Читать книгу Сиделка - - Страница 3

Дни в доме миссис Уитмор потекли вязко, как мёд.

Каждое утро начиналось одинаково: запах кофе, скрип половиц, шорох страниц – Элеонора читала газету на веранде, обводя указательным пальцем строки, будто боялась пропустить что-то важное.

Иногда мне казалось, что газеты старые – даты не совпадали, названия давно забытых компаний мелькали на первых полосах. Но я не спрашивала. Здесь вообще не стоило ничего спрашивать: ответы никогда не удовлетворяли, а вопросы раздражали хозяйку.

Дом жил по её ритму. Медленному, упрямому, полному мелких привычек, каждая из которых имела свой смысл. В девять утра – чай. В полдень – прогулка по саду. В шесть вечера – закрыть ставни, «чтобы ночь не заглядывала внутрь».

Я привыкала к этим странностям. Может, потому что сама искала порядок. После развода со мной осталась только усталость – ни цели, ни чувства дома. Иногда я ловила себя на том, что повторяю движения Элеоноры: поправляю подол платья, закрываю двери её способом – дважды, с лёгким толчком, чтобы замок защёлкнулся мягко, без щелчка.

Может, я просто хотела раствориться.

Вечерами я сидела в кухне у окна. На улице горел редкий фонарь, и свет из него падал на гравийную дорожку, по которой никто не ходил. Иногда ветер поднимал пыль, и в этом тусклом свете она походила на снег.

Элеонора почти не разговаривала – только изредка бросала короткие фразы, от которых становилось не по себе.

– Вы сегодня выглядели так же, как она.

– Кто – она?

– Ах, неважно. Всё повторяется, знаете ли.

Я не спрашивала, кто такая «она». Но ночью долго не могла уснуть, слушая, как где-то за стеной что-то скребётся.

На третей неделе я заметила, что стала забывать простые вещи.

Оставляла чайник включённым. Не могла вспомнить, куда положила ключи.

Иногда ловила себя на мысли, что стою посреди комнаты и не понимаю, зачем туда пришла.

Дом будто медленно отнимал у меня внимание, стирал границы между днём и ночью.

Я рассказывала себе, что это усталость, что просто не высыпаюсь, но чем дольше я здесь жила, тем реже могла отличить сны от яви.

Однажды утром Элеонора сказала:

– Вы говорили во сне.

– Правда?

– Да. Всё повторяли одно и то же: «Не трогай».

– Что именно не трогать?

Она посмотрела на меня долго, внимательно.

– Если бы я знала, – ответила она, – я бы вам сказала.

Вечером пошёл дождь. Тяжёлый, медленный, как будто небо вышло из берегов.

Я открыла окно на кухне, чтобы впустить запах мокрой земли. Воздух был свежий, почти сладкий. Где-то вдали громыхнуло.

Дом вздохнул – старые балки скрипнули, будто что-то в нём проснулось.

Я разливала чай, когда в гостиной зазвенело.

Пошла посмотреть. Элеонора спала в кресле, но её рука соскользнула, и ложка упала на пол. Я подняла её – и заметила, что окно напротив приоткрыто.

Слабый ветер колыхал занавеску.

Я подошла, чтобы закрыть – и остановилась.

На подоконнике, в пыли, был отчётливый отпечаток ладони.

Маленькой, аккуратной, как будто женской.

Пальцы будто вдавлены глубоко в дерево, так, словно человек стоял здесь недавно.

Я вытерла пыль, стараясь не думать. Но мысль всё равно вспыхнула: здесь кто-то был.

В ту ночь я долго не могла уснуть.

Шум дождя по крыше убаюкивал, но где-то под ним я слышала другой звук – тихое, ритмичное поскрипывание. Словно шаги.

Шаг.

Пауза.

Шаг.

Я включила свет, но звук не прекратился.

Он шёл сверху. С чердака.

Мне стало неловко от собственной трусости: может, крысы? Дом старый, доски рассохлись. Но сердце всё равно билось так, будто кто-то стоял у самой двери.

Я поднялась, накинула свитер и вышла в коридор.

