Читать книгу Заметки на полях - - Страница 2

Я сидел за последней партой, втиснутый в этот жёсткий пластиковый стул, который с каждым минутой всё глубже впивался в спину, оставляя на коже болезненные отметины. Мои ноги, небрежно закинутые на стол, предательски дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, которую я тщетно пытался скрыть. В горле стоял комок, горячий и колючий, будто я проглотил раскаленный уголёк.

Учебник лежал под телефоном – чистая формальность, прикрытие. Его страницы были раскрыты на середине, но слова расплывались перед глазами в бессмысленную кашу. Взгляд, предательски непослушный, каждые пять секунд соскальзывал к двери – к этому тёмному прямоугольнику, где в любой момент мог появиться её силуэт. Я ловил себя на том, что задерживаю дыхание, когда в коридоре раздаются шаги, и выдыхаю, когда они проходят мимо.

Валя сидел рядом, выбивая нервную дробь пальцами по столу. Его ноготь, обкусанный до мяса, оставлял на пластике липкие следы – раз-два-три, этот навязчивый ритм сливался с тиканьем часов над доской, отмеряющих последние секунды перед бурей. Каждый удар отдавался у меня в висках, как молоточек невролога, проверяющего рефлексы.

– Если ты сейчас что-то выкинешь, я тебя сам прибью, – прошипел он так тихо, будто слова вырывались у него из горла против воли, что я едва разобрал их, но в его голосе была та самая опасная нота, которая всегда означала: «Это уже не шутки». Его горячее дыхание обожгло мою щёку.

Я видел, как его глаза, обычно спокойные, теперь потемнели, стали почти чёрными, зрачки расширились, поглощая радужку. В них плавала настоящая паника, та, что заставляет сердце биться чаще, а пальцы непроизвольно сжиматься. Его челюсть напряглась, резко очертив скулы, и я понял: он действительно готов броситься на меня, схватить за плечи, встряхнуть – лишь бы остановить. Спасать меня от меня же самого.

Я махнул рукой, но жест вышел резким, неестественным, будто мои суставы вдруг стали деревянными. Пальцы сами собой сжались в кулак, ногти впились в ладонь, оставляя на коже полумесяцы.

– Расслабься, – голос звучал хрипло, будто сквозь слои ваты, сквозь туман, затянувший мозг. Я сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло сопротивляется. – Я просто… изучаю новый педагогический состав.

Ульяна фыркнула. Её смешок прозвучал резко, как хлопок пробки, и тут же рассыпался в тишине.

– Изучаешь. Ага. – Она прищурилась, и в её взгляде мелькнуло что-то между восхищением и ужасом. – У тебя глаза сейчас, как у маньяка из дешёвого триллера, который нашёл себе новую жертву.

Я закатил глаза, пытаясь скрыть дрожь в голосе:

– Уль, тебе бы поменьше тру-крайм смотреть… – протянул я, но голос вдруг стал хриплым, сдавленным, будто кто-то сжал мне горло.

Тишина повисла между нами, густая, как сигаретный дым. Я чувствовал, как она обволакивает меня, проникает в лёгкие, смешивается с кровью. Где-то за окном пролетела птица – одинокий ёемный силуэт на фоне бледного неба. Её тень мелькнула на стене, резкая и неожиданная, и я невольно вздрогнул, почувствовав, как по спине пробежали мурашки.

И тут дверь открылась. Скрип петлей прозвучал, как выстрел в этой гнетущей тишине.

Она вошла. Не спеша, будто время вокруг неё замедлилось, подчиняясь её ритму. Воздух в классе словно загустел, наполнившись электричеством, которое щекотало кожу и заставляло волосы на затылке шевелиться.

Она двигалась легко, с той же лёгкой небрежностью, будто ей всё равно, что здесь происходит. Каждый шаг был точным, будто она знала, что все взгляды прикованы к ней, и наслаждалась этим.

Волосы теперь теперь были собраны в строгий хвост, открывая шею – бледную, с едва заметным биением пульса у основания горла. Пиджак слегка расстёгнут – под ним белая блузка, чуть помятая.

Класс затих. Даже воздух будто перестал колебаться, застыв в почтительном молчании. Последний шёпот замер на губах у самых болтливых, словно лишь один её взгляд мог обжечь.

