Читать книгу Детская молитва - - Страница 1

Дом стоял на пригорке, точь-в-точь как у соседей Беляевых1[1], только, казалось, ещё глубже врос в землю корнями-брёвнами, ещё темнее почернел от дождей и лет. Резные наличники над окнами, похожие на застывшее кружево, отбрасывали на стены причудливые тени, когда солнце клонилось к лесу. Воздух здесь был особым – густой, как кисель, и состоял из слоёв: верхний, тёплый, – запах нагретой смолы и свежескошенной травы; нижний, прохладный, тянущий из сеней, – запах старого дерева, земляного пола и сушёной полыни, пучки которой висели у каждой двери. А сквозь всё это пробивался самый сильный, самый домашний запах – томившихся в печи пирогов с капустой и грибами.

Артёму здесь нравилось. Городской гул, голоса из телевизора и даже мамина забота остались где-то далеко, за двумя днями дороги и частоколом берёз. Здесь было по-настоящему. Настоящая печь, которую топят дровами. Настоящий колодец с журавлём. И самое главное – настоящая святость, которая жила в его прабабушке, Агафье Мироновне.

О ней в деревне говорили шёпотом и с поклоном. Говорили, что её молитва останавливала град над полями. Что она знала травы, которые лечили лихорадку. Что нечисть обходила её дом стороной. Она была маленькой, сухонькой, вся в чёрном – платок, кофта, юбка. Лицо – сеть морщин, но глаза – светлые, пронзительные, будто видели не только тебя, но и что-то позади тебя. Эти глаза сейчас смотрели на Артёма с тихой лаской.

– Вот, внучек, – сказала она, подавая ему небольшую, потрёпанную книжечку с картинкой ангела на обложке. – Это тебе. Детский молитвослов. Читай, коли душа просит. Господу приятно детская молитва.

Артём бережно взял книжку. Он чувствовал себя избранным. Дома он ходил с мамой в церковь, но здесь, в этом древнем доме, где сам воздух казался освящённым, молитва должна была стать сильнее. Он украдкой взглянул на «красный угол» – левый, самый почётный угол горницы.

Там не было пустоты. Там жили лики. Десятки икон, больших и маленьких, в потемневших от времени и копоти киотах, стояли плотными рядами на полках. В центре – большой Спас Нерукотворный, строгий и печальный. Перед ним теплилась лампадка, отбрасывая дрожащий, масляный свет на тёмное дерево. Этот свет был сердцем тишины в доме. Но взгляд Артёма, вопреки воле, скользнул выше, на самую верхнюю полку, почти под потолок.

Там, в глубокой тени, куда свет лампадки не доставал, лежала одна-единственная книга. Не стояла, а именно лежала. Толстая, в кожаном переплёте без единой надписи. Издалека она казалась просто тёмным пятном, куском самой тьмы.

– Бабушка, – не удержался Артём, – а это что за книга? Тоже молитвенник?

Агафья Мироновна, ставившая на стол глиняный горшок со сметаной, замерла. Не так, как замирают, вспоминая что-то. А так, как замирают, услышав скрип половицы в пустом доме. Медленно, будто через силу, она повернула голову к «красному углу».

– Нет, внучек, – голос её был тихим, но в нём появилась стальная нить, какой раньше Артём не слышал. – Это не для тебя. И не для меня, по правде-то. Она просто лежит.

– Но почему? Разве книги нельзя читать?

– Эту – нельзя. – Прабабушка подошла к нему, опустилась на корточки, что далось ей нелегко, и взяла его лицо в свои сухие, тёплые ладони. Глаза её смотрели прямо в душу. – Слушай меня, Артёмка. Запомни, как «Отче наш». Там, наверху, лежат слова. Но они не такие, как в твоей книжке. Они не молятся. Они… зовут. Понимаешь? Они как крючок. Прочтёшь вслух – и что-то на тот крючок клюнет. А вытащишь – не обрадуешься. Потому и лежит она там, где свет лампадки не касается. Чтобы спала.

Она говорила так серьёзно, так без тени обычной бабушкиной сказочности, что у Артёма по спине пробежал холодок. Но детское любопытство, подогретое таинственностью, было сильнее страха. Что это за слова, которые могут «позвать»? Ангелов? Самих святых? Может, это секретная, самая сильная молитва, которую знали только старцы?

– Я… я понял, – кивнул он, чтобы успокоить её.

Бабушка погладила его по голове, и стальная нить в её голосе растворилась, снова став мягкой и усталой.

– Умница. Иди, почитай своё. Я пирогов достану.

Она ушла в сени, в тёплую, дымную глубь печки. Артём остался один в горнице. Тишина сомкнулась над ним, густая, звенящая. Только тиканье старых настенных часов да потрескивание углей в печи нарушали её. Лампадка трепетала.

Его взгляд снова, уже помимо воли, потянулся к верхней полке. К темно-кожаной книге. Ключ отпирает не дверь, а пасть. Слова прабабушки отозвались в памяти странным эхом. Но разве ключ – это плохо? Ключом открывают сокровищницы. Может, и эта книга – сокровищница? Сокровищница самой сильной веры.

Сердце забилось чаще. Он оглянулся. Из сеней доносился стук ухвата – бабушка возилась у печи. Он был один.

Словно во сне, он подвинул к «красному углу2[1]» тяжёлый дубовый табурет. Взобрался на него. Теперь он был на одном уровне с верхней полкой. Запах здесь был другим – не воск и дерево, а пыль, сухой пергамент и что-то ещё, едва уловимое, горьковато-сладкое, как запах увядших полевых цветов.

Книга лежала перед ним. Кожа переплёта была холодной, как камень в погребе, и шершавой от времени. Он сдул с неё серый слой пыли и приоткрыл.

Бумага внутри была не белой, а желтоватой, плотной, шероховатой. А буквы… Это были не привычные ему печатные буквы и не совсем церковнославянская вязь. Это был полуустав – старинный, угловатый, но в его строгих линиях было что-то… живое. Буква «О» была вытянута и казалась похожей на прищуренный глаз. «Ж» изгибалась не двумя, а несколькими линиями, напоминая щупальце или переплетённые стебли. Заглавные буквы в начале строк были украшены завитками, но эти завитки не походили на цветы – они были похожи на клубки червей, на схватившиеся в борьбе корни. Текст был сплошным, без привычных красных строк, и от этого рябило в глазах. Он был написан чёрными, почти не выцветшими чернилами, которые местами казались выпуклыми, будто высохшая кровь.

Артём не мог прочесть ни слова. Это был иной язык. Но его детское, горячее воображение уже дорисовывало картину: вот он, молитвенник старца-отшельника, который говорил с Богом на тайном языке. Самый сильный. Самый чистый. Если прочесть это – Бог точно услышит. Услышит и даст прабабушке здоровья, и маме с папой, и всем.

Осторожно, боясь порвать хрупкие страницы, он снял книгу с полки. Она оказалась тяжёлой, неожиданно тяжелой для своего размера, как будто налитой свинцом. Холод от неё проникал сквозь рубашку в ладони. Он спустился с табурета, прижал находку к груди и быстро, на цыпочках, прошел в свою комнатку – бывшую светёлку, где стояла узкая кровать под кружевным подзором.

Он положил книгу на одеяло. В комнате было сумрачно, вечернее солнце уже не заглядывало в маленькое окошко. Он щёлкнул выключателем – лампочка под потолком мигнула раз, другой и загорелась тусклым, желтоватым светом. Этого хватит.

Он не будет читать сейчас. Сейчас страшно. Бабушка может зайти. Он почитает позже, когда все уснут. Тайком, под одеялом, с фонариком. Он прочтёт «самую сильную молитву». Для прабабушки. Ради её святой жизни.

Он накрыл книгу краешком одеяла, как будто укладывая спать. От неё всё ещё веяло тихим, назойливым холодком и тем странным, сладковато-горьким запахом.

Из горницы донёсся ласковый голос Агафьи Мироновны:

–Артёмка! Иди, пирожок парной!

– Иду, бабушка! – крикнул он, и голос его прозвучал чуть выше обычного.

Он вышел из комнаты, бросив последний взгляд на прикрытое одеялом возвышение. В горнице пахло уже не просто пирогами, а теплом, домовитостью и покоем. Но где-то на самом дне этого покоя, в самой глубине тишины, уже зрела крошечная, невидимая трещина. И сквозь неё, из-под одеяла на детской кровати, медленно сочился не свет, а обратный свет – сгущающаяся, терпеливая тьма, ждущая своего голоса.