Дверь на чердак находилась в самом конце, за узким пролётом. Я ни разу её не открывала. Ручка была холодная, шершаво-медная.

Я потянула, и из щели запахло сыростью, пылью и чем-то ещё – запахом старой бумаги, выветрившегося мыла, давно забытого времени.

Ступени скрипнули под ногой. Луна пробивалась сквозь маленькое окошко под крышей, рисуя на полу узкий серебряный прямоугольник.

Наверху стояли коробки, старые сундуки, кресло с выбитой обивкой, зеркало, прикрытое простынёй. Всё дышало застоявшимся воздухом.

И всё же… я чувствовала, что здесь недавно кто-то был.

На полу, посреди комнаты, лежала тетрадь. Обычная, в клетку, с загнутыми уголками. Я подняла её. Пыль не прилипала к пальцам – значит, её недавно брали.

На обложке было написано неровным почерком: «Джейн».

Я открыла наугад.

Первые строки были неуверенными, буквы плясали.

3 марта. Она сегодня снова плакала во сне. Я не могу к ней привыкнуть. Она смотрит на меня, как на врага. Но я ведь только хочу, чтобы ей стало легче.

8 марта. Дом шумит. Я слышу шаги по ночам, будто кто-то ходит по крыше. Миссис Уитмор говорит, что это «он». Я не спрашиваю, кто это. Боюсь услышать ответ.

17 марта. Думаю, мне нужно уехать. Сегодня ночью кто-то стоял у моей кровати.

Дальше – пустые страницы. Остальные, похоже, вырвали.

Я долго стояла, уставившись на эти строки. «Она» – может быть, хозяйка? «Он» – кто?

В комнате стало холодно. Я обернулась и увидела, что простыня с зеркала сползла наполовину. Лунный свет упал на стекло.

В отражении я увидела женщину – усталую, с впалыми глазами, но… это была не я.

Лицо похожее, но взгляд другой: безнадёжный, будто прощающийся.

Она шевельнула губами.

Я не услышала звука, но ясно поняла, что она сказала:

«Беги».

Я споткнулась о коробку, едва не уронив тетрадь, и бросилась вниз.

На лестнице дрожали руки, пульс стучал в висках.

Я едва не упала, выскочила в коридор – и замерла.

Внизу, у подножия лестницы, стояла Элеонора.

Она держала в руке свечу – дрожащий огонёк выхватывал из темноты её лицо, бледное, словно вырезанное из воска.

– Что вы там делали, Рейчел? – тихо спросила она.

– Я… услышала шаги, подумала…

– Там никто не ходит, – перебила она. – Чердак должен оставаться закрытым.

– Почему?

– Потому что не всё прошлое любит, когда его тревожат.

Она сделала шаг ближе. Огонёк свечи отразился в её глазах – и на миг показалось, будто они не голубые, а серые, как мокрый камень.

– Вы трогали что-нибудь?

– Нет. – Я спрятала тетрадь за спину.

– Это неправда, – сказала она почти ласково. – Вы ведь не умеете не трогать.

Она подошла совсем близко, и я почувствовала запах лаванды, смешанный с чем-то металлическим – как ржавчина или кровь.

– Не бойтесь, – добавила она. – Здесь все делают одно и то же. Сначала ищут ответы, потом – двери. Но дверь всегда заперта изнутри.

Я не поняла, что она имеет в виду. Она развернулась и ушла, оставив меня в темноте.

В своей комнате я задвинула щеколду, хотя знала, что это бессмысленно.

Луна всё ещё светила, бросая на пол серебряные полосы. На подоконнике что-то блеснуло.

Я подошла – и увидела маленькую брошь в виде бабочки.

Серебряную. Мою.

Я потеряла её несколько месяцев назад, ещё в Чикаго.

Я опустилась на кровать, чувствуя, как мир вокруг сжимается.

Теперь я знала: в этом доме не бывает совпадений.

А когда я всё-таки задремала под утро, мне снился женский голос, шепчущий прямо в ухо:

«Она знала тебя ещё до того, как ты вошла в дом».