Читать книгу Как изменился русский язык за последние 50 лет. Подробное исследование - - Страница 3

Период с 1970-х по конец 1980-х годов в советской истории часто называют «эпохой застоя». Этот термин, первоначально политический, точно отражает и состояние русского языка того времени: внешне стабильный, упорядоченный, даже несколько инертный, но под поверхностью – напряжённый, полный скрытых течений и накопленных противоречий. Язык в позднесоветское время находился под жёстким контролем со стороны государства, которое рассматривало его не просто как средство общения, а как ключевой инструмент идеологического воспитания, социального конформизма и культурной гомогенизации. В этих условиях язык разделился на два слоя: официальный, публичный, регламентированный до мелочей, и неофициальный, бытовой, порой почти подпольный, – где рождались и циркулировали те самые новации, которые позже, в другую эпоху, станут основой нового языкового ландшафта.

1. Стандартизация и идеологическая регуляция

В позднесоветский период русский язык был объектом систематической и всесторонней нормативной регуляции. Власть стремилась превратить его в идеально отлаженный механизм, в котором каждое слово, каждая интонация, каждая пунктуационная деталь имела чётко определённое место и функцию. Орфография и орфоэпия – правописание и произношение – стали не просто техническими вопросами, а элементами культурной дисциплины. Школьные учебники, справочники, словари, радио и телевидение доносили единую, одобренную сверху норму, отклонения от которой воспринимались как признак невежества, небрежности или даже как своего рода гражданский проступок. Особенно строго контролировалась речь по радио и телевидению: дикторы проходили не только фонетическую подготовку, но и идеологическую проверку, а их произношение считалось образцом для подражания всей стране. Так возник тот самый «литературный язык», который воспринимался как эталон – уравновешенный, гладкий, лишённый резких эмоций и субъективных оттенков.

Этот литературный язык был пронизан канцеляритом – бюрократическим стилем, характеризующимся штампами, абстрактными формулировками, пассивными конструкциями и избытком отглагольных существительных. В официальных речах, газетных статьях, партийных документах доминировали фразы вроде «осуществлять контроль», «обеспечивать выполнение», «проводить мероприятия», где глагол терял свою активность, а человек – свою субъектность. Язык превращался в средство маскировки реальных действий за ширмой абстрактных понятий. В то же время активно использовались эвфемизмы – смягчающие или замещающие выражения, скрывающие неприятную или социально неприемлемую реальность. Например, вместо «смерть» часто говорили «ушёл из жизни», вместо «пьянство» – «злоупотребление», вместо «бедность» – «материальные трудности». Эта языковая гигиена была направлена на создание иллюзии гармонии, стабильности и полного соответствия действительности идеологическому идеалу.

Язык как инструмент пропаганды функционировал через повторение устойчивых клише и риторических конструкций. Слова вроде «передовой», «сознательный», «патриотический», «интернациональный» или «социалистический» были не просто описательными, а оценочными – они автоматически наделяли предмет или явление одобрительным статусом. Обратные значения не просто отсутствовали – они были изгнаны из публичного дискурса как идеологически вредные. В результате язык становился беднее в эмоциональном и смысловом отношении: он не столько выражал реальность, сколько конструировал её в соответствии с официальной доктриной. Эта регламентация создавала иллюзию единства и порядка, но за ней скрывалась глубокая отчуждённость между языком властей и языком народа.

2. Жаргон, сленг и «подпольный» язык

Если официальный язык был гладким, сдержанным и регламентированным, то неофициальная речь была его полной противоположностью – живой, экспрессивной, ироничной, насыщенной метафорами и неологизмами. Именно в быту, в замкнутых социальных группах, в подпольных кругах рождался тот язык, который позже станет основой для новых форм самовыражения. Студенческая среда, например, развивала свой собственный сленг, где обыгрывались учебные реалии, преподаватели, экзамены, быт общежитий. Многие из этих слов были ироничными, самоуничижительными или, наоборот, вызывающе дерзкими – они создавали ощущение принадлежности к особой прослойке, отличающейся от «серой массы» и от «системы». Этот сленг передавался устно, редко фиксировался письменно и был недоступен для широкой публики.