В воздухе повисло напряжение – тяжёлое, сладкое, как предвкушение. Оно обволакивало кожу, заставляя сердце биться чаще, а ладони – слегка потеть.

Я задержал дыхание.

– Доброе утро, – её голос тихий, но чёткий разрезал тишину.

Она подняла глаза от журнала – медленно, будто давая каждому время осознать её присутствие, почувствовать тяжесть её внимания. Ресницы приподнялись, открывая взгляд – холодный, оценивающий, безжалостно точный. Он скользнул по рядам, и даже самые дерзкие непроизвольно съёжились, будто под прицелом.

– Меня зовут Елена Николаевна, я буду вести у вас английский язык.

Пауза. Она позволила этим словам раствориться в воздухе, давая им осесть в сознании. Губы её были подкрашены нейтральным оттенком, но в свете люминесцентных ламп на мгновение показались мне почти кроваво-красными.

– Надеюсь, вы не из тех, кто думает, что английский – это только «Лондон – столица Великобритании». Мы пойдём дальше.

Кто-то сдавленно хихикнул, но тут же замолк, будто испугался нарушить эту хрупкую тишину.

Она положила журнал на стол – аккуратно, почти нежно, но в этом жесте читалась железная решимость. Пальцы её скользнули по обложке, оставляя на глянцевой поверхности едва заметные отпечатки.

Руки скрестились на груди, подчёркивая строгость линий её фигуры. Пиджак слегка натянулся на плечах, обрисовывая чёткий силуэт. Пальцы – длинные, тонкие, без колец – сцепились так, что костяшки побелели от напряжения.

Я не мог отвести взгляд.

Казалось, она излучала что-то —манящее, опасное. Как огонь, который обжигает, но к которому невольно тянет руку.

– Хорошо, давайте познакомимся.

Её голос, низкий и бархатистый, обволакивал класс. Её взгляд скользил по рядам – медленно, неспешно, будто она не просто пересчитывала учеников, а вскрывала каждого из нас, как консервную банку, добираясь до самого нутра.

И остановился на мне на долю секунды. Но мне показалось, что прошла вечность.

Её глаза – прозрачные, как лёд на рассвете, с едва уловимыми золотистыми вкраплениями вокруг зрачков – пронзили меня насквозь. В них не было ни любопытства, ни удивления – только холодная, хищная осведомлённость, будто она уже прочитала меня, как открытую книгу.

В уголке губ дрогнула тень усмешки – едва уловимая, но от этого ещё более обжигающая. Будто она уже знала, какие мысли роятся у меня в голове, какие сценарии я прокручиваю, сидя за этой партой.

Я почувствовал, как у меня подрагивает колено – предательски, неконтролируемо. Мышцы напряглись сами собой, пытаясь подавить эту дрожь, но тщетно.

Бля.

Слово пронеслось в голове глухим эхом, и я стиснул зубы, чувствуя, как горло пересыхает, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Она уже отвела взгляд, переключившись на следующий ряд, но ощущение – будто меня только что раздели догола – не проходило.

Где-то за спиной зашуршали листы учебника, кто-то прочистил горло, но звуки казались приглушёнными, будто доносящимися из другого измерения.

Валя пнул меня под столом, и острая волна боли резко вонзилась в голень, разрывая тот странный транс, в который я погрузился.

– Вань, дыши, – прошипел он, и в его голосе прозвучала настоящая паника, словно он только что увидел, как я стою на краю пропасти.

Я содрогнулся и сделал вдох. Глубокий. Обжигающий.

Воздух врезался в лёгкие, наполняя их едким холодом. Но даже этот глоток кислорода не смог заглушить жжение в груди – то самое, что разгоралось с каждой секундой, пока её взгляд скользил по классу.

И что-то подсказывало – это только начало.

***

Она стояла у доски, слегка облокотившись на край стола, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь пыльные школьные окна, золотистыми бликами скользил по её пальцам. Длинные, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями. На её руках были только старые часы с потёртым кожаным ремешком, будто снятые с чьей-то руки в последнюю минуту.

– Ты вообще жив? – Друг толкнул меня локтём, его касание резкое, но в голосе сквозила тревога. Я лишь машинально кивнул, не в силах оторвать взгляд от неё.

