Читать книгу Мальчик и фея - - Страница 8

В воздухе пахнет размороженной и ещё очень влажной землёй. Талые потоки переполняют мостовую, с лёгкостью омывая тротуары от зимней грязи. Во дворах с весёлым визгом носятся собаки, они натыкаются на людей и в притворном ужасе улепётывают. И даже старушки с клюкой медленно и осторожно, филигранно, но гуляют под искрящимися лучами весеннего солнца.

– Ну, проходи, проходи, – тяжело дыша, произнёс хозяин квартиры, пропуская нежданного гостя.

Молодой парень с явным любопытством оглядывал прихожую и пенсионера в большой полосатой пижаме. Он хотел что-то сказать, но смутился и промолчал.

– Постой, дай я на тебя посмотрю! – они стояли друг напротив друга. – Ты изменился! Возмужал… Ну, иди. Иди, помой руки.

Не задерживаясь более, старик прошёл в комнату, где поставил напротив дивана стул и отгородил креслом угол кровати.

– Садись. Я хочу тебя разглядеть, – раздалось ворчание, грозное и недовольное. – Не обращай внимания, это моя старушка, не хочу, чтобы ты ей мешал.

За креслом, на мягких подушках на полу, возле кровати лежала старая такса, накрытая тёплой тканью, еле дыша, она из последних сил защищала друга.

В комнате, заваленной в беспорядке вещами и бумагами, висели иконы и чёрно-белые фотографии зданий. Старые обои с углов свисали, и только тюлевые занавески сверкали белизной.

Хозяин сидел прямо, опираясь руками на трость. Было видно, что сиделось ему с трудом, но он сдерживал себя и внимательно, почти хмуро разглядывал гостя.

– Ты изменился. Ты теперь больше на мать похож…

– Я, – засмеялся парень, – я всё тот же, это ты иным стал.

– Время, – соглашаясь, кивая головой, произнёс старик, – всё меняется.

Молодой парень заёрзал и, не вытерпев взгляда, встал, потянувшись так, что затрещали сведённые до упора лопатки; высокий, улыбчивый, он по привычке махал рукой, будто махи снимают заикание. Он подошёл к окну, потом к шкафу:

– А это что? Х-хлеб? – парень взял банку с заплесневевшим кусочком, больше напоминавшим глиняный черепок от какого-то старинного сосуда или кусок земли, случайно и необъяснимо почему-то бережно засунутый в банку и хранимый со всеми предосторожностями; кусочек покатился по дну и стукнулся о стенку сосуда.

– Осторожней!

– Т-тот самый? – взгляд с удивлением переместился на старика, приподнявшегося в испуге за бесценную вещицу.

– Да.

– Выб-бросил бы давно, – потеряв интерес к банке, рука юноши потянулась к гипсовой маске, лежащей здесь же на полке и скрытой от сторонних глаз календарём с изображением иконы Божьей Матери. Пальцы гладили маску, словно лицо любимой женщины. – В-выбрось, дело прошлое.

Старик покачал головой: «В музей отдам».

– И будет у х-хл-леба инвентарный номер. М-маску тоже от-тдашь? – парень задёрнул календарём, как занавеской, полку и перешёл к фотографиям. – Ког-гда-то мы оба б-были в-в неё в-влюблены…

Старик смолчал…

За церковным календарём маска белая, кусок гипса, посмертное лицо. Помнишь, как ты читала нам стихи и как дрожал голос твой сначала от голода, а потом от гнева. Помнишь, как тысячи полумёртвых фитильков тлели: едва доживали до твоего голоса. Но от звука, от мощи твоей, от стихов твоих разгорался огонь – в нас. И прожигали мы сердцами стену, воздвигнутую врагом. И душа наша радовалась. Ты давала нам жизнь. Мы верили в тебя и любили тебя всем сердцем…

Старик вспоминал те счастливые мгновения, когда он, тринадцатилетний паренёк, с братом-погодкой Аликом слышал Её по радио. Полгода спустя брата не станет, как не станет детского мира, любви и счастливых мгновений, будет только боль, ненависть и желание мстить. В 1943 году он припишет себе несколько лет, окончит курсы разведчиков и уйдёт на фронт.

Такса заворчала и попыталась встать. Старик нагнулся и помог. Он отодвинул кресло, и собака, поскуливая, медленно похромала в коридор, где облегчилась.

– Давай выпьем, помянем, – и старик чуть быстрее собаки и, шаркая чуть шумнее, побрёл к шкафу, где стоял брат. Он отодвинул рукой ещё один религиозный календарь и достал на две трети пустую бутылку сухого красного вина. Передав бутыль Алику, он вновь запустил руку в тайник и достал ещё две бутылки с таким же количеством рубиновой жидкости в каждой. – После инсульта мне не разрешают много пить.

Они переместились на кухню, оставляя мокрые следы в коридоре. Маленькая кухня позволяла, не вставая со стула, дотянуться до любого предмета. На столе было несколько чашек с водой. Старику нельзя было поднимать тяжести, его норма – двухсотграммовый стакан с напитком.

Братья пили и поминали.

Алик закусывал копчёной колбасой с кусочком булки и радостно внимал рассказам брата о жизни.

Старик пил мало, он потягивал вторую стопку, предпочитая говорить, будто боялся тишины, или случайного вопроса, или взгляда, укора. В какой-то момент старик замолчал. Он заглотнул остатки вина и, поймав взгляд брата, сухо и тихо, почти не слышно, произнёс: «Прости меня». Алик махнул рукой: «З-забудь».

– Нет! Ты не понимаешь, я был уверен, что делаю правильно! Я же терпел, – Алик попытался было возразить. – Помолчи!

