. – М.: Ад Маргинем, 2000.

11

Кафка Ф. Рассказы 1917–1924. Афоризмы / пер. С. Апта. – М.: АСТ, 2001.