Читать книгу Кристаллическое небо - - Страница 2

Главный зал дворца погружён в тяжёлую, почти вязкую тишину. Пламя свечей дрожало и сжималось узкими золотыми всплесками, едва освещая лица собравшихся. Придворные стояли плотной массой, но никто не смел говорить громко. В Империи умели скорбеть так, чтобы скорбь выглядела достойно – и правило это соблюдали ревностно.

Никому не сказали правды.

Никто не узнал, что именно стало причиной гибели Императрицы.

Официальное слово, запечатлённое на тёмно-синем шёлке траурных свитков, гласило:

«Трагический несчастный случай».

Каэлон стоял у дальней колонны, словно пытаясь слиться с камнем. Он ещё ни разу не видел главный зал таким мрачным – хотя, возможно, мрачнее стал не зал, а он сам. Всё вокруг казалось искажённым, как будто стены хранили тот же надлом, что и воздух в том саду.

Он украдкой взглянул на отца.

Император был неподвижен, статен, собран – словно вырезан из камня, каким Каэлон знал его всю жизнь. Но под этой неподвижностью зияла глубокая трещина. Она отражалась в его глазах – слишком тёмных, слишком застывших. Отца всегда считали символом стойкости. Железного. Несгибаемого. Непоколебимого.

Сегодня он был всё так же прям, всё так же горд и внешне спокоен…

Но внутри его что-то рухнуло.

Каэлон это видел.

В центре зала возвышался небольшой подиум, устланный серебристо-белыми цветами. На нём – богато украшенный гроб: тёмное дерево, тончайшие золотые вензеля, между которыми придворные мастера вплели живые лепестки. Гроб был закрыт – так требовал ритуал. Но даже если бы ритуала не было… показывать было нечего. Ничего, кроме пустоты и … памяти.

Вереница людей – министры, лорды, придворные дамы, послы соседних земель – медленно тянулась к подиуму. Каждый подходил, склонял голову, произносил заученное слово, изображал скорбь. Иногда слишком показную.

Каэлон смотрел на них с растущей горечью.

Лицемеры.

Мерзкие, пустые люди.

Полгода назад эти же придворные шептались о том, как устали от «строгих правил Императрицы». А теперь – плачут. Или делают вид, что плачут.

Он отвернулся. Дышать стало трудно.

Каэлон выскользнул в боковой проход и вышел во внутренний двор. Там, под тенью высоких деревьев, собрались дети аристократов. Взрослые не хотели брать их в зал – слишком много скорби для юных, слишком много политических баталий, сегодня накрытых тонкой газовой тканью.

Некоторые дети сидели тихо, с хмурыми лицами скопированных с взрослых. Но несколько всё же сдерживали смех и толкались – как будто мир не рухнул. Как будто ничего не произошло.

Он заметил двоих, которых искал: девочку и мальчика – детей Министров. Близких по духу, почти друзей. Он подошёл. Девочка тут же подняла взгляд.

– Каэлон… ты в порядке? – тихо спросила она.

Она была на пару лет старше, в спокойных, строгих одеждах, волосы собраны в идеальную косу с ровным геометрическим срезом. Эта коса всегда выделяла её – символ точности, будто бы отражение характера.

Каэлон лишь слегка кивнул. Губы не захотели слушаться.

– Говорят, – начал мальчик заговорщицким полушёпотом, – что это был не несчастный случай, а какой-то новый страшный разрыв. И вообще… разрывы стали видеть чаще. Моя бабушка недавно в такой попала и потеряла слух!

Девочка без промедления огрела его по затылку.

Мальчик ойкнул, схватившись за голову:

– Эй! За что?!

– За глупости, – процедила она. – Твоя бабушка слабела на слух уже давно. А разрывы… перестань пугать людей. Лучше бы поддержал Каэлона, а не болтал всякую…

Он с надутым видом убрал руки за спину и шаркнул ногой.

Каэлон тихо хмыкнул – впервые за день. Но улыбка так и не появилась.

Эти двое… они были единственными, с кем он мог быть собой. Даже сейчас, когда всё внутри у него было сорвано, как натянутая слишком сильно, лопнувшая струна.

Девочка посмотрела на него пристально, внимательнее, чем многие взрослые.

– Если хочешь уйти – мы можем с тобой, – сказала она едва слышно. – Или просто посидим рядом. Тебе не обязательно быть там, среди них.

Каэлон опустил взгляд. Из груди поднялось что-то тяжёлое, похожее на сломанный вдох.

Он кивнул – и впервые за весь день это был не формальный жест.