Старик опёрся на палку всем весом, но не встал, а лишь опустил голову. Пауза затянулась.

– Я до сих пор слышу тебя. Я думал о тебе, – он поднял голову, – о тебе завтрашнем. И я ушёл, чтобы не видеть тебя слабым. А ты – умер.

Алик с наслаждением перешёл на чёрный хлеб с зефиром:

– М-мелочи, – махнув рукой, – з-забудь.

Алик умирал мучительно медленно. Накануне им «досталось» полбуханки хлеба, сказочное чудо по тем временам. Брат настаивал съесть хлеб тут же, на улице, но он разделил на дозы – на несколько дней. Брат умолял, просил… брат умер. А его вывезли.

Прошли годы. Всё было в его долгой жизни: и горе, и боль, и смерть любимой, но та боль, когда ты мог спасти, на мгновение, но продлить жизнь и не сделал, не спас – не прошла. И как бы он ни мстил фрицам – боль осталась, и хотя он загнал её в самое тёмное место, свёл к минимуму, она пульсировала в нём, вырываясь в самые неподходящие моменты жизни.

Старик перелил воду из стакана в электрочайник и включил его. Он повторил процедуру дважды, чтобы выпить чай вместе с братом. Алик от переполнявших его душу эмоций больше молчал и много ел, а ещё он слушал рассказ о той, в которую был влюблён, хотя никогда, никогда её не видел, но чей голос он не мог забыть. Голос, что был равен по силе съеденной лужице канцелярского клея тогда и горсточке хлебных крошек.

– Она была настоящим мужиком. Алик. Не бабой. А мужиком! Настоящим мужиком! Не ты и не я… и жизнь у неё была, не дай Бог, – старик покачал головой. – Зато пирожки с укропом – чудо! Мила пыталась повторить… не то.

Ты знаешь, я храню её голос на плёнке.

Алик заулыбался:

– Т-ты дашь м-мне её п-послушать?

Они перебрались в комнату, там под столом в картонной коробке лежали бабины с едва живыми магнитными лентами. Старик достал её палкой, пододвинув к себе. И долго сидел, не решаясь открыть. А потом задвинул назад. Он повернулся к иконе и перекрестился.

– Мила, жена моя, умерла; та, улыбающаяся девушка рядом с Ольгой, – старик показал пальцем на групповую фотографию, – тоже строитель… оставила трёх дочерей и сына… род продолжается… есть внуки и даже правнучка.

Старик встал и подошёл к окну. Голос зазвучал глухо:

– Все выживают как могут. Сын мне заявил: «На твою пенсию, отец, копчёной колбасы не купишь…» Ну и не покупай! Жили же раньше: помидоры не весной ели, без копчёностей как-то обходились. И счастливыми были. А им – только жрачку купить!

Алик подошёл к брату, положил руку на плечо, приобнял.

Вечернее солнце не скупилось на медь, с избытком покрывая крыши слитками, превращая многотысячные стеклопакеты в бесценные и неповторимые полотна.

– К-красивый з-закат…

Старик молчал, потом буркнул: «Пойдём, покажу тебе кое-что», – повёл Алика в коридор мимо кухни, вдоль спален в большую комнату на застеклённый балкон.

– Смотри! – он махнул рукой куда-то влево, где высились серые громады, закрывая собою пространство. – Там, за этими скелетами, Университет! А раньше жемчужина архитектурной планировки! Ты видишь – им деньги нужны!

Мы тоже строили дома, сносили старое, расширяли проспекты, стирали кладбища, но мы жили мечтами о будущем, ты понимаешь, о будущем! И о красоте, мы стремились к красоте.

Когда-то здесь, на этом самом месте, были сады. Мы с Милой познакомились на строительстве вот этих самых Красных домов. Мы забирались на башенный кран и пили там, на верхотуре, парное молоко, тогда ещё здесь была деревня, и коровы ходили под нами и мычали. Мы мечтали о будущем и обещали дожить до коммунизма.

– Я всю жизнь строил. Москва, – старик закашлялся. – Я учил, как надо строить. А что ты видишь сейчас? Оглянись! Что ты видишь? Новые прекрасные дома? Нет. Ты видишь передел: старые хрущёвки с надстроенными этажами. А вот та искрящаяся башня – новый бизнес-центр вместо мною построенного секретного завода. Сучьи дети! – старик закипел. – Я мог всё это предотвратить! Представляешь?! Я жил с ним в одной гостинице. Я мог выбросить его из окна! Мог! Я мог предотвратить смуту. Не допустить пляски на древних камнях. И нужно было всего-то: вытолкнуть.

Дыхания не хватило. Старик дышал громко, со свистом, разминая рукой грудь. И уже тише, значительно тише и не так эмоционально: «Он был постоянно пьян, и никто бы не заметил, как он свернул себе шею. И не было бы ни этих серых громадин, ни тысяч рекламных щитов, не было бы смуты, и сын гордился бы мною». Он поднял глаза на брата: «Стоит один грех спасения страны?»

Алик молчал.

Белые переплёты балкона темнели сухой мошкарой. Кулич, купленный заранее, стоял на окне в ожидании Праздника. На полу рядом с крепким стулом лежали письма: пожелтевшие страницы, исписанные мелким убористым почерком. Старик, не выдержав, вновь отвернулся, устремив взор на город.

– Иногда хочется спуститься вниз, пройтись ногами по земле, посидеть на скамейке. После инсульта я не спускаюсь. Боюсь один…

Где-то далеко в квартире кашляла собака, дребезжал холодильник. Старик потянулся к щеколде и открыл окно: вечерний воздух обжёг.

Где-то внизу ревела сигнализация…