Читать книгу Альва: рекультивация души. Творческая трансформация и социальная психология - - Страница 4

Утро началось как и все последние месяцы: как будто кто-то медленно поворачивал градусник моего восприятия в сторону затухания. Сначала появились мелкие необычности – забытые слова, паузы в середине фразы, как будто голос и мысль не успевали договариваться друг с другом. Я списывала это на усталость, на вечный дефицит сна, на переизбыток дел. Но вскорости мелочи слились в одно непрерывное ощущение помутнённого сознания: мысль стала вязкой, как рассол; память – дырчатой; внутренняя линия рассуждения – рвущейся, как тонкая нить в руках ребёнка.

Первые дни туман выглядел как неуловимая пелена: мир был рядом, но его края – размазанные. Я смотрела на чашку кофе, и форма её расплывалась, будто через мутное стекло. Слова на экране книги, которые раньше танцевали внятно и ясно, превращались в беспокойный шум символов. Я пыталась сосредоточиться, концентрироваться, заставлять себя удерживать цепочку мыслей – и чувствовала, как каждый акт усилия отнимает силы, оставляя усталость, которая не уходит даже после сна.

Телесные симптомы пришли вслед: жгучие боли вдоль всего позвоночника, головные боли и головокружение, сопровождающиеся резкими ударами. Тело напоминало о себе, требуя внимания, но когда я направляла внимание туда, где боль, внутри царил хаос, и сигнал терялся среди многомерной симптоматики. Нервная система, казалось, потеряла условные марки проводимости: импульсы блуждали и запутывались.

Самое страшное – ощущение отключённости от мира. Я присутствовала в комнате, но была не в ней; смотрела на человека, который говорил со мной, и видела лишь смутные контуры, как будто разговор шел сквозь слой ваты. Это не было сном и не было маревом; скорее, это была полупрозрачная завеса между мной и реальностью. Когда я прикладывала руку к своему телу, мне казалось, что я наблюдаю за чьей-то фигурой: тепло и тяжесть были, но связь с источником ощущений была расстроена. Страх родился не столько из боли, сколько из бессмысленности – невозможности понять, кто теперь управляет моими действиями и мыслями.

Мир сузился до кровати, стен и собственного внутреннего мира. Раньше дни имели структуру: утро – письма, дневные звонки, активная деятельность, поздний вечер – отдых и мысли. Теперь каждое утро начиналось с попытки встать, но ноги отказывались послушно держать вес; каждый день заканчивался в тишине, и ночи теряли ритм и смысл. Пространство стало уменьшаться, как будто вместе с энергией уходили и внешние границы. Я перестала замечать город за окном, лица прохожих, запахи улицы; оставалось только ограниченное поле ощущений – подушка, простыня, полосы солнечного света, пробивающиеся через шторы и собственные мысли.

Социальная жизнь растворялась. Все, кто был когда-то в моей жизни испарились, как будто в ней и не существовали. Правило современной жизни «не общаться с токсичными людьми» неумолимо скинуло меня в категорию токсичных людей, которых все сторонятся и исключают из своего бытия. От новых встреч я отказывалась в силу невозможности поддерживать здоровый контакт. Это было не упрямство и не желание одиночества; это было защитным рефлексом сознания, которое не умело одновременно держать внешний мир и собственный коллапс.

Пытки концентрации становились почти физическими. Попытка прочесть пару страниц книги превращалась в испытание – глаза уставали от бессмысленных символов, мысли забывали начало предложения, и мне приходилось возвращаться назад и снова начинать. Письма, которые раньше давались легко, теперь требовали усилий, и часто я оставляла черновики незавершёнными, потому что ощущение, будто мысли выскальзывают из рук, было невыносимо. Работа, творчество, общение – все распадалось, потому что требовало последовательного мышления, а его не было.

Страх рос, подогреваемый неизвестностью: это болезнь? побочный эффект лекарств? последствие стресса? Неврологические мысли приходили и уходили, принося с собой панические вспышки и беспокойство. Я записалась на приём к врачу, но в кабинетах диагноза не было – только предположения, анализы, пустые формулировки и длительные периоды ожидания. Медицинские заключения, словно отражения в воде, колебались: депрессия, хроническая усталость, вегетативная дисфункция. Ни одно слово не давало мне ощущения опоры. В ответ на все тесты тело упорно возвращало один и тот же диагноз – «неполнота», нечто, что не помещалось в существующие категории.

Внутри этой «неполноты» родилась странная двойственность: с одной стороны – стыд и беспомощность. Я чувствовала себя предателем собственной жизни, потому что не могла выполнять элементарные функции. С другой стороны – появилось необычное внимательное наблюдение за процессом болезни: я стала свидетелем того, как рушится привычная схема восприятия, как меняется ритм мыслей, как чувства адаптируются к новым правилам. Это наблюдение было одновременно отчужденным и ценным: я заметила детали, которые раньше ускользали в плотном ритме повседневности – мелодии дыхания, шахматность сна, неожиданные вспышки ясности, как редкие проблески света сквозь тучи.

Иногда, в редкие часы просветления, я записывала отдельные фразы в тетрадь, как будто собирала разбросанные кусочки зеркала. Эти записи были просты и наивны: описание цвета неба, ощущение воды на коже, случайная мысль о детстве. Они казались незначительными, но позже стали началом дорожной карты внутреннего восстановления: маленькие маяки, указывающие на то, что, несмотря на туман, где-то всё ещё существует живая ткань сознания.

Болезнь отрезала меня от привычных смыслов, но она же открыла пространство для внимательности к телу и к тому, что раньше называлось «обыденностью». Когда мир сжимался до четырех стен и одного окна, каждая деталь – шорох штор, ритм вентилятора, тень на полу – приобретала вес и значение. Это было болезненно и одновременно странно освежающе: мир, лишенный привычных орбит, требовал нового способа присутствия – мягкого, снисходительного и непоспешного.

Глава закончилась не ответом, а признанием состояния: туман сидит в голове и держит меня в заложниках, но внутри этого затмения появляются первые проблески наблюдения и внимательности. Болезнь отнимает привычность, но предоставляет возможность научиться видеть мир по-новому – через мельчайшие детали, в которые раньше не входили мои взгляды. Это начало – больное, медленное и неопределённое – прокладывало путь к следующей стадии: к попытке понять, откуда пришёл туман, и как можно развернуть его в окно, через которое пробьётся свет.