Читать книгу Мудровость Котека. Том 1 - - Страница 2

Поречный лемодрин струился вдоль обмякших коридоров рассветной туманности, когда безмолвный харфалин, покачивая перьевыми наростами, вступил в распахнутую зону колыханий. Невнятные рочелиры прыгали вокруг него, складывая несуществующие тени в мнимые корзины, а воздух трещал от переизбытка незримых пересвистов. На мгновение всё замерло, только отдалённый жузарский колокол издавал глухие звяки, словно вспоминая о давно потерянных сторонах света.

Однако вымученный тельфар продолжал своё затяжное кружение, шлёпая невидимыми лопастями по густым слоям неподатливой сыромятины. Он нес с собой узелок разноцветных огрызков, которые, как говорили местные шепотники, обладали силой перетасовывать расстояния. Но стоило ему сделать шаг вперёд, как узелок самопроизвольно расслаивался на клочки звука, падавшие на землю и вспыхивавшие крохотными столпами гудения.

Во втором абзаце пути разверзлась неслыханная брождинская перспектива – рябое сияние хлынуло из-под треснувшей подушки пространства. Оттуда выполз рябоволный галатун, кривящийся в сторону лунных моллюсков, которые, впрочем, не имели здесь никакого значения. Галатун проклекал несколько вдохновенных фраз, но они, не успев родиться, растворились в позёмке беспамятных букв.

Тельфар оглянулся: над ним нависала колымная штукатурь, колыхаясь словно тканая хмарь из перетёртых воспоминаний. Сквозь её сетку проглядывало многоголосое нечто, что перекатывало себя через собственное эхо. Всё вокруг стало будто сложенным в гармошку, и каждый вдох раздвигал складки пространства на пару лишних мыслей.

Следом за этим безобразным переливом выступили три жиролапых зуздрика. Они волновали ногтевидные отростки и шебуршили надсадные фрагменты чужих забвений. Их мохнатые головы мерцали в такт колебаний: один миг – они огромные, второй – едва различимые. Сами же зуздрики ничего не говорили, но производили беззвучный шорох, который можно было услышать только внутренним ухом.

Абзац тянулся дальше, словно хлюпающая дорога. На горизонте заискрились колючие орбиконы – крошечные существа, взмывающие в воздух, когда на них падает взгляд. Те же орбиконы, почувствовав тельфаровский интерес, начали сыпаться вниз, распадаясь на кислотные песчинки. Эти песчинки образовали дорожку, ведущую куда-то влево, туда, где молчали далеко расставленные камни.

Тельфар, совершенно не понимая происходящего, шёл по дорожке из орбиконов, пока не наткнулся на распахнутый скрипун. Скрипун являл собой нечто вроде ящика с ногами, который стоял посреди невесомой равнины и бытулкал собственные бока. Внутри скрипуна тлел остаточный свет, а рядом копошился волокнистый хрюмбор, перебирая щупальцами рассыпанный набор непроизнесённых слов.

Но дальше всё стало ещё страннее: по небу поползла полоса килотонной серости, и туман загустел до состояния липкого теста. Из этого теста начали вылезать торсы неведомых существ, у которых не было ни начала, ни конца. Они перетекали друг в друга, как разлитые чернила, и весь воздух пропитался ароматом горячей меди.

С краю появился бледный арестилон и принялся стряхивать с себя прилипшую тень. Его глаза вращались в разные стороны, а руки казались тонкими до невозможности. Он своеобразно издал нечто, напоминающее хрустящий перелив, и сразу же затих, будто проверяя собственный звук.

Дальнейший путь привёл тельфара к краю забвенно-сонного плато. Там лежала гора крышечных наслоений, собранных из бесполезных остатков вчерашнего дня. Эти наслоения потрескивали, пыхтели и временами самопроизвольно шевелились, будто помнили свои прошлые формы. Над ними висел блеклый купол, внутри которого плавали обрывочные фразы, существовавшие раньше как отдельные миры.

Но тельфар не боялся. Он шагал мимо, помахивая лапами, и каждая лапа оставляла после себя след в виде трёхмерного узора. Этот узор жил своё собственное мгновение, вращался, мерцал, затем тихо разваливался, когда тельфар уходил слишком далеко.

И тогда появились зиронные клокуши – неторопливые создания, похожие на паутинные листья, которые срываются с неба и начинают кружиться вокруг прохожего. Клокуши звенели, гудели, стонали, но всё это звучало так, будто их голоса проходят через сеть из десяти тысяч маленьких фильтров.

С каждым новым шагом пространство густело, и движение становилось похожим на греблю через вязкую радугу. Цвета сложились в клубящиеся волны, и между ними проступили силуэты химерических хлориков. Они ритмично покрякивали, будто выговаривая забытые инструкции к несуществующим машинам.

А когда волны растаяли, перед тельфаром возникла зона кривых лестниц. Лестницы вели одновременно вверх, вниз и в сторону; некоторые из них начинались на воздухе и заканчивались в ничто. На этих лестницах сидели мелкие громляки, щёлкая языками в такт собственным думкам.

Всё пространство вокруг снова качнулось. Мягкая острота чего-то невнятного проникла в каждую щель реальности. И тогда тельфар понял – пришло время двигаться дальше, туда, где ждёт следующий виток бессмыслицы, ещё более тягучей и неуловимой.

Когда тельфар наконец вступил в зону смешанных колебаний, воздух вокруг него задушенно зашуршал, словно тяжёлая книга, пытающаяся произнести своё собственное содержание. Ветер переливался в узкие ленточные всплески, а ленточные всплески, в свою очередь, складывались в образы, дурача зрение и пробуждая причудливые иллюзии о том, что где-то здесь рассыпано несколько забытых миров.

Из-за скрученной воронки вышли корабельные фрунецы, неся на спинах тёмные контейнеры с бессловесными ингредиентами. Эти ингредиенты – ИТА – ползали внутри ящиков, стучали по стенкам и порой тихонько подпевали непонятные ритмы. Но стоило фрунецам остановиться, всё замолкало до такой степени, что даже собственное сердцебиение казалось чужим.

Через некоторое время к тельфару подкатился катушечный рундель. Его поверхность блестела от прозрачных пятен, и каждый шаг наполнялся звуком хода развинченной карусели. Рундель предложил тельфару игру—не словами, а странным движением боковой вставки. Но правила игры были настолько расплывчаты, что тельфар лишь развёл лапами и продолжил путь.

Вскоре вокруг задрожали полые шипы. Они торчали из земли как хрупкие всплески затвердевшего ветра. Внутри них плавали голубоватые искры, и, когда тельфар подходил, искры начинали ритмично перемещаться по спиралям. Некоторые шипы гудели, другие словно переворачивали пространство вокруг, и из-за этого каждый шаг ощущался как попытка пройти через вибрирующий занавес.

Потом раздалось жужжащее пропыхание – из подвижной трещины вылез омутный гизер. Он был похож на скрещённую смесь топорчатого гриба и медлительного тарана, а на спине у него торчали флюоресцентные выросты, создавая иллюзию собственной прозрачности. Гизер медленно поклонился, потом перевернулся на бок, затем обратно, словно демонстрируя то, что понятия этикета в этой области имеют весьма условный характер.

Поверхность земли зашла волнами, и из-под неё вырвались тусклые горлицы. Горлицы, однако, не имели привычки летать; они лишь распухали и сжимались, толкая пространство вокруг. Их звуки больше напоминали осторожное зевание. Между ними бродили шлёпаные узелы, похожие на обрывки диалогов, застрявших в трёхмерной резьбе.

Дальше тельфар наткнулся на скопление растянутых свивел. Эти существа выглядели так, будто изначально были созданы для другого мира, но каким-то недоразумением попали в этот. Они медленно наклонялись из стороны в сторону, их полупрозрачные хвосты дрожали и меняли свою длину. Иногда свивелы издавали одновременно два противоположных звука – громкий и тихий – заставляя слух сбиваться с ритма.

Слева показалась массивная структура, похожая на сплетённую башню. Это была колоночная гримора, собранная из звенящих граней и пульсирующих пластин. Каждая грань слегка вибрировала, и внутри этой вибрации слышались отголоски шуршаний, напоминающих бесконечно длинную ленту, проходящую между двумя мирами.

Едва тельфар подошёл ближе, гримора открыла боковой слой и раскрыла внутри себя целую нору перетекающих символов. Они выстраивались в строки, которые тут же распадались, если на них посмотрели слишком пристально. Одна строка попыталась обратиться к тельфару, но, столкнувшись с собственным эхом, свернулась обратно.

Вскоре тельфар вышел к расплющенному плато, где стояли сдвоенные хабурины. Они переливались оттенками невнятной сирени, у них были крылья, но они ими не пользовались. Вместо этого хабурины совершали плавные горизонтальные колебания, словно качались на незримой воде. Иногда одна из них наклонялась вперёд и «смотрела» на тельфара недоумённым облаком выражения.

Среди хабурин мелькал стремительный коржек. Он был мал, но издавал весьма громкий звук, похожий на отдалённый треск сложенных пополам карт. Коржек крутился вокруг тельфара, но стоило к нему прикоснуться взглядом, он мгновенно исчезал, оставляя лишь лёгкий след воздуха.

За этим последовала полоса низко плывущей мглы. Внутри неё хлюпали пузырящиеся сполохи – они разбивались о невидимые стены, и каждый раз, когда это происходило, пространство слегка деформировалось, будто делало нехотя выдох.

И вот из мглы вышел толчковый брêлинт. Его тело состояло из нескольких переливающихся слоёв, которые могли перемещаться независимо друг от друга. Иногда казалось, что брêлинт смотрит сразу в четыреста направлений, хотя не имел ни одного глаза в привычном смысле.

Он приблизился к тельфару, сделал полукруговое движение и издал тяжеловатый звук, похожий на глубокий выдох стеклянной трубы. Затем он попятился и исчез, будто потерял к тельфару интерес, или понял, что тот не способен читать знаки его речи.

Однако долго идти спокойно не удалось – впереди клубилась синкопированная вьюга. Она состояла из разбегающихся линий, которые ускользали друг от друга под непредсказуемыми углами. Линии эти иногда складывались в нечто подобное формы, но тельфар понимал: формы здесь не существуют, они лишь кажутся.

Внутри вьюги сопели зунные клетуши. Эти крошечные сущности были похожи на чернильные капли с мохнатыми окончанием. Они вздыхали, прыгали, неожиданно превращались в клубящуюся массу и снова рассыпались на капли. Одна клетушь некоторое время пыталась произнести какое-то слово, но в итоге из неё вышел лишь энергетический смешок.

Дальше пространство стало пугающе тихим. Слишком тихим. Даже собственные шаги звучали так, будто происходят где-то очень далеко. Из этой тишины выросли изогнутые стебли – возможно, растения, возможно, просто гуна пространственного эффекта. Они слегка подрагивали, но движения их не создавали звука.

На одном из стеблей сидел грошный кетил. Он напоминал странную смесь птицы и бритвенного облака. Его перья выглядели как тонкие резные символы. Стоило ему моргнуть – и символы менялись. Кетил недолго наблюдал за тельфаром, но затем потерял интерес и превратился в пушистую линию, исчезнувшую в вертикальном направлении.

Ниже стеблей лежали рыхлые глыбы, похожие на комки вывернутого времени. Они то дрожали, то растягивались, то превращались в плоские тени. Внутри глыб пробивались тусклые огни, которые вибрировали, когда тельфар делал слишком громкий вдох.

Потом туман раздвинулся, и в глубине появилась пещеристая структура, наполненная хлопковыми звуками. Эти хлопки возникали сами по себе, без определённого ритма. Иногда они были громкими, иногда едва слышными. Внутри структуры бродили блеклые жвактеры – похожие на слипшиеся медузы с остроконечными хрящевыми наростами.