Особую роль играл тюремный жаргон, или «блатной феня», который, несмотря на свою маргинальность, оказывал значительное влияние на разговорную речь – особенно в крупных городах. Его лексика была насыщена метафорами, эвфемизмами и криптографическими заменами, призванными скрыть истинный смысл от посторонних. Со временем отдельные элементы этого жаргона проникали в общую речь, особенно в криминальную хронику СМИ, и становились частью городского фольклора.

Также существовали субкультурные языки, связанные с музыкальными предпочтениями. Любители джаза и рок-музыки, чьи вкусы считались «западническими» и потому подозрительными, выработали собственную терминологию, часто заимствованную из английского или переосмысленную через призму советской реальности. Например, слова, обозначавшие музыкальные жанры, исполнителей или атрибуты стиля, становились маркерами принадлежности к определённой культурной среде. Общение внутри таких групп строилось на понимании этих кодов, и сам факт владения таким языком был формой сопротивления официальной культурной политике.

Ключевым каналом распространения неофициальных языковых форм был самиздат – неформальное распространение литературных и публицистических текстов вне государственной цензуры. В самиздатских изданиях, перепечатанных на пишущих машинках или переписанных от руки, использовался язык, резко отличавшийся от газетного: более личный, насыщенный метафорами, свободный от канцелярских штампов. Кроме того, огромную роль играла устная передача. Анекдоты, городские легенды, песни под гитару, студенческие байки – всё это было не просто развлечением, а способом передачи альтернативной картины мира и соответствующего ей языка. Именно в этих формах сохранялась живая, экспрессивная, ироничная речь, которой не хватало публичному дискурсу.

3. Влияние иностранных языков до перестройки

В позднесоветский период заимствования из иностранных языков были строго ограничены и идеологически окрашены. Государство проводило политику языкового автаркизма: всё «иностранное» воспринималось с подозрением, как потенциальная угроза национальной идентичности и социалистическим ценностям. Тем не менее, заимствования всё же происходили, хотя и в гораздо меньших масштабах, чем в последующие десятилетия. Преимущественно это были слова из английского и французского языков, но они проникали в русский язык не стихийно, а фильтровались через идеологическую призму.

Англицизмы в основном касались технической и научной лексики: компьютер, дисплей, лазер, импульс. Такие слова воспринимались как нейтральные, поскольку были связаны с прогрессом и развитием – ценностями, которые декларировались и в советской идеологии. В то же время заимствования из сферы быта, моды, развлечений или бизнеса встречали сопротивление. Их либо заменяли кальками (например, «воздушный хоккей» вместо «аэрохоккей»), либо избегали вовсе. Французские заимствования, в свою очередь, чаще ассоциировались с культурой, искусством, модой и воспринимались менее враждебно, хотя и с определённой долей иронии как пережиток «буржуазного прошлого».

Отношение к иностранным словам было двойственным. С одной стороны, владение иностранными языками, особенно английским, считалось признаком эрудиции и престижа – но преимущественно в узких академических или дипломатических кругах. С другой стороны, в массовом сознании чрезмерное употребление иностранных слов воспринималось как показная вычурность, оторванность от народа, даже как своего рода культурное предательство. Школьные программы по иностранным языкам были формальными и слабо ориентированными на реальное общение. В результате русский язык оставался в значительной степени изолированным от глобальных лингвистических процессов.

Тем не менее, даже в этих условиях язык не был полностью закрытой системой. Уже тогда можно было заметить скрытые тенденции: интерес к иностранным словам как к символам другого, более свободного мира; стремление к лексическому обновлению, пусть и в узких рамках. Эти ростки, казавшиеся незначительными в контексте жёсткой языковой политики, позже, после 1985 года, начнут стремительно развиваться, превратившись в настоящий лингвистический потоп. Но до этого момента язык жил в состоянии контролируемого напряжения – внешне статичный, внутренне наполненный скрытыми потоками, ожидающими своего часа.