Читать книгу Мемуары инженера А.С. Воронина - - Страница 3

Глава 2 Наследство (1935–1961)

§ 1. Родился в Ленинграде. Отец – инженер Ленинградского металлического завода. Арест 1937.

Я, Алексей Сергеевич Воронин, родился 12 августа 1935 года в Ленинграде, в доме № 7 по улице Куйбышева (ныне Марата), в квартире № 12, принадлежавшей кооперативу «Инженер», учреждённому постановлением Ленсовета от 29 сентября 1929 года № 214/118 (Государственный архив Санкт-Петербурга, фонд 1000, опись 2, дело 4121, лист 45об.). Отец – Сергей Александрович Воронин, инженер-конструктор 2-й категории отдела паровых турбин Ленинградского металлического завода (ЛМЗ), с февраля 1928 года участвовал в проектировании турбогенераторов серии ТГ-12-35 для Днепрогэса, с ноября 1931 года – в разработке опытного турбогенератора ТГ-25-70, предназначенного для первой очереди Сталинградской ГЭС (Архив ПАО «Силовые машины», фонд «ЛМЗ», опись «Инженерный отдел», дело «ТГ-25 (1932–1936)», лист 23). Мать – Елена Владимировна Воронина (урождённая Тимофеева), выпускница Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта (1932), с 1934 года – техник-расчётчик в проектной группе завода «Электросила».

13 мая 1937 года отец был задержан сотрудниками 4-го отдела УНКВД по Ленинградской области в цеху № 3 ЛМЗ по обвинению в контрреволюционной агитации и саботаже. Основанием послужила служебная записка начальника отдела проектирования В.Н. Денисова от 10 мая 1937 года, в которой указывалось, что С.А. Воронин *«неоднократно высказывал недоверие к новым методам расчёта, утверждённым ЦК ВКП(б), и настаивал на использовании „буржуазных коэффициентов“ по Бубнову и Лямшеву»* (Центральный архив ФСБ РФ, ф. 13, оп. 1, д. 6184, л. 49). 15 мая 1937 года постановлением Особого совещания НКВД СССР № 12/45-37 он был приговорён к высшей мере наказания «ввиду активной борьбы против политики партии в области технического перевооружения социалистической индустрии» (там же, л. 62). Приговор приведён в исполнение 21 мая 1937 года; место захоронения – не установлено.

В материалах дела сохранилась копия чертежа ТГ-25-70 (лист 117/1936, подпись С.А. Воронина), на полях которого рукой следователя сделана пометка: *«Саботаж: принят запас прочности 1,8 вместо 1,5 – удорожание на 23 %»*. Однако из отчёта ЦКБ «Турбина» от 1946 года (РГАЭ, ф. 777, оп. 1, д. 240, л. 15) следует, что именно этот запас прочности позволил турбине выдержать гидроудар при аварии в Сталинградской ГЭС в январе 1947 года, что предотвратило разрушение машинного зала и, по оценке комиссии Минэнерго СССР, спасло не менее 87 жизней (заключение № 7/1947 от 12 февраля 1947 года).

Мать была уволена 16 мая 1937 года по приказу директора завода «Электросила» от 15 мая 1937 года № 114/к с формулировкой *«в связи с семейной недобросовестностью»*. В июне 1937 года мы с матерью были выселены из кооперативной квартиры на основании постановления Ленжилуправы № 881 от 10 июня 1937 года и поселились в коммунальной квартире дома № 14 по Просвещения, 5-я линия, Васильевский остров, комната 12 (14,2 м² на двоих). В 1938 году мать устроилась на работу в типографию «Красный пролетарий» наборщицей, где проработала до 1952 года.

В 1956 году, после принятия постановления ЦК КПСС *«О преодолении культа личности и его последствий»*, мать подала заявление в Военную коллегию Верховного Суда СССР о пересмотре дела Сергея Александровича Воронина. 12 апреля 1957 года приговор ОС НКВД от 15 мая 1937 года был отменён за отсутствием состава преступления; реабилитация оформлена определением Военной коллегии № 2547-57 (Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, дело реабилитации № 6184-р). На основании этого документа в 1958 году мне, выпускнику средней школы № 112 Челябинска, где мы эвакуировались в 1942 году, было разрешено поступить в Московское высшее техническое училище имени Н.Э. Баумана, несмотря на «пятую графу» в анкете.

Документы по аресту и реабилитации отца хранятся в личном архиве, контейнер № 1-Т, сейф № 342 АО «Сбербанк-Хранение», г. Москва. Цифровые копии верифицированы по базе *«Жертвы политического террора в СССР»* (Международный Мемориал, 2025, последнее обновление 15.01.2025), где дело С.А. Воронина зарегистрировано под ID № 7821-37-СПБ.

§ 2. Эвакуация в Челябинск (1942). Школа № 112. Первый чертёж – ракета на спирте и жидком кислороде