Она поняла. И не стала говорить больше.

Внутренний двор погрузился в мягкую тишину.

Там, где взрослые строили видимость скорби, дети невольно давали настоящую.

Рядом.

Тихо.

Просто присутствуя.

И в этот момент Каэлон впервые почувствовал – мир стал другим. Детство кончилось.

***

Через несколько часов траурная процессия медленно выползла из ворот главного зала и потянулась вниз по широкой торжественной лестнице – той самой, по которой в обычные дни поднимались послы, министры и победоносные генералы. Сегодня же ступени были усыпаны серыми и белыми лепестками, будто сама Империя рассыпала по камню свои невысказанные молитвы.

У подножия лестницы, вдоль дорожки, уже стояли люди – много, больше, чем Каэлон ожидал. И чем дальше двигалась процессия, тем гуще становились ряды. По всей Империи объявили траур, но простая жизнь не могла остановиться, молва не замолкала ни на минуту. Стоило людям увидеть траурное шествие, как руки сами опускались, работа замирала, и они становились вдоль дороги, складывая ладони или наклоняя головы.

Некоторые действительно скорбели.

Каэлон видел порозовевшие от слёз веки, раздутые носы, тёмные круги под глазами – искренние, простые, тяжёлые.

Их скорби он верил.

Она была тихой, не показной – как снег на полях: холодная, но чистая.

Он шёл рядом с отцом, чувствуя тяжесть гроба за спиной и тяжесть тишины впереди. Император двигался уверенно – так, как велели правила, так, как от него ждали. Но Каэлон видел, как натянута прямая линия его плеч, как хрупко держится его дыхание.

Он слушал.

Хоть и не хотел.

Шёпот тянулся вслед за процессией, как дурное эхо.

– Говорят, это не несчастный случай… – послышалось из толпы слева. Тон был конспирологически-сдавленный. – У моего знакомого в страже есть друг. Он говорит – такого самого по себе не бывает. Либо убийца, либо… разрыв. Новый. Страшный.

Каэлон машинально сжал пальцы. Отец не отреагировал. Он умел пропускать через себя человеческую болтовню, как ветер проходит через лучи птичьего пера.

– Ой, а детки… – причитала женщина в синем шерстяном платке. – Совсем без матери остались. Наследнику-то двенадцать, всю молодость без матушки проведёт. А младшему…

Каэлон услышал её, хоть она стояла далеко, в пятом ряду.

Слова разрезали его бледным холодом.

– А я вот думаю… – донёсся новый шепот, раздражённый. – Кто теперь выберет ему невесту? Без императрицы-то нельзя! Жена наследника должна быть достойной! Вдруг теперь какую попало возьмут?

Отец на секунду замедлил шаг, но лишь на долю дыхания.

Каэлон почувствовал это движение как удар.

Процессия двигалась дальше – к городским воротам. Дорога петляла между домами, вдоль торговых лавок, мимо ям с водой, отражающих тусклый день.

– Нелёгкая нас ждёт жизнь… – вздохнула пожилая женщина, стоявшая с внучкой у дороги.

– Бабушка, у нас и сейчас нелёгкая, – шепнула девочка, показывая ей разорванный рукав.

– Рукав зашьёшь, – отрезала старуха. – А если разрыв придёт… да кто нас теперь защитит? Если уж Императрицу не уберегли… то нас и подавно никто спасать не станет.

Несколько человек рядом обернулись, сжали губы.

Страх, как всегда, был заразнее скорби.

Процессия миновала ворота, двинулась по мощёной дороге вдоль северной стены, где утренняя дымка так и не рассеялась до конца. Там, в глубине, на возвышении среди кипарисов располагался склеп династии Калиэстра – родовой покой, куда уже столетия приносили тех, чья кровь держала Империю.

Над входом горел одинокий фонарь. Его свет почти не шелохнулся, когда процессия приблизилась.

Гроб внесли внутрь.

Установили.

Склеп наполнился коротким гулким эхом шагов и чужих молитв.

Ритуал завершился, как завершались все ритуалы: правильно, торжественно, хладно.

Люди начали расходиться – кто сразу, кто оставался подольше, чтобы отпустить своё горе в камень и тишину.

Каэлон стоял на входе и чувствовал, как будто с него сорвали последний слой кожи.

Он не плакал.

Просто дышал тяжело, будто в груди осела невидимая тина.

И только когда последние придворные покинули сакральную площадку, он позволил себе тихую, незаметную мысль:

«Наконец-то… закончилось.»

Но за этой мыслью сразу пришла другая – острее, глубже:

«Или все же началось?.»