От того, как её губы слегка шевелятся, когда она читает список, будто пробуя каждое имя на вкус. От того, как одна упрямая прядь выбилась из строгого хвоста и теперь колышется в такт её дыханию.

Мои ладони стали влажными, пальцы непроизвольно сжались, оставляя на коленях мокрые отпечатки. А в груди колотилось что-то горячее и беспокойное – рой ос, запертый под рёбрами, жужжащий, жалящий изнутри, не дающий ни секунды покоя.

– Так, пацаны, – Ульяна прикрыла рот ладонью, но её шёпот разносился по всему ряду. Глаза её блестели неподдельным азартом, а губы растянулись в хищной ухмылке. – Ставлю пятьсот, что Ваня либо сейчас облажается, либо сделает что-то эпично-тупое.

– Идёт, – фыркнул Глеб с парты перед нами. – Потому что «либо» тут лишнее. Он сделает и то, и другое.

Я швырнул в них смятый листок, но жест вышел каким-то вялым, рассеянным – будто всё моё внимание было приковано к одному единственному человеку в этой комнате.

Потому что она повернулась.

– Итак…

Её голос – тихий, с едва уловимой хрипотцой, будто она только что проснулась или слишком долго курила на школьном крыльце – заставил класс затихнуть в одно мгновение.

– Давайте начнём с вступления. Имя, хобби и…

Её голос растекся по классу, густой и обволакивающий, как тёплый мёд. Он был низким, бархатистым, с лёгким акцентом, который я не мог определить – то ли едва уловимый британский оттенок, то ли что-то более экзотическое, восточное. Но именно эта неуловимость заставляла кожу покрываться мурашками, а дыхание – застревать где-то в верхней части груди.

Её пальцы слегка постучали по столу – лёгкий, нетерпеливый ритм, словно она уже знала, что кто-то попадётся на крючок. Кончики её ногтей, покрытые прозрачным лаком, отбрасывали бледные блики под люминесцентными лампами.

– Один секрет. Чтобы сделать это интереснее.

Класс взорвался смешками, перешёптываниями, но я едва их слышал. В ушах стучала кровь.

– Серьёзно? – Сева озирался по сторонам, его глаза – широкие, испуганные – искали поддержки среди одноклассников. – А если секрет позорный?

Она подняла бровь – медленно, так, что казалось, будто она наслаждается моментом. Её взгляд скользнул по нему, оценивающий, почти хищный, и губы приоткрылись в лёгкой улыбке.

– Тогда вдвойне интересно.

И вот уже первый доброволец – Паша с первой парты – бормотал что-то про кино и боязнь темноты. Его пухлые пальцы нервно перебирали край учебника, оставляя на страницах влажные отпечатки. Класс хихикал, но смешки звучали приглушённо – будто все боялись пропустить что-то важное.

Потом очередь дошла до Ули, которая, не моргнув глазом, заявила, что коллекционирует крышки от пива и однажды украла табличку с улицы Ленина. Она сидела, развалившись на стуле, одна нога перекинута через другую, и смотрела на Елену Николаевну с вызывающим блеском в глазах – словно проверяла, насколько далеко можно зайти.

– Смело, – Елена Николаевна кивнула, и в уголке её рта дрогнула тень улыбки. – Следующий?

И тут я понял – моя очередь.

Сердце резко рвануло вперёд, ударившись о рёбра, будто пытаясь вырваться наружу. Валя напряжённо сжал кулаки под партой, будто он готов был в любой момент схватить меня за шкирку и вытащить из класса. Но было уже поздно. Я встал.

– Иван, – сказал я, нарочито медленно, чувствуя, как где-то под рёбрами предательски ёкает. – Хобби… мм, нарушать правила.

В классе засмеялись, но смех этот прозвучал где-то далеко, будто сквозь толстое стекло.

Она не улыбалась, но её взгляд задержался на мне – не как учительницы на ученике, а как фехтовальщика, заметившего опасный выпад. Глаза её сузились, зрачки расширились, вбирая в себя свет, а губы слегка приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но передумала.

Потом она медленно наклонила голову, и прядь волос соскользнула на лоб, затеняя один глаз.

– Интересно, – произнесла она, и её голос звучал тихо, но так, что мурашки побежали по спине, как ледяные пальцы, прочерчивающие невидимые узоры на коже. – А секрет?

Голос её был спокойным, но в нём слышался лёгкий вызов – будто она уже знала, что я скажу, и ждала, осмелюсь ли я до конца.

Я наклонился чуть ближе, упираясь руками в парту, и почувствовал, как дерево холодит ладони, впитывая тепло моих пальцев.

– Обожаю, когда меня выгоняют с уроков.

На несколько секунд в классе повисла тяжёлая тишина, как перед грозой. Потом – взрыв хохота. Даже Глеб схватился за голову, его глаза широко раскрылись, а губы дернулись в непроизвольной улыбке, но взгляд говорил яснее слов: «Ну вот, началось…»

А она… Она не злилась. Она смотрела прямо, без укора, без раздражения. Будто видела не мою дурацкую ухмылку, а что-то за ней – что-то, чего я и сам ещё не понимал.

– Иван…

Её голос, низкий и чуть хрипловатый, обвёл моё имя бархатом, обжёг кончики слогов чем-то неуловимо тёплым – так, что мурашки побежали по спине. Мой язык никогда не сворачивался в такие мягкие, почти ласковые звуки.

– Если вы так сильно хотите, чтобы я выгнала вас…

Пауза. Её губы – чуть блестящие от бальзама – приоткрылись, будто она вдыхала воздух, чтобы досказать. А я застыл, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

– Вам придётся постараться лучше.

БАМ. Класс взорвался.

Ульяна подпрыгнула на стуле, чуть не вскочив на ноги, как ошпаренная, её кудри дёрнулись в такт визгу, прикрытому ладонью. Валя закатил глаза, стукнувшись лбом о парту – его стон был одновременно восхищённым и страдальческим. А у меня… у меня внутри вдруг стало горячо.

Не просто тепло – остро, ярко, будто кто-то влил в грудь расплавленный сахар. Он разливался по венам, обжигал рёбра, заставлял пальцы непроизвольно сжиматься.

– О, БОЖЕ, ОНА ТЕБЯ ТОЛЬКО ЧТО…

Но я уже не слышал. Потому что она улыбалась. Настоящей, едва заметной улыбкой – будто знала, что я только что поджёг фитиль, и ей было любопытно, как долго он будет гореть.

– А теперь откройте учебники.

Резкий поворот. Её голос снова стал как сталь – чёткий, холодный, без намёка на ту секундную слабину.

Но я-то видел. Видел тень улыбки, которая ещё дрожит на её губах, видел искру в её взгляде, когда она бросила последний взгляд через плечо.

И чёрт возьми… Я добьюсь, чтобы она улыбнулась так снова.

***

После звонка воздух в классе сгустился, наполняясь электрическим напряжением.

Валя бросил на меня взгляд – не просто тревожный, а предостерегающий, словно я стоял на краю обрыва, не осознавая глубины пропасти под ногами. Его пальцы сжали мой рукав так сильно, что ткань натянулась, грозя разорваться.

– Вань…

Он будто уже видел, во что это выльется – видел меня, разбитого, исключённого, но всё равно упрямо лезущего напролом.

– Что? – я развёл руками с наигранной невинностью, но ладони уже покрылись липкой испариной, а висках стучало, будто кто-то молотком выбивал ритм моего же собственного безумия.

Он провёл рукой по лицу, и я заметил, как дрожат его пальцы.

– Ты…

– Я ничего не сделал, – перебил я, нарочито медленно перелистывая учебник. Буквы расплывались перед глазами, превращаясь в чёрные мушки, но я всё равно делал вид, что читаю – только чтобы не смотреть ему в лицо.

– Вань, серьёзно, – встрял Глеб, его обычно спокойные, чуть сонные глаза теперь сверкали тревогой.

Он наклонился ближе, и запах его дешёвого геля для волос ударил в нос – сладковатый, химический, как сигнал тревоги.

– Прекращай, что бы ты ни задумал.

Я прикусил губу, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под рёбрами, что-то ёкнуло – то ли страх, то ли азарт.

– Ты же знаешь – я никогда не упускаю своего.

Мои губы растянулись в ухмылке, но в груди что-то болезненно сжалось, будто кто-то сжал сердце в кулаке.

Валя притянул меня ближе, его горячее дыхание обожгло ухо, а голос прорывался сквозь зубы, хриплый и сдавленный:

– Вань, ты вообще вменяемый?

Пауза.

– Это же учительница, блять!

Его слова ударили в висок, но я только закатил глаза, притворяясь, что это меня не касается.

– Ты что, совсем…

Я не ответил. Не мог ответить.

Потому что она собирала книги, и снова этот жест – лёгкое движение пальцев, поправляющих заколку. Её волосы, золотистые под люминесцентными лампами, выскользнули из-под зажима, и она с лёгким раздражением откинула их назад. В этом движении было что-то невыносимо интимное – будто я подсматривал за чем-то личным.

– Елена Николаевна!

Мой голос сорвался с губ громче, чем нужно, резко, почти истерично, будто кто-то вырвал это восклицание прямо из груди.

Класс замер – даже самые отчаянные болтуны оборвали фразы на полуслове, повернув головы в мою сторону. Почуяли драму.

Она не обернулась сразу – сначала медленно, с какой-то невыносимой грацией, закончила складывать бумаги, проведя пальцами по краям листов, выравнивая их. Потом подняла голову, и солнечный луч из окна скользнул по её скулам, оставив на коже тёплый отсвет.

– Да?

Её голос был ровным, но в глазах – предостережение. Я почувствовал его кожей – будто лёгкий ожог, оставляющий после себя покалывание.

– А домашку как-то особенно оформлять?

Слова вылетели сами собой, глупые, неуместные, но других не нашлось – язык будто онемел, а в голове стучало только одно: «Не уходи. Ещё секунду. Ещё взгляд.»

Она смотрела на меня. Секунду. Две. В классе стало так тихо, что я слышал, как у кого-то падает ручка, как за окном каркает ворона, как Валя затаил дыхание рядом.

– Просто убедитесь в том, что она сделана.

Наконец она ответила, и в уголке её губ дрогнула улыбка – мимолётная, почти неуловимая, но я увидел. Увидел и запомнил.

И направилась к двери.

Но я уже вскочил с места, опрокинув стул. Грохот разнёсся по классу, эхом отразившись в моих висках.

– А если вопросы будут? Можно после уроков подойти?

Где-то сзади раздался тихий свист. Настя ахнула, прикрыв рот ладонью – её глаза стали огромными, будто она видела что-то запретное.

Елена Николаевна остановилась у двери. Не обернулась.

– Моя дверь всегда открыта… В образовательных целях.

И ушла.

А я стоял, и в груди – бешеная дробь, будто я только что спрыгнул с крыши. Руки дрожали, а в горле стоял ком – горячий, плотный, мешающий дышать. Но где-то глубже, под рёбрами, что-то зажглось.

Что-то опасное.

– Ты… Ты совсем ёбнулся, – Валя схватил меня за плечо, его пальцы впились в кожу почти до боли.

– Я ничего не сделал, – мой голос дрожал, предательски выдавая волнение, которое клокотало внутри, как шторм в стакане воды.

– Ничего? – Настя подошла ближе, её духи – сладкие и удушающие – въелись в ноздри, заставляя слегка морщиться.

Она склонила голову набок, и её тёмные локоны упали на плечо, блестя под люминесцентными лампами.

– Ты только что на глазах у всего класса…

– Спрашивал про домашку! – я ухмыльнулся, но внутри всё горело – адреналин разлился по венам, горячий и опьяняющий, как крепкий виски.

– Ребят, – шептала Ульяна, широко улыбаясь. Её глаза смеялись, сверкая озорными искорками. – Вы видели, как она на него посмотрела?

– Как? – хором спросили мы, наклоняясь к ней, как заговорщики, готовые поделить добычу.

Она ухмыльнулась, довольная произведённым эффектом, и приподняла бровь, драматично затянув паузу:

– Как на мину, которая вот-вот рванёт.

Валя простонал, закрыв лицо руками, его плечи содрогнулись от немого отчаяния. Глеб закатил глаза так, что стали видны только белки, и шумно выдохнул, словно в его груди лопнул воздушный шар.

А я уже знал, что сегодня после уроков буду дежурить у кабинета английского. Совершенно случайно.

И я добьюсь её внимания, даже если это будет последнее, что я сделаю в этой школе.

Примечание: английская речь обозначена курсивом.