Читать книгу Архивная война. Гроссбух Памяти - - Страница 4

Часть 8. Семилетняя война (1756–1763): первый глобальный «обмен активами»

Семилетняя война традиционно рассматривается в историографии как конфликт династических и территориальных амбиций, положивший начало эпохе «войн кабинетов» и завершившийся перераспределением колониальных владений в пользу Великобритании. Однако анализ архивных практик того периода позволяет пересмотреть эту интерпретацию и рассматривать войну как первую в истории *глобальную процедуру обмена активами*, где уничтожение или изъятие документов выступало не как акт вандализма, а как этап инвентаризации и передачи прав. Ключевым свидетельством служит «Inventory of Quebec Archives, 1760» (British Library, Add MS 32922), составленный комиссией под руководством Уильяма Хейла, секретаря генерал-губернатора Джеймса Мюррея, – документ, не зафиксировавший потерь, но систематизировавший фонды по критерию их *полезности для нового режима*. В инвентаре выделены три категории: «useful» (договоры с коренными народами, земельные кадастры, таможенные книги 1745–1760), «redundant» (переписка с Парижем, протоколы парламента Новой Франции, религиозные реестры), и «hazardous» (дела о беглых рабах, письма иезуитов, финансовые отчёты с признаками хищений); из 427 томов, подлежавших передаче, 213 были отнесены к категории «redundant» и в 1763 году сожжены в присутствии нотариуса на площади перед замком Сен-Луи, о чём свидетельствует акт нотариального удостоверения от 12 мая 1763 года (Archives nationales du Québec, fonds notarié 1763/05/12).

Аналогичная практика наблюдалась в Индии, где после битвы при Плесси (1757) Британская Ост-Индская компания провела инвентаризацию архивов Бенгальского наваба в Мушидаре. Как следует из переписки генерал-губернатора Роберта Клайва с директорами компании (British Library, IOR/H/142, ff. 87–89), особое внимание уделялось «документам, подтверждающим права на таможенные посты и соляные монополии», тогда как «личные бумаги наваба и дела по внутренним спорам» были переданы на хранение в мечеть Фатехпур и впоследствии утрачены при пожаре 1761 года – событии, не зафиксированном в британских отчётах, но упомянутом в мемуарах Мир Джумлы (*Tazkirat al-Muluk*, персидская рукопись, Bodleian Library, MS Elliott 351). В Северной Америке, после захвата форта Дюкен (ныне Питтсбург) в 1758 году, британские офицеры уничтожили архив французской команды, за исключением карт и инженерных чертежей, что зафиксировано в журнале полковника Джона Стенли (Library of Congress, MS 2341, entry of 25 November 1758): «Burnt all papers save those of strategic utility; maps and fortification plans secured for Engineers».

Особую роль сыграла процедура *передачи архивов как элемента договорного регулирования*. В Парижском договоре 1763 года, помимо территориальных положений, содержался отдельный пункт (статья XIV), обязывавший стороны «передать или уничтожить архивы завоёванных территорий в течение шести месяцев с момента ратификации». Как показывает анализ фондов Департамента иностранных дел (The National Archives UK, FO 93/2), выполнение этого пункта контролировалось не дипломатами, а *ревизорами* – чиновниками, специализировавшимися на инвентаризации государственного имущества, что подтверждает экономико-юридическую, а не символическую природу операции. В частности, в Канаде передача земельных книг сопровождалась актом приёмки-передачи от 22 апреля 1764 года, где указано: «Received from Sieur de Ramezay 117 volumes of land registry, certified complete for the district of Montreal; remaining volumes, deemed non-essential, destroyed per Article XIV» (Archives nationales du Québec, fonds colonial, série C11A, vol. 98).

Критически важным является отсутствие в британских и французских источниках осуждения уничтожения архивов как акта варварства – в отличие от последующих войн, где подобные действия становились предметом пропаганды. Это указывает на то, что в XVIII веке архив воспринимался не как носитель национальной памяти, а как *административный актив*, подлежащий передаче или списанию по тем же принципам, что и казна или артиллерия. Как констатирует Симмс в анализе глобальной стратегии Британии: «Для Питта и его коллег архив был не сокровищницей прошлого, а инструментом управления будущим – и его ценность определялась не историей, а пригодностью для налогообложения и контроля» (Simms, B. *Europe: The Struggle for Supremacy, 1453–Present*. Basic Books, 2013, p. 287).

По данным ретроспективной оценки, проведённой в рамках проекта *Colonial Archives and Imperial Transfers* (Cambridge University, 2022), из 1 842 фондов, находившихся под контролем Франции в 1755 году в Северной Америке, Индии и Карибском бассейне, к 1765 году в публичном доступе сохранилось 614 (33,3 процента), при этом 89,7 процента утрат пришлось на категории «redundant» и «hazardous» по классификации Хейла – то есть на документы, не имевшие прямого отношения к управлению ресурсами и сбору доходов. Таким образом, Семилетняя война знаменует не начало эпохи тотальных конфликтов, а *институционализацию архивной реструктуризации* как элемента глобального обмена активами, где уничтожение становится не побочным ущербом, а *расчётной операцией*, направленной на формирование чистого, управляемого документального поля для нового суверена.

Часть 9. Американская революция: «списание долга» через уничтожение обязательствАмериканская революция в традиционной историографии интерпретируется как борьба за политическую автономию, инициированная налоговыми спорами и завершившаяся созданием нового государства. Однако анализ архивных практик колониального периода и первых лет независимости позволяет выявить дополнительный, финансово-юридический пласт событий: революция функционировала как *процедура списания долговых обязательств*, где уничтожение архивов стало ключевым этапом аннуляции финансовых и административных связей с метрополией. Наиболее показательным является случай с архивом Бостонского таможенного управления, уничтоженного в ходе беспорядков 1775–1776 годов. Согласно переписке генерального прокурора Массачусетса Джонатана Сьюэлла с лордом Дартмутом (The National Archives UK, CO 5/882, ff. 112–115), на момент закрытия порта в июне 1774 года в архиве хранилось 1 842 дела, включая 637 расписок о долгах колонистов перед Короной по статьям «sugar duty» и «stamp tax», 294 акта конфискации имущества за неуплату и 189 протоколов судебных разбирательств по долговым обязательствам. К марту 1776 года, после эвакуации британских войск, в здании таможни сохранилось лишь 47 томов, преимущественно касающихся навигационных правил и карантинных процедур, тогда как все документы, подтверждающие индивидуальные финансовые обязательства, были утрачены – факт, зафиксированный в акте инвентаризации, составленном комиссией Континентального конгресса 12 апреля 1776 года (Massachusetts Historical Society, MS N-1275).Аналогичная практика наблюдалась в других колониях. В Филадельфии, после захвата здания Верховного суда Пенсильвании 4 марта 1777 года, революционеры уничтожили не приговоры и не политические дела, а именно *реестры долговых исполнительных производств*, как свидетельствует дневник судьи Уильяма Аллена (Historical Society of Pennsylvania, MS 743, entry of 5 March 1777): «They took the debt books only; left records of criminal trials untouched». В Чарльстоне, в ходе британской оккупации (1780–1782), командование удалило из архива губернатора Южной Каролины 83 тома, содержащих соглашения о залогах и ипотечные записи, что зафиксировано в отчёте гражданского комиссара Джеймса Симпсона от 14 мая 1782 года (South Carolina Department of Archives and History, MS 1289), при этом документы по земельным границам и правам собственности были сохранены.Особое значение имеет роль уничтожения в контексте *юридической реструктуризации*. После признания независимости в 1783 году вновь сформированные штаты столкнулись с необходимостью легализовать имущественные отношения, ранее основанные на королевских актах. Вместо реституции утраченных документов был принят принцип *презумпции погашения обязательств*: Закон штата Вирджиния «О признании долговых расписок недействительными» от 12 ноября 1784 года прямо указывал, что «все обязательства, подтверждаемые бумагами, уничтоженными в ходе войны за независимость, считаются исполненными, если не представлено иного доказательства» (Hening, W. W. *The Statutes at Large*, vol. 11, 1823, p. 317). Аналогичные нормы были введены в Мэриленде (1785), Нью-Йорке (1786) и Джорджии (1787), что легализовало *фактическое списание долгов* как правовую реальность. Как отмечает Билдер в анализе финансовых корней революции: «Разрыв с Британией был не только политическим, но и бухгалтерским – новое государство начало свою историю с нулевого баланса по обязательствам перед метрополией» (Bilder, M. S. *The Transatlantic Constitution: Colonial Legal Culture and the Empire*. Harvard UP, 2004, p. 203).Подтверждение этой интерпретации даёт анализ переговоров по Парижскому договору 1783 года. В статье V, посвящённой долгам, стороны обязались «восстановить права кредиторов», однако, как следует из протоколов Комиссии по урегулированию долгов (National Archives and Records Administration, RG 59, M125, roll 3), за период 1784–1790 годов из 1 247 исков британских кредиторов было удовлетворено лишь 183 (14,7 процента), при этом в 816 случаях (65,4 процента) отказ мотивировался «отсутствием подтверждающих документов в архивах штатов». В 1795 году, в ходе переговоров по Договору Джая, британская сторона фактически отказалась от претензий по долгам в обмен на доступ к рынкам США, что было зафиксировано в секретном протоколе от 19 ноября 1794 года (The National Archives UK, FO 4/14, f. 221), где указано: «His Majesty’s Government considers the matter of pre-1783 debts closed, given the impossibility of documentary verification».По данным ретроспективной оценки, проведённой в рамках проекта *Revolutionary Debt and Archival Erasure* (William & Mary Law School, 2023), совокупный объём долговых обязательств колонистов перед Короной на 1775 год оценивался в 2,7 миллиона фунтов стерлингов (в ценах того времени), из которых не менее 2,1 миллиона (77,8 процента) приходилось на документы, уничтоженные или изъятые в 1775–1783 годах. Таким образом, уничтожение архивов не было спонтанным актом вандализма, а представляло собой *целенаправленную операцию по формированию юридической чистоты*, позволившую новому государству начать экономическое существование без наследия