Эвакуация из Ленинграда началась 28 сентября 1941 года, через 72 часа после принятия постановления Совнаркома СССР № 998сс *«О срочной эвакуации предприятий и учреждений из угрожаемых районов»*. Мать, Елена Владимировна Воронина, получила направление на Челябинский тракторный завод (ЧТЗ) как техник-расчётчик по спецнабору от Наркомата тяжёлого машиностроения (РГАЭ, ф. 8044, оп. 1, д. 103, л. 187). Мы выехали в эшелоне № Э-427/6, отправленном с Финляндского вокзала 2 октября 1941 года; в пути находились 14 суток. Эшелон прибыл на станцию Челябинск-Сортировочный 16 октября 1941 года, где нас распределили в барак № 7А по улице Свердлова, 102 – временный жилой фонд ЧТЗ, построенный по типовому проекту НКТМ № Т-1941/Ч (архив ПАО «ЧТЗ», фонд «Эвакуация», опись 1, дело «Жилстрой 1941», л. 42).Школа № 112, в которую я поступил в ноябре 1941 года, располагалась в здании бывшего реального училища на улице Ворошилова, 35. Здание было реконструировано в октябре 1941 года: подвальные помещения оборудованы под бомбоубежища вместимостью 210 человек, классы – под усиленными бетонными плитами перекрытия толщиной 22 см (архив Управления образования г. Челябинска, фонд 1, опись 1941, дело «Школа № 112 – ремонт», л. 11). Учёба проходила по ускоренной программе: 7-й класс – за 8 месяцев, 8-й – за 6, с обязательным курсом «Основы обороны» (4 часа в неделю), включавшим элементы аэродинамики и теории реактивного движения (программа утверждена приказом Наркомпроса РСФСР от 15 января 1942 года № 33/к, рассекречена в 2004 г., РГАСПИ, ф. 89, оп. 16, д. 417, л. 23об.).Мой первый технический чертёж – *«Ракета на спирте и жидком кислороде, калибр 150 мм, длина 2,1 м»* – выполнен в марте 1943 года в рамках кружка «Юный конструктор» под руководством инженера-полковника в отставке А.М. Шапиро, работавшего на ЧТЗ старшим технологом цеха № 3. Чертёж выполнен тушью на листе ватмана формата А3, с соблюдением ГОСТ ВСНХ № 27-42 *«О правилах оформления конструкторских чертежей»*: масштаб 1:5, три проекции, таблица технических характеристик (тяга – 850 кгс, время работы – 3,2 с, масса – 48 кг). В пояснительной записке указано: *«Топливо: этиловый спирт технический ГОСТ 596-41 (92 %) и кислород жидкий ГОСТ 6331-42. Сопло – конус 15°, критическое сечение – 38 мм. Стабилизация – 4 хвостовых пера из дюралюминия Д1»* (оригинал чертежа хранится в личном архиве, контейнер № 2-Т, сейф № 342 АО «Сбербанк-Хранение», г. Москва). В ноябре 1943 года чертёж был представлен на городской конкурс «За Родину!», где занял второе место в номинации «Самые перспективные проекты будущих инженеров» (протокол жюри от 28.11.1943, архив Челябинского областного краеведческого музея, фонд «Школьные конкурсы», дело 1943, л. 12).Анализ сохранившихся школьных работ показывает, что интерес к жидкостным ракетным двигателям (ЖРД) был распространён среди учащихся эвакуированных школ: по данным свода, подготовленного Институтом истории естествознания и техники РАН в 2023 году, в 1942–1945 годах в Челябинске, Свердловске и Куйбышеве зафиксировано не менее 74 школьных проектов ЖРД на спиртовом топливе, из них 18 включали расчёт внутренней баллистики по методике Циолковского (ИИЕТ РАН, отчёт № ИЭ-2023-114, с. 87). В моём случае решающее влияние оказал выпуск журнала *«Техника – молодёжи»* № 7 за 1942 год, содержащий статью Н.И. Кибальчича *«Проект воздухоплавательного прибора»* (впервые опубликованный полностью), где прямо указывалось: *«Топливо – кислород и какой-либо углеводород… при сгорании дают наибольшую упругость газов»* (Кибальчич, 1942, с. 24). Эта фраза легла в основу моего дальнейшего выбора специализации.В 1944 году, уже будучи учеником 9-го класса, я выполнил расчётный проект *«Оценка параметров ЖРД НК-1 на спирте и жидком кислороде при давлении в камере 15 атм»*, в котором впервые применил приближённую формулу для удельного импульса:\[I_{\mathrm{уд}} = 0{,}92 \cdot \sqrt{2 \cdot R \cdot T^* \cdot \left(1 – \left(\frac{p_{\mathrm{н}}}{p^*}\right)^{(\gamma-1)/\gamma}\right) / (\gamma – 1)},\]где \(R\) – газовая постоянная продуктов сгорания, \(T^*\) – температура в камере, \(p^*\) – давление в камере, \(p_{\mathrm{н}}\) – давление на срезе сопла, \(\gamma = 1{,}22\). Расчёт дал \(I_{\mathrm{уд}} = 180\) с, что лишь на 4 % отличалось от позднейшего значения НК-15 (188 с при 150 атм) – результат, объясняемый несовершенством модели, но подтверждённый в 2024 году при верификации в среде ANSYS Fluent с учётом диссоциации продуктов сгорания (отчёт ЦНИИМАШ № ЦНИИ-2024-088, л. 33).Эти школьные работы не были любительскими упражнениями: они формировали кадровый резерв ОКБ-1 и НИИ-88, что подтверждается приказом заместителя наркома вооружений В.А. Малышева от 12 декабря 1944 года № 573сс *«Об учёте талантливой молодёжи в интересах ракетной техники»*, где школа № 112 Челябинска значится в списке приоритетных учреждений (РГАЭ, ф. 8315, оп. 1, д. 114, л. 5).

§ 3. Поступление в МВТУ им. Баумана (1953). Кафедра Т-1 (двигатели). Куратор – проф. В.П. ГлушкоПоступление в Московское высшее техническое училище имени Н.Э. Баумана состоялось 1 сентября 1953 года, после успешной сдачи вступительных экзаменов по физике (5), математике (5), русскому языку (4) и сочинению на тему *«Роль инженера в укреплении обороноспособности СССР»* (оценка 5, с пометкой «образцовое» в протоколе приёмной комиссии № 17 от 28.08.1953, архив МГТУ им. Н.Э. Баумана, фонд «Приём», опись 1953, дело 412, л. 34). Распределение по специальностям производилось после первого семестра; по итогам промежуточной аттестации (средний балл 4,87) я был зачислен на кафедру Т-1 – «Теория и проектирование реактивных двигателей», входившую в состав факультета «Специальное машиностроение». Наставником (куратором) группы Т-1-53 был назначен профессор Валентин Петрович Глушко, с 1946 года – главный конструктор ОКБ-456, с 1953 года – действительный член Академии артиллерийских наук (архив РАН, ф. 172, оп. 1, д. 1953/88, л. 12об.).Первое занятие под его руководством состоялось 12 февраля 1954 года и было посвящено сравнительному анализу двух поколений жидкостных ракетных двигателей: серийного РД-107, применённого в ракете Р-7, и проектируемого НК-15 для первой ступени Н1. По данным технического отчёта ЦНИИМАШ № 114/53 (рассекречен в 2009 г., РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 112, л. 47), РД-107 имел тягу на земле 821 кН, удельный импульс 252 с, массу 1 190 кг, рабочее давление в камере сгорания – 5,85 МПа, ресурс – 390 секунд; в качестве топлива использовалась смесь керосина Т-1 и жидкого кислорода. НК-15, находившийся на стадии аванпроекта, проектировался с тягой на земле 1 503 кН, удельным импульсом 295 с, массой 1 254 кг и давлением в камере 14,5 МПа; ресурс – 125 секунд (по расчётам ОКБ-1, март 1954 г., фонд ЦНИИМАШ, ф. 32-с, оп. 1, д. 912, л. 8). Ключевым отличием являлась схема подачи компонентов: РД-107 использовал газогенераторную схему с приводом турбонасосного агрегата от отдельной камеры, тогда как НК-15 планировался по схеме с дожиганием газогенераторных газов, что повышало энергетическую эффективность, но увеличивало термомеханическую нагрузку на стенки камеры и сопла.В ходе семинара профессор Глушко подчеркнул: *«НК-15 – не развитие РД-107. Это принципиально иной двигатель. Если РД-107 – это надёжная лошадь, то НК-15 – скакун, который может сбросить наездника при первом повороте. И задача инженера – не сделать его тише, а научиться держать поводья»* (запись студента А. С. Воронина в конспекте от 12.02.1954, личный архив, контейнер № 3-Т, сейф № 342 АО «Сбербанк-Хранение», г. Москва). Он же указал на критическую проблему: 30 двигателей НК-15 на первой ступени Н1 создавали риск каскадного отказа, оценённый в 12 % по предварительной вероятностной модели КБ «Энергия» (документ № 5/54 от 15.01.1954, не рассекречен; косвенная верификация – см. Smirnov, *Probabilistic Risk Assessment in Soviet Rocketry*, *Journal of Aerospace Engineering*, 2024, vol. 37, no. 5, p. 04024011).В мае 1954 года группа Т-1-53 прошла практику на заводе № 456 в Химках, где наблюдали испытания макета РД-107 на стенде СТ-6. Температура в зоне критического сечения достигала 3 200 °C, вихревые зоны на входе в сопло вызывали локальный перегрев до 3 550 °C – данные, зафиксированные пирометрами ПИР-3 (отчёт завода № 456/И-77 от 22.05.1954, РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 118, л. 33). Эти измерения легли в основу моей курсовой работы *«Оценка термостойкости жаропрочных сталей ЭИ-229 и ХН78ТБЮ в условиях многосоплового ЖРД»*, защищённой в январе 1955 года с оценкой «отлично» и рекомендацией к публикации в *«Трудах МВТУ»* (выпуск № 57, 1955, с. 88–96).В 1957 году, уже будучи аспирантом кафедры Т-1, я участвовал в закрытом семинаре под руководством В.П. Глушко, посвящённом аварии Р-7 19.09.1957 (неудачный пуск № 5Л). В заключении, оглашённом 23 сентября 1957 года, он заявил: *«Ошибка не в двигателе. Ошибка – в предположении, что 32 сопла можно синхронизировать механически. Нужна электроника. Или – меньшее число двигателей»* (протокол семинара № Т-1/секр-23 от 23.09.1957, фонд МГТУ им. Н.Э. Баумана, опись «Секретные совещания», дело 1957/11, л. 4об.). Это высказывание позже обрело особый смысл при анализе аварий Н1, где именно разбалансировка тяги 30 двигателей НК-15 стала ключевым фактором отказа.Данные по параметрам РД-107 и НК-15, доступные в открытой литературе к 2025 году, подтверждают архивные оценки 1953–1954 гг. с погрешностью не более 3 %: по статье *«Evolution of Soviet LOX/Kerosene Engines»* (*Acta Astronautica*, 2025, vol. 228, p. 114732), тяга РД-107 при серийном производстве составила 820,7 кН, НК-15 – 1 505 кН; удельный импульс – 252,1 с и 296,3 с соответственно. Таким образом, курсовое обучение на кафедре Т-1 под руководством В.П. Глушко не только сформировало профессиональные навыки, но и заложило основу для последующего понимания системных рисков сверхтяжёлых ракет – знания, которые впоследствии оказались решающими при участии в деятельности «Круга Тайги».

§ 4. Диплом: «О компенсации поперечных колебаний в многосопловых ЖРД» (1958). Защита – 5. Направление в ОКБ-1Дипломный проект, представленный к защите в Московском высшем техническом училище имени Н.Э. Баумана 22 мая 1958 года, был выполнен под научным руководством профессора Валентина Петровича Глушко и посвящён одной из ключевых нерешённых проблем проектирования сверхтяжёлых ракет – поперечным (изгибным) колебаниям в многосопловых жидкостных ракетных двигателях. В качестве объекта исследования взята схема первой ступени перспективной ракеты-носителя *«11А52»* (позднее – Н1), включающая 30 двигателей НК-15, размещённых в два концентрических кольца: 24 – по внешнему, 6 – по внутреннему. В основу расчётов положена модифицированная теория собственных форм колебаний конструкции, разработанная А.Ю. Ишлинским в 1946 году и дополненная в 1955 году А.С. Кельзоном аналитическим описанием взаимодействия газодинамического потока и упругой конструкции сопла (Архив МГТУ им. Н.Э. Баумана, фонд «Дипломные проекты», опись 1958, дело В-114а, л. 5–7).Автор предложил метод компенсации поперечных колебаний путём введения динамических гасителей – инерционных элементов массой 2,8 кг, устанавливаемых на кронштейнах в зоне крепления камеры сгорания к силовой раме. Каждый гаситель оснащался регулируемой пружиной жёсткостью 14 200 Н/м и демпфером с коэффициентом вязкого сопротивления 42 Н·с/м. Расчётная модель показала снижение амплитуды первой изгибной моды на 78 % при частоте возбуждения 32,4 Гц – близкой к собственной частоте рамы-силовой конструкции, зафиксированной в отчёте ОКБ-1 № 17/57 (ЦНИИМАШ, фонд 32-с, оп. 1, д. 891, л. 14об.). Для верификации использовалась аналоговая вычислительная машина М-2М, установленная в лаборатории кафедры Т-1; моделирование проводилось на 12 режимах, включая переходные процессы при включении/выключении отдельных двигателей. Погрешность расчёта по сравнению с экспериментом на макете рамы (стенд СТ-4, завод № 456) составила 6,3 % – что признано удовлетворительным (заключение комиссии, л. 22).Защита прошла 29 мая 1958 года перед Государственной экзаменационной комиссией, в состав которой входили: В.П. Глушко (председатель), А.Ю. Ишлинский, В.И. Марков (ЦАГИ), Ю.А. Побединский (МАИ). По итогам обсуждения дипломная работа получила оценку «отлично»; в протоколе (л. 24) отмечено: *«Работа обладает высокой практической ценностью. Рекомендуется к внедрению в эскизный проект Н1»*. 5 июня 1958 года приказом Министерства высшего образования СССР № 506/к я был направлен на работу в Особое конструкторское бюро № 1 (ОКБ-1), г. Калуга, в распоряжение начальника отдела силовых установок В.П. Мишина. Приказом по ОКБ-1 № 118 от 12 июня 1958 года зачислен инженером 3-й категории в бригаду систем подачи окислителя; 15 июня – допущен к работе с материалами первой категории секретности (архив ЦАМО РФ, ф. 83, оп. 1, д. 1958/214, л. 3об.).В 1962 и 1969 годах, уже будучи участником «Круга Тайги», я вернулся к расчётам диплома – не для улучшения, а для *ограничения* эффективности. В частности, для пусков Н1-5Л и Н1-6Л в 1969 и 1971 годах масса гасителей была намеренно увеличена до 3,6 кг, а жёсткость пружин снижена до 11 800 Н/м, что сместило резонансную частоту в зону 28–30 Гц – совпадающую с гармоникой пульсаций давления в коллекторах окислителя при частичном засорении фильтров (отчёт ЦНИИМАШ № ЦНИИ-2024-088, л. 39). Эта коррекция не входила в официальные чертежи и фиксировалась лишь в служебных записках под грифом «Для оперативного использования».Полнотекстовая копия диплома включена в личный архив, контейнер № 3-Т, сейф № 342 АО «Сбербанк-Хранение», г. Москва; цифровая версия проверена на целостность (SHA-256: `f3a1c2d4e5b6a7c8d9e0f1a2b3c4d5e6f7a8b9c0d1e2f3a4b5c6d7e8f9a0b1c2`). Верификация метода подтверждена в 2024 году при анализе аварийных записей Н1 с использованием современных FEM-моделей в ANSYS Mechanical (результат: снижение устойчивости при введённых отклонениях параметров на 14–18 %, отчёт ЦНИИМАШ № ЦНИИ-2024-088, с. 42).

§ 5. Первый день в Калуге. Встреча с С.П. Королёвым. Его слова: *«Точность – наша религия. Ошибки – наши грехи. Исповедуемся чертежами»*Первый рабочий день в Особом конструкторском бюро № 1 состоялся 16 июня 1958 года. Прибытие в Калугу – поезд № 10 «Ленинград – Симферополь», прибыл на станцию в 05:47 по московскому времени; трансфер до дачи № 7 по улице Гагарина (резервированной для молодых специалистов ОКБ-1) организован на «Победе» ГАЗ-20, гос. номер МКЛ-73-67, водитель – младший лейтенант запаса И.Ф. Соколов. В 09:30 состоялось первое построение в цеху № 3 («Силовые установки»); к 11:00 я был допущен к работе с чертежами НК-15 по распоряжению заместителя начальника отдела В.И. Лозино-Лозинского (приказ по ОКБ-1 № 123-с от 16.06.1958, ЦАМО РФ, ф. 83, оп. 1, д. 1958/214, л. 7). В 14:15 в зал заседаний № 2 (здание 7, 2-й этаж) был вызван по внутренней связи; там находились: С.П. Королёв (в сером костюме, без знаков различия), В.П. Мишин (в военной форме, генерал-майор), А.Д. Надирадзе (штатский, борода), и два охранника в штатском у двери. Время встречи – 23 минуты.Королёв не представился. Он подошёл, положил ладонь на мой чертёжный планшет (лист А1, формат технического задания на НК-15, экз. № 7-Т) и спросил: *«Вы Воронин? Бауманец?»* – *«Да, Сергей Павлович»*. – *«Вы защищали диплом по компенсации изгибных колебаний?»* – *«Да»*. – *«Хорошо. Запомните одну вещь. В нашей работе нет места „примерно“, „около“, „похоже“. Точность – наша религия. Ошибки – наши грехи. Исповедуемся чертежами. Если вы не готовы писать исповедь каждую ночь – уходите сегодня. Без обид»* (запись в дневнике А.С. Воронина от 16.06.1958, л. 3, личный архив, контейнер № 3-Т, сейф № 342 АО «Сбербанк-Хранение», г. Москва).После паузы (около 8 секунд по секундомеру настенных часов «Чайка») он провёл пальцем по линии сопла на чертеже и добавил: *«Это не труба. Это голос ракеты. Если он дрожит – ракета кричит от боли. Мы не можем допустить, чтобы она кричала. Потому что когда она кричит – гибнут люди. А если падает – гибнет страна»*. Затем указал на полку со стопкой дел: *«Там – аварии Р-5, Р-7, Р-9. 14 пусков. 3 экипажа. 2 города. Вы будете читать их. Каждую неделю. До тех пор, пока не научитесь слышать крик чертежа до того, как он станет реальностью»* (там же).Встреча завершилась словами: *«Добро пожаловать в ад. Единственная дорога отсюда – вперёд. И только по лезвию»*. После выхода Мишин пояснил: такие «вступительные беседы» проводились индивидуально со всеми новыми инженерами с 1954 года; в 1957 году 11 человек покинули ОКБ-1 после первого дня (отчёт зам. нач. ОКБ-1 по кадрам № 55/к от 03.01.1958, РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 1113, л. 4).В 1974 году, уже будучи участником «Круга Тайги», я перечитал все 14 аварийных отчётов, упомянутых Королёвым. В отчёте по Р-7 № 5Л (1957) на листе 19 содержалась фраза: *«Неустойчивость поперечных колебаний 1-й ступени превысила допустимые пределы из-за рассогласования фаз тяги 4-го и 24-го двигателей»* – параметр, который прямо коррелировал с моим дипломным решением по гасителям. В служебной записке от 1962 года Мишин писал: *«Если бы рекомендации Воронина по динамическим гасителям были приняты в 1958 г., пуск № 5Л мог бы быть успешным»* (РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 1327, л. 32об.).Цитата Королёва впервые была опубликована в 2023 году в сборнике *«Сергей Павлович Королёв. Неизвестные документы (1953–1966)»* (под ред. А.А. Королёва, М.: РКК «Энергия», 2023, с. 104), подтверждённая тремя независимыми источниками: дневниками А.С. Воронина, К.Д. Бушуева и стенограммой совещания в ЦК КПСС от 22.11.1960 (РГАНИ, ф. 5, оп. 31, д. 428, л. 117об.), где Хрущёв, цитируя Королёва, употребил ту же формулировку – *«исповедуемся чертежами»*.Событие 16 июня 1958 года не было формальностью – оно стало *операционной установкой*, определившей этическую модель работы в ОКБ-1. И именно из этой модели впоследствии выросла дилемма «Круга Тайги»: если ошибка в чертеже – грех, то *спасительная ошибка* в саботаже – это что? Покаяние или предательство? В дневниковой записи от 30.05.1974, в день уничтожения чертежей Н1, я написал: *«Сегодня я исповедался огнём. Сергей Павлович бы спросил: „Голос ракеты умолк?“ – и я бы ответил: „Да. Навсегда. Чтобы Земля услышала себя“»* (дневник, л. 341).

§ 6. Работа в бригаде В.П. Мишина. Задача: система подачи окислителя для Н1 1 августа 1958 года приказом по ОКБ-1 № 142/к я был переведён в бригаду заместителя главного конструктора Виктора Павловича Мишина, ответственную за разработку силовой установки первой ступени ракеты-носителя «11А52» (позднее – Н1). Конкретной задачей, поставленной Мишиным на первом совещании 4 августа 1958 года, стала разработка схемы подачи жидкого кислорода (ЖК) к 30 двигателям НК-15, включая расчёт параметров коллекторной магистрали, выбор конструкционных материалов для трубопроводов и определение критических зон гидравлической неустойчивости при одновременном включении двигателей. В протоколе совещания (РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 892, л. 3) указано: *«Воронину А.С. поручить к 15.12.1958 г. представить техническое решение по системе подачи окислителя, обеспечивающее синхронность запуска не менее 28 двигателей с отклонением по времени ≤ 0,12 с»*.Расчётная схема основывалась на данных по НК-15, полученным из отчёта ОКБ-154 («Химмаш») № 17/58 от 22.07.1958: расход ЖК на один двигатель – 2 480 кг/с, давление в камере сгорания – 14,5 МПа, время работы – 125 с. Общий расход на кольцо из 30 двигателей составлял 74 400 кг/с, что требовало коллектора внутренним диаметром не менее 1 250 мм при скорости потока 3,8 м/с (ограничение по кавитации в ТНА). Материал коллектора выбран – сталь Х18Н10Т по ГОСТ 5632-51, толщина стенки 28 мм, с двойной системой продольных рёбер жёсткости (шаг 300 мм), что обеспечивало запас устойчивости к пульсационным нагрузкам ≥ 2,1 (расчёт по методике ЦАГИ М-142 от 1955 г., рассекреченной в 2007 г., РГАЭ, ф. 512, оп. 1, д. 118, л. 41).Особое внимание уделено фильтрации: из-за высокой скорости потока и риска попадания микрочастиц алюминиевой окиси (образующейся при контакте ЖК со стенками бака) были введены два каскада фильтров – грубой (ячейка 150 мкм) и тонкой (ячейка 25 мкм) очистки. Сопротивление первого каскада – 0,18 кгс/см², второго – 0,33 кгс/см²; суммарная потеря давления – 0,51 кгс/см², что укладывалось в допуск ТЗ (≤ 0,6 кгс/см²). В отчёте за ноябрь 1958 года (ЦНИИМАШ, ф. 32-с, оп. 1, д. 892, л. 47об.) отмечено: *«При импульсном включении 6 двигателей на стенде СТ-6 зафиксировано снижение давления в коллекторе на 0,43 кгс/см² за 0,08 с – в пределах нормы, но с приближением к порогу устойчивости»*. Это замечание легло в основу последующего введения гидравлических демпферов (пружинно-поршневых камер объёмом 1,2 л) в зонах ветвления магистралей – решение, запатентованное в 1960 году (авт. свид. СССР № 124 873, приоритет 18.03.1959).В 1959 году при испытаниях на стенде СТ-7 выявлена пульсация давления с частотой 32,4 Гц и амплитудой ±0,07 кгс/см² – совпадающая с собственной частотой рамы-силовой конструкции (заключение ЦАГИ № ЦАГИ-693 от 14.04.1959, РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 915, л. 12). Для её подавления в систему введены инерционные гасители массой 2,8 кг на кронштейнах жёсткостью 14 200 Н/м – решения, идентичные описанным в моём дипломе 1958 года (архив МГТУ им. Н.Э. Баумана, фонд «Дипломные проекты», опись 1958, дело В-114а, л. 18). В 1961 году при полунатурном моделировании на стенде СТ-10 система продемонстрировала синхронность включения 29 двигателей с отклонением по времени 0,09 с – лучший результат на тот момент (отчёт ОКБ-1 № 44/61 от 05.12.1961, РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 1052, л. 33).Однако в закрытом отчёте ЦНИИМАШ № ЦНИИ-2024-088 (2024 г., с. 41) отмечено, что при анализе аварий Н1-3Л и Н1-5Л выявлена корреляция между локальными засорениями фильтров тонкой очистки (в 7 из 12 случаев – накопление частиц > 30 мкм в нижних сегментах кольца) и последующей разбалансировкой тяги. В 1971 году в систему пуска Н1-6Л мной внесена коррективная «улучшение»: увеличена масса гасителей до 3,6 кг и снижена жёсткость кронштейнов до 11 800 Н/м, что сместило резонансную частоту коллектора в зону 28–30 Гц – совпадающую с частотой пульсаций при частичном засорении. Эта модификация не фигурировала в чертежах, но зафиксирована в служебной записке Мишину от 12.05.1971 (ЦАМО РФ, ф. 83, оп. 1, д. 1971/88, л. 17об.): *«Причина колебаний – нестабильность подачи. Рекомендую пересмотреть параметры гасителей (Воронин)»*.Все расчёты и решения по системе подачи окислителя сохранены в личном архиве, контейнер № 3-Т, сейф № 342 АО «Сбербанк-Хранение», г. Москва; их верификация подтверждена в 2024 году при моделировании в ANSYS Fluent и ANSYS Mechanical с учётом реологических свойств ЖК при температуре −183 °C и скорости потока до 4,2 м/с (отчёт ЦНИИМАШ № ЦНИИ-2024-088, с. 43–47).

§ 7. 1959. Постановление № 569-264. Первый просмотр ТТЗ на Н1. Грузоподъёмность: 75 т на НОО 16 января 1959 года Совет Министров СССР принял постановление № 569-264 *«О создании сверхтяжёлой ракеты-носителя для пилотируемых полётов к Луне и планетам Солнечной системы»*, утвердившее техническое задание на разработку ракеты-носителя *«11А52»* (в дальнейшем – Н1). Первое ознакомление с ТТЗ состоялось 20 января 1959 года в зале заседаний № 1 ОКБ-1; документ содержал 47 листов формата А3 и был подшит в кожаную папку с грифом *«Особой важности – лично»*. Ключевой параметр – грузоподъёмность – определялся в 75 тонн на низкую околоземную орбиту (НОО) при наклонении 51,6°, с возможностью увеличения до 95 т при использовании орбитальной заправки (приложение 3 к постановлению, л. 12). Сравнение с американскими аналогами, доступное к тому времени, проводилось по открытым публикациям: в статье *«The Saturn Family of Launch Vehicles»* («Astronautics», март 1961, с. 28–33) приводились предварительные данные по Saturn V – тяга первой ступени 33 400 кН, масса старта 2 800 т, грузоподъёмность 118 т на НОО. По данным ТТЗ Н1, тяга первой ступени (блок А) составляла 45 400 кН (30 двигателей НК-15 по 1 503 кН каждый), стартовая масса – 2 750 т, диаметр первой ступени – 27 м, высота – 105 м. Разница в грузоподъёмности (75 т против 118 т) объяснялась выбором схемы: Saturn V использовал один двигатель F-1 с тягой 6 770 кН и высоким удельным импульсом (263 с на земле), тогда как Н1 полагался на 30 двигателей НК-15 с тягой 1 503 кН и удельным импульсом 295 с в вакууме, но 230 с на земле (отчёт ЦНИИМАШ № 114/59, РГАЭ, ф. 32-с, оп. 1, д. 921, л. 8об.). Критическим показателем являлась масса полезной нагрузки на тонну стартовой массы: у Н1 – 2,73 %, у Saturn V – 4,21 %. Расчётный коэффициент структурного совершенства (отношение массы конструкции к стартовой массе) для первой ступени Н1 составлял 0,098, что соответствовало пределу прочности сплава В95 при толщине стенки баков 18 мм и давлении наддува 0,35 кгс/см² (Технический отчёт ОКБ-1 № 56/59, л. 24). Для Saturn V аналогичный коэффициент – 0,082, достигнутый за счёт применения алюминиево-литиевых сплавов и моноблочной конструкции баков (данные 1961 г., подтверждены в 2025 г. при ретроспективном анализе в *«Acta Astronautica»*, vol. 228, p. 114732). В ТТЗ особое внимание уделялось *устойчивости к отказам*: требовалось обеспечить вероятность успешного пуска не менее 0,85 без резервирования, что по расчётам ЦАГИ (заключение № ЦАГИ-569 от 10.02.1959, РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 915, л. 14) требовало синхронности включения двигателей с отклонением не более 0,08 с и равномерности подачи компонентов в пределах ±1,2 %. Эти требования легли в основу моей последующей работы по системе подачи окислителя (см. § 6), а в 1971 году – в параметры «улучшений», направленных на *нарушение* синхронности (см. § 39). Все цифры, зафиксированные в ТТЗ, подтверждены при анализе рассекреченных документов в 2020–2025 годах: расчёты ЦНИИМАШ, данные испытаний на стендах СТ-6 и СТ-7, а также сравнительные таблицы в отчёте *«Soviet and American Heavy-Lift Launch Vehicles: A Retrospective»* (NASA SP-2024-584, 2024, p. 33) показывают отклонение не более 2,3 % от значений 1959 года. Следовательно, постановление № 569-264 не было утопией – это был *расчётный документ*, основанный на тогдашнем уровне знаний. Проблема заключалась не в цифрах, а в скрытом параметре: *«гравитационная нагрузка на геосферу при старте»*, который в ТТЗ отсутствовал – потому что в 1959 году его ещё не умели измерять. Первый импульс был зафиксирован только в 1969 году (см. § 36).

§ 8. 1960. Поездка на Байконур. Впервые – площадка 110. Строится МИК. Глубина фундамента – 18 м Первая командировка на космодром Байконур состоялась 17–29 мая 1960 года в составе группы инженеров ОКБ-1 под руководством заместителя начальника отдела В.И. Лозино-Лозинского. Цель поездки – участие в рабочем совещании по проектированию стартового комплекса для ракеты-носителя *«11А52»* (Н1) и ознакомление с ходом строительства площадки 110 и монтажно-испытательного корпуса (МИК). Доступ на территорию был разрешён по спецпропуску № Б-114-60/Т от 15 мая 1960 года, выданному Управлением строительства № 5 Министерства обороны СССР (ЦАМО РФ, ф. 83, оп. 1, д. 1960/77, л. 12об.).Площадка 110 располагалась в 12,3 км к западу от площадки 1 («Гагаринский старт»), на возвышенности с отметкой +84 м относительно уровня Каспийского моря. На момент посещения велись работы по устройству фундамента стартового стола: выемка грунта достигла глубины 21,5 м, включая 3,5 м дренажного слоя из щебня фракции 20–40 мм, и 18 м несущей конструкции – монолитной железобетонной плиты толщиной 4 м и железобетонных свай длиной 14 м, диаметром 1,2 м, с шагом 2,5 м (проектная документация «Тяжпроммонтаж», альбом СТ-110/Ф-1, утверждённый 27.04.1960, РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 876, л. 3об.). Плотность армирования составляла 180 кг/м³; в качестве бетона использовался тяжёлый бетон марки М500 на гранитном заполнителе с модулем упругости 42 ГПа. Расчётная нагрузка от первой ступени Н1 (блок А) – 2 750 т – требовала коэффициента запаса прочности не менее 2,3, что обеспечивалось за счёт усиления анкерных узлов крепления опорных стоек (заключение ЦАГИ № ЦАГИ-308 от 10.03.1960, РГАЭ, ф. 512, оп. 1, д. 114, л. 28).Монтажно-испытательный корпус (МИК), возводимый в 3,8 км к северо-востоку от площадки 110, находился на стадии монтажа металлокаркаса. Высота здания по проекту – 52 м, ширина – 244 м, длина – 426 м – достаточна для вертикальной сборки ракеты высотой до 110 м. Фундамент МИК был раздельным: под зоной сборки – плита глубиной 9 м, под зоной испытаний – 18 м, с дополнительным армированием в местах установки вибрационных стендов («Тяжпроммонтаж», альбом СТ-110/МИК-1, л. 11). Особое внимание привлекла система температурно-влажностного контроля: подача сухого воздуха (влажность ≤ 30 %) осуществлялась через 1 200 вентиляционных отверстий диаметром 250 мм в полу, что обеспечивало вытеснение влаги при сборке агрегатов кислородной системы (отчёт бригады № 7 ОКБ-1 от 25.05.1960, ЦНИИМАШ, ф. 32-с, оп. 1, д. 888, л. 41).В ходе осмотра на стенде СТ-4 были проведены испытания макета блока А с имитацией 30 двигателей НК-15. Зафиксирована амплитуда поперечных колебаний рамы-силовой конструкции 4,2 мм при частоте 32,4 Гц – значение, превышающее допустимые 2,5 мм (ТЗ ОКБ-1 № 56/59, л. 28). В дневниковой записи от 28.05.1960 я отметил: *«Если не ввести динамические гасители до 1962 г., при пуске будет развал по первой ступени. Вопрос – не „если“, а „когда“»* (личный архив, контейнер № 3-Т, сейф № 342 АО «Сбербанк-Хранение», г. Москва, л. 89).В 2024 году при анализе аварийных данных Н1 в ЦНИИМАШ подтвердили, что именно поперечные колебания на частоте 32,4 Гц стали триггером разрушения при пусках Н1-3Л и Н1-5Л: измерения на сейсмостанции «Аральск-2» показали рост амплитуды до 0,8 мкм за 17 секунд до старта, что соответствует нарастанию деформаций в фундаменте площадки 110 (отчёт ЦНИИМАШ № ЦНИИ-2024-088, с. 37). Следовательно, решение 1960 года о строительстве фундамента глубиной 18 м, принятое без учёта динамической нелинейности системы «ракета—стартовый стол—грунт», не предотвратило, а лишь отсрочило катастрофу.

§ 9. 1961. Полёт Гагарина. Мы пили водку в цеху № 3. А я думал: *«А что, если при старте Р-7 что-то дрогнуло в земле?»*. Тогда отмахнулся 12 апреля 1961 года в 09:07 по московскому времени состоялся старт ракеты-носителя 8К72К «Восток» с космонавтом Ю.А. Гагариным на борту. Я находился в цеху № 3 ОКБ-1 (Калуга), где в 08:55 по расписанию началось плановое совещание по аварийным сценариям Н1, прерванное в 09:00 объявлением: *«Старт через 7 минут. Всем – к радио»*. После посадки (10:55), в 11:10, по приказу В.П. Мишина, в цеху была организована импровизированная церемония: водка («Столичная», 0,5 л на 6 человек), солёные огурцы (с собственного огорода начальника цеха К.М. Белозерова), чёрный хлеб. Тост Мишина: *«За Сергея Павловича. Он бы плакал»* – был встречен минутой молчания.В тот же день, в 20:30, я совершил первую запись в новый дневник – тетрадь в клетку, 48 листов, купленную в «Кооператоре» на улице Гагарина (№ 12-Т): *«А что, если при старте Р-7 что-то дрогнуло в земле? Не в конструкции. Не в двигателе. А *там*, глубже. В разломе. Как в 1908-м. Только тише. Пока»* (личный архив, контейнер № 3-Т, сейф № 342 АО «Сбербанк-Хранение», г. Москва, л. 102). Эта мысль возникла после анализа данных сейсмостанции «Аральск-2», переданных в ОКБ-1 15 марта 1961 года по запросу Г.Е. Лозино-Лозинского: при старте Р-7 № 1Л (4 октября 1957 г.) зафиксирован импульс амплитудой 0,23 мкм на частоте 0,91 Гц; при пуске № 2Л (3 ноября 1957 г.) – 0,27 мкм, 0,89 Гц; при пуске № 5Л (15 мая 1958 г.) – 0,31 мкм, 0,88 Гц (отчёт ИФЗ АН СССР № ИФЗ-117/61, РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 1048, л. 14).Я отмахнулся от собственной догадки – сознательно и формально. В рабочем отчёте № 22/61 от 15 апреля 1961 года (подшит к дневнику, л. 104) указал: *«Сейсмофоновая активность в районе Байконура находится в пределах естественного фона (0,1–0,4 мкм при 0,8–1,2 Гц), обусловленного тектоникой Сырдарьинского палеорифта. Влияние на надёжность Р-7 – исключено»*. Это заключение соответствовало официальной позиции ЦАГИ и Главкосмоса, закреплённой в приложении № 7 к ТТЗ на «Восток-1» (РГАЭ, ф. 32-с, оп. 1, д. 1050, л. 31).Однако в 2023 году при анализе архива ИФЗ (серия С-1957–1961) выяснилось, что смещение по фазе между импульсами 1957–1961 гг. и фоновым сигналом составляло +0,021 рад/год – значение, статистически значимое при *p* < 0,01 (отчёт ИФЗ АН РФ № ИФЗ-2023-094, с. 27). В 2024 году в работе *«Retrospective Seismic Monitoring of Soviet Launch Sites»* (*Journal of Geophysical Research: Solid Earth*, 2024, vol. 129, e2024JB028765) показано, что именно этот тренд коррелирует с последующим нарастанием амплитуды импульсов при пусках Н1 (1969–1972), что указывает на накопление напряжений в зоне Газлинского разлома.Таким образом, 12 апреля 1961 года я *уже знал* – но не имел права признать. Первая запись в дневнике – не сомнение. Это был *акт фиксации*. Как написал в 1974 году А.Н. Дмитриев: *«Инженер молчит не из страха. Он молчит, пока не соберёт доказательств. Потому что если ошибётся – погибнут люди. А если промолчит – погибнет Земля»* (отчёт ИФЗ № Д-22/74, л. 4).

§ 10. Первое упоминание „Круга“. Брошенная фраза старшего инженера С.Л. Шубина: *«Есть вещи, о которых не пишут в протоколах. Но помнят в Тайге»*Первое упоминание термина *«Круг Тайги»* зафиксировано в дневниковой записи от 12 декабря 1961 года, сделанной после совещания по модернизации системы пожаротушения в цеху № 3 ОКБ-1. Совещание, посвящённое аварии на испытательном стенде СТ-7 (10 декабря 1961 г.), завершилось спором между В.П. Мишиным и С.Л. Шубиным – старшим инженером отдела динамики пуска, участником ОКБ-1 с 1946 года, ранее – сотрудником ЦАГИ (1938–1945). Мишин настаивал на усилении механической жёсткости рамы-силовой конструкции, Шубин – на введении динамических гасителей. В заключение, уже у двери, Шубин произнёс: *«Есть вещи, о которых не пишут в протоколах. Но помнят в Тайге»* – и покинул помещение (личный архив, контейнер № 3-Т, сейф № 342 АО «Сбербанк-Хранение», г. Москва, дневник 1961 г., л. 177).Фраза не была расшифрована. Ни в протоколе совещания (РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 1055, л. 24), ни в последующих служебных переписках Шубин не возвращался к этому высказыванию. Однако 23 октября 1967 года, в ходе второго секретного разговора (см. § 20), он подтвердил его происхождение: *«Тайга – не место. Это метафора. Круг – не организация. Это *обязательство*. Тот, кто входит, не вступает. Он *вспоминает* – то, что другие забыли»* (дневник 1967 г., л. 41). Архивные проверки показали, что термин *«Тайга»* как скрытая референция встречается в служебной переписке ОКБ-1, ЦАГИ и НИИ-88 с 1953 года: в записке начальника отдела прочности А.А. Долгушева в ЦАГИ от 14.06.1956 г. (РГАЭ, ф. 512, оп. 1, д. 214, л. 7об.) упоминается *«аномалия Тайги»* при испытаниях на вибростенде ВС-12; в отчёте по аварии Р-9 от 19.03.1963 г. (РГАЭ, ф. 5446, оп. 28гс, д. 1127, л. 19) зафиксирована пометка *«см. Тайгу-2/61»* в графе «Причины повторного отказа».В 2023 году в архиве ИФЗ АН РФ (серия С-1950–1975) был обнаружен фонд № Т-73 – *«Проекты по контролю геофизических процессов»*, включающий 14 дел, помеченных шифром *«Тихий звон»*. В деле № Т-73/5 («Система раннего предупреждения о гравитационных аномалиях», 1964 г.) содержится рукописная схема, подписанная Шубиным: *«Круг Тайги: 7 узлов, 3 уровня допуска, 1 клятва»* (ИФЗ АН РФ, фонд Т-73, дело 5, л. 12об.). Координаты узлов совпадают с расположением ключевых сейсмостанций СССР: Аральск-2 (44,3° с.ш., 65,1° в.д.), Армянск-Центр (40,6° с.ш., 44,5° в.д.), Магадан-Восток (59,4° с.ш., 150,6° в.д.) и др. В заключении дела отмечено: *«Система не требует финансирования. Она существует как сеть доверия между теми, кто знает: Земля – не твёрдая. Она *звучит*»* (там же, л. 33).Таким образом, фраза Шубина от 12 декабря 1961 года не была риторической. Она означала включение наблюдателя в поле действия неформальной, но структурированной сети, действовавшей вне бюрократических процедур и архивных формальностей. Как писал в 1974 году А.Н. Дмитриев: *«Они не создавали тайну. Они сохраняли ту, что уже существовала – с 1908 года»* (отчёт ИФЗ № Д-22/74, л. 5).

Подняться наверх