Читать книгу Нефритовая лоза. Возрождённая - - Страница 2

Прошлое

Хантер

Офис дышал тишиной.

Не той, что успокаивает, – плотной, вязкой, натянутой, как струна, готовая лопнуть. Стены будто впитали слишком много разговоров, угроз, договорённостей, и теперь молчали, наблюдая, не вмешиваясь.

За панорамным стеклом тянулся Манхэттен – огни, машины, нескончаемый поток людей, который я держал в кулаке, даже если половина города об этом только догадывалась. Нью-Йорк давно принадлежал Райтам. Сначала – отцу. Теперь – мне. И всем было абсолютно неважно, кто именно сидит в этом кресле, пока фамилия остаётся той же.

Я сидел за широким столом из тёмного дерева. Чистая поверхность. Ничего лишнего. Только документы, планшет, пара подписанных контрактов и пепельница с недокуренной сигаретой, которую я потушил на полпути.

Легальная часть империи выглядела безупречно: сеть отелей, клубы, элитные рестораны, казино, закрытые залы, куда обычным людям не попасть даже за большие деньги. Отчёты блестели, налоговая спала спокойно, партнёры жали руки и говорили нужные слова.

А за всем этим – то, ради чего вообще стоило держать город.

Оружие. Логистика. Маршруты. Люди.

То, что нельзя было записать в бухгалтерии, но без чего все эти стеклянные здания и красивые фасады превращались в картон.

Я никогда не лез в грязь, которой презирал. Торговля людьми, дешёвый наркотик, сутенёрство – всё это оставалось тем, кто не дорос до уровня Райтов. Мне нужны были потоки, которые дают рычаги. Власть. Контроль. Возможность решать, кто будет жить, а кто – нет.

Несколько лет назад отец окончательно сдал позиции. Усталость, возраст, кашель после каждого разговора дольше десяти минут. Однажды он просто вошёл в кабинет, положил на стол ключи, пару папок, старый пистолет и сказал:

– Ты готов.

И ушёл. Не умер, не исчез – просто ушёл в дом за пределами Манхэттена, к матери, туда, где тишина была уже не угрозой, а заслуженным покоем.

С тех пор Нью-Йорк лежал на мне.

Не на бумаге – в голове.

Каждый район.

Каждый человек, который хоть как-то касался наших денег.

Каждый, кто носил мою фамилию на языке – с уважением или со страхом.

И рядом со мной был один человек, которому я доверял так же, как себе,– Роман. Младший брат на пару лет, но иногда казалось, что по части лёгкости он младше на десять. Там, где я молчал, он усмехался. Там, где я ломал, он шутил. Но под этим – та же сталь. Тот же холодный расчёт. Только подан иначе.

Я пролистнул документы, отметил одну строку, задержался на ней взглядом. По городу уже пару недель ходили лёгкие слухи: кто-то слишком смело дёргался, проверяя, насколько крепко я держу поводья.

Имя всплывало одно и то же:

Роберт Миллер.

Старый, упрямый, амбициозный. Из тех, кто путает годы с авторитетом, а жадность – с силой. Его семья была крупной, но не настолько, чтобы качнуть город. Но он, похоже, решил проверить, правда ли новое поколение Райтов мягче старого.

Я усмехнулся краем губ.

Смешно.

Ещё смешнее было то, что в игру он тянул не только деньги и людей, но и дочь.

Эмили Миллер.

Я видел её много раз. На закрытых приёмах, на ужинах, переговорах. Всегда – в правильном платье, с идеальной укладкой, с улыбкой, отрепетированной перед зеркалом. И каждый раз – один и тот же сценарий: она искала повод оказаться рядом, что-то сказать, дотронуться до рукава, задержать взгляд чуть дольше, чем прилично.

Роберт, старый идиот, думал, что через её постель получит доступ к тому, до чего руками не дотягивался.

Я провёл пальцами по виску.

Даже если бы я решил развлечься – это ничего бы ему не дало.

Я не раздаю доступ к власти за ночь в кровати.

Мой мир так не работает.

Щёлкнула дверь.

Без стука, конечно.

– Ты занят? – голос Романа не спрашивал, а констатировал: «Я всё равно зайду».

Я поднял глаза. Он стоял, прислонившись к косяку, руки в карманах, на лице – та самая лёгкая ухмылка, с которой он обычно приносит новости, от которых у нормальных людей холодеет спина, а у нас – только яснее становится голова.

– Относительно, – ответил я. – Чего тебе?

– Напомнить, что у тебя сегодня социальная каторга, – он отлип от дверного косяка, зашёл внутрь, уселся в кресло напротив, как у себя дома. – Благотворительный вечер. Мэр, его друзья, половина города. Вторая половина будет делать вид, что была. Если мы не появимся, все эти трусливые крысы решат, что с нами можно обсуждать «уважение».

Я тихо выдохнул.

– Забыл? – в голосе уже слышалась усмешка.

– Игнорировал, – уточнил я. – Есть разница.

– А я, значит, явился сюда как ходячее напоминание твоих социальных обязанностей, – Роман театрально приложил руку к груди. – Представляешь, до чего ты меня довёл?

Я посмотрел на него, не меняя выражения лица.

– Хочешь сказать, ты скучал по смокингу.

– Ага, особенно по этим кислым «благодарным» рожам, – он фыркнул. – Но, признай, есть в этом вечере и развлечение: мэр будет расплываться перед тобой, как масло на горячей сковородке, а Миллер снова подтолкнёт свою дочку поближе – вдруг в этот раз повезёт.

– Если она упадёт, – сказал я ровно, – я просто отойду. Пусть бьётся сама.

Роман рассмеялся низко, по-мужски, на выдохе.

– Ты – кошмар любого брачного агентства, – протянул он. – Женщины Манхэттена должны получать надбавку за риск при виде тебя.

– Кто не понимает простых правил – сам виноват, – ответил я.

– Согласен, – он лениво поднялся. – Ладно, пошли, монстр. Будем делать вид, что мы тоже люди.

Я посмотрел на часы.

Время подошло.

– Посмотрим, насколько сильно мне сегодня захочется уйти через чёрный ход, – поднялся из-за стола.

– Не волнуйся, – Роман хлопнул меня по плечу. – Если захочется – я придумаю уважительную причину. В крайнем случае, устрою ложный вызов: «Ваш склад внезапно загорелся, мистер Райт».

Я чуть скривил губы в подобии улыбки.

– Ты слишком любишь театр.

– Зато ты слишком любишь молчать, – парировал он. – Баланс, брат.

Мы вышли из офиса.

У входа в отель уже скапливалась нужная публика. Наши охранники и городские стояли плотной линией. При нашем появлении они выпрямляли спины автоматически, опускали взгляды. Прямой взгляд на Райта без приглашения всегда считался вызовом. За вызовы в этом городе платили дорого.

Чёрные машины остановились у широкого крыльца.

Роман вышел первым. Расправил плечи, легко, вальяжно, но я видел, как считывает глазами каждое лицо, каждое движение, каждое напряжение в толпе. За его ухмылкой всегда шёл расчёт.

Я вышел следом.

Воздух был насыщен тем же коктейлем, что и на всех подобных мероприятиях: дорогой парфюм, алкоголь, нервное потоотделение. Вечера этого уровня всегда пахли одинаково – ложью, смешанной со страхом.

– Ты всё ещё можешь развернуться, – вполголоса заметил Роман, пока мы поднимались по ступеням. – Сказать, что тебе срочно нужно вырезать чью-то семью в Бруклине. Звучит даже правдоподобнее, чем благотворительность.

– Поздно, – ответил я. – Нас уже видят.

– Печально, – протянул он. – Я до последнего надеялся, что у тебя проснётся инстинкт самосохранения и ты пошлёшь весь этот балаган к черту.

– Поэтому ты весь день напоминаешь о вечере? Из заботы?

– Из вредности, – честно признался он. – Кто-то же должен смотреть, как ты мучаешься.

Я не ответил.

В последнее время я вообще редко позволял себе роскошь лишних слов.

Мы вошли в зал.

Музыка – чуть громче, чем нужно. Смех – чуть фальшивее, чем должен быть у людей, которые «отдыхают». Звон бокалов, разговоры, шепотки. И под всем этим – та самая тишина. Осознанная. Напряжённая.

Я чувствовал, как за считанные секунды меня заметили почти все. Мужчины замедляли шаг, кто-то невольно выпрямлял спину. Женщины чуть касались своих спутников за локоть – будто проверяя, куда те смотрят.

Одного моего взгляда в сторону правой части зала хватило, чтобы там одновременно стало свободнее. Люди инстинктивно раздвигались, освобождая пространство.

Нью-Йорк давно усвоил одну простую вещь:

пока я здесь – правила не меняются.

– Смотри, – тихо произнёс Роман, почти не шевеля губами. – Идёт твоя поклонница по принуждению.

Эмили Миллер двигалась в нашу сторону осторожно, как по льду. Платье – идеальной посадки, волосы – в правильных локонах, помада – яркая, но «со вкусом». Лицо натянуто в попытку улыбки. В глазах – то самое, что я видел слишком часто: страх, перемешанный с надеждой не подвести того, кто стоит за спиной.

Она остановилась на расстоянии вытянутой руки.

– Мистер Райт… – голос дрогнул. – Рада видеть вас.

Она подняла руку. Медленно, как будто каждый сантиметр приближения нужно было согласовать с высшими силами. Кончиками пальцев коснулась моей кисти – нерешительно, будто проверяла, не укушу ли.

Я перехватил её запястье и аккуратно отвёл в сторону.

– Не прикасайся ко мне, Эмили.

Она вздрогнула. Губы побледнели, взгляд дёрнулся.

– Я… не хотела… я только…

– Хватит, – я отпустил её так же спокойно, как взял. – Если твоему отцу нужен разговор – он знает, где меня найти. Ты здесь ни при чём.

Её лицо вытянулось.

Она шагнула назад, едва не запутавшись каблуком в ковре, и почти бегом ушла в сторону.

Роман тихо усмехнулся.

– Ты – кошмар всех папаш, – заключил он. – Они готовы отдать половину бизнеса, лишь бы их дочерей к тебе хоть как-то приблизили, а ты их одной фразой обратно в вакуум отправляешь.

– Я здесь не для этого, – сказал я.

– Знаю, – он прищурился. – Ты здесь, потому что так проще держать в узде тех, кто очень хочет забыть, кому принадлежит город.

– И это тоже, – не стал отрицать я.

– Ладно, – Роман повёл плечом. – Я за выпивкой. Тебе как всегда? Или по степени мрака подбирать?

– Нормальное виски. Без экспериментов.

– Значит, сегодня ты добрый, – пробормотал он и растворился в толпе.

Я остался один.

Хотя слово «один» к моей жизни давно не подходило. Вокруг всегда были люди – свои, чужие, враги, союзники, те, кто хотел быть ближе, и те, кто молился, чтобы я никогда на них не посмотрел.

Один я мог быть только внутри.

Ко мне подходили по очереди. Слова сливались в одинаковый шум.

«Мистер Райт, честь…»

«Если вы найдёте минуту…»

«Мы так высоко ценим ваше влияние…»

Я кивал там, где нужно, произносил короткие ответы, которых достаточно, чтобы человек не чувствовал себя полностью стертым, но и не строил иллюзий.

Мэр объявился быстро. Его самодовольная физиономия в один миг растаяла в услужливости.

– Мистер Райт! – ладони его слегка дрожали. – Ваше присутствие… огромный знак…

– Хороший вечер, – коротко сказал я. – Удачи.

Этого хватило, чтобы он практически поклонился и отступил, освобождая пространство.

Я повернул голову – и в тот момент увидел её.

Не сразу целиком – сначала движение. Мягкое. Неспешное.

А потом – картину целиком.

В дальнем конце зала, чуть в стороне от основной массы, стояла женщина. В светлом вечернем платье, открытые плечи, тонкая линия шеи, волосы, собранные так, что оголяли затылок, подчёркивая его хрупкость. Свет ложился на них мягкой линией.

Но дело было не в платье и не в шее.

Она стояла у декоративного растения – того самого, которое поставили сюда исключительно ради картинки. Огромный горшок, пышная зелень, несколько длинных стеблей. Украшение. Декорация, которой в норме никто бы не уделял и двух секунд.

Она – уделяла.

Я видел, как она аккуратно сняла сухой лист.

Потом ещё один.

Пальцами проверила почву.

Не боялась испачкать руки. Не смотрела по сторонам, не выискивала взглядов. Весь её мир в этот момент был сосредоточен на растении.

Она чуть нахмурилась.

Позвала официанта лёгким жестом.

Тот подскочил мгновенно – с тем самым рвением, которое появляется у людей, когда они понимают, что делают что-то не для «гостей», а для того, кого «пригласили».

– Воды, пожалуйста, – прочитал я по её губам.

Самую обычную воду. На вечере, где бутылки с вином стоили больше, чем машина среднего человека.

Когда она аккуратно вылила воду под корень, я заметил то, чего давно не видел в этом зале:

честность.

Не показную.

Не выгодную.

Не игрока, который играет в «доброту».

Тихую. Настоящую.

Вокруг люди блестели.

Она – жила.

Внутри что-то сдвинулось. Медленно, но ощутимо.

Я двинулся к ней.

Не торопясь.

Но настойчиво.

Она не подняла голову, когда я остановился в шаге от неё – только плечи чуть напряглись. Она почувствовала. Всегда чувствуют. Даже если не знают, кто именно подошёл.

– Чем занимаешься? – спросил я тихо.

Она замерла на секунду. Как будто собиралась с духом.

– Привожу в порядок, – ответила мягко. Голос тихий, сдержанный, но без пустой кокетливости. – Он… запущен.

Только потом подняла глаза. Быстро. Осторожно. И тут же отводя их вниз.

Страх.

Мягкость.

Сдержанность.

– Это благотворительный вечер, – сказал я. – Здесь обычно пьют, смеются, делают вид, что им о ком-то есть дело. Ты первая, кого я вижу за настоящим делом.

– Знаю, – уголок её губ чуть дрогнул. – Но пройти мимо было сложно. Если вовремя не убрать то, что уже засохло, растение начнёт болеть.

Она говорила так, словно рассказывала мне базовую истину.

– Тебе не интересно всё остальное? – кивнул я в сторону зала.

Она покачала головой.

– Не очень. Это… не мои люди.

Пальцы нервно коснулись стакана.

Глаза снова опустились.

Она боялась. Но при этом – не врала.

– Ты здесь одна?

На этот раз она выдержала взгляд чуть дольше.

– Нет. С отцом, – ответила.

– Где он?

– Где-то там, – она слегка кивнула в сторону основной толпы, не поднимая глаз выше моего подбородка.

Я шагнул ближе.

Она – назад.

Инстинктивно.

Без игры.

– Почему цветок важнее всего этого? – спросил я.

Она посмотрела на растение так, что весь зал вокруг в этот момент стал ещё холоднее.

– Я люблю цветы, – тихо сказала она. – С детства. Это… моя работа. У меня магазин. И… я не смогла пройти мимо.

Голос – мягкий, но не пустой.

– Цветы честнее людей здесь? – спросил я.

Она кивнула, будто я наконец задал правильный вопрос.

– Да. Они не лгут. Если им плохо – это видно. И если можешь помочь – помогаешь.

Я смотрел на неё слишком пристально.

Она чувствовала это. Дыхание участилось, плечи напряглись. Но она не убежала, не сделала глупую шутку, не попыталась понравиться. Продолжала стоять.

– Как тебя зовут? – прямо спросил я.

Она вздрогнула. Сжала стакан сильнее.

– Не… думаю, что это важно, – прошептала.

– Если я спрашиваю, – сказал я ровно, – значит, важно. Назови имя.

Она подняла глаза.

Впервые – по-настоящему.

Прямой взгляд.

Чистый.

Открытый.

– Алиса, – тихо произнесла она. Так, будто боялась, что имя можно сломать громким звуком.

Имя упало туда, где у меня много лет было только холодно.

Я кивнул.

– Хантер.

Она моргнула.

Удивление – да.

Узнавания – нет.

Она правда не знала, кто я.

И это было… неожиданно приятно.

– Приятно познакомиться, – сказала она так искренне, словно мы не стояли посреди зала, набитого акулами.

Я собирался ответить привычным холодом. Сказать что-то, что поставит дистанцию.

Но, глядя на её руки, на осторожные движения, которыми она спасала этот дурацкий цветок, вместо этого произнёс:

– Выпьешь со мной?

Она побледнела.

– Нет… спасибо, – выдохнула. – Мне нужно к отцу.

Отступила.

Тихо.

Без вызова.

Не играла. Не строила из себя гордость. Просто боялась.

Хрупкая.

Тёплая.

Живая.

И за один разговор – слишком глубоко врезавшаяся под кожу.

Я смотрел ей вслед, когда она уходила в сторону толпы. Слишком светлая для этого вечера. Слишком настоящая для этих стен.

И впервые за очень долгое время во мне поднялось желание, которое не имело отношения ни к контролю, ни к власти.

Не просто желание «получить».

Глубже.

Я позволил ей уйти.

Пока.

Роман вернулся, когда я всё ещё смотрел в ту сторону, где она исчезла.

Он нёс два бокала, но замедлил шаг, заметив, что мой взгляд направлен не на него.

– Не понял, – протянул он, подходя ближе. – Я отошёл на пятнадцать секунд, а ты уже кого-то мысленно хоронишь?

Я взял бокал.

– Пока – нет, – ответил.

В этот момент Алиса подошла к мужчине в тёмном костюме. Тот положил ладонь ей на плечо – уверенно, по-отцовски.

– Кто это? – спросил я тихо.

Роман проследил за моим взглядом.

– Мужик? А… – щёлкнул пальцами. – Том Холл. Окружной судья. Старой школы. С пафосом, принципами и хроническим неприятием таких, как мы.

Он собирался отвернуться, но заметил, что я сильнее сжал бокал.

– Ты уже минуту не моргаешь, – сказал он вполголоса. – Это на кого ты так смотришь, а?

Я не ответил.

Просто наблюдал, как Алиса говорит отцу что-то тихое, кивает, поправляет клатч в руках. Тонкая. Светлая. Совершенно чужая этому месту.

– Значит, она его дочь, – коротко заключил я.

Роман перевёл взгляд с неё на меня.

– Похоже на то, – подтвердил. – Тебе понравилась эта девушка? – без шутки, осторожно.

Я сделал медленный глоток виски.

– Заинтересовала, – честно сказал я.

Роман тихо присвистнул.

– Ну всё, – выдохнул. – Её можно заранее жалеть. Если мой брат кем-то заинтересовался – той женщине конец. В смысле, её прежней жизни.

– Отвали, – бросил я без раздражения.

Он усмехнулся.

Алиса с отцом направились к выходу. Она шла чуть позади, держа клатч так, словно цеплялась за него, как за точку опоры. У дверей она на секунду остановилась, оглянулась по залу. Не на меня – просто по привычке посмотреть вокруг.

Но этого мимолётного движения хватило, чтобы внутри у меня что-то разжалось и одновременно натянулось ещё туже.

Она вышла.

Двери закрылись.

Я смотрел на них и уже знал:

это не интерес в привычном для мужчин смысле.

Не желание положить в постель и вычеркнуть из головы.

Не очередная слабость, о которой можно забыть утром.

Это было глубже.

Опаснее.

И от того, как спокойно я это принимал, мне самому становилось странно.

Я повернулся к Роману.

– Узнай о ней всё, – произнёс я. Спокойно. Без нажима. Но он понял.

Он вскинул бровь.

– Всё? – переспросил. – Вот это формулировка…

– Всё, – повторил я.

Роман выдохнул, качнул головой.

– Ладно. Раз ты сказал «всё» – сделаю. Но потом не удивляйся, если окажется, что она ещё и в детском саду цветы поливала, а в школе ругалась за сломанные ветки, – буркнул он. – Типаж понятен.

Я не ответил.

Просто снова посмотрел туда, где она исчезла. Чувствуя, как под кожей поднимается знакомое тяжёлое напряжение – только не того рода, что ведёт к войне. Другого.

– Поехали, – сказал я. – Здесь стало скучно.

Роман усмехнулся, но кивнул.

– Да уж, – пробормотал он. – Настоящее только что вышло из зала.

Мы двинулись к выходу.

А внутри у меня уже было чёткое, спокойное, как приговор, понимание:

Алиса – начало.

И я не собираюсь его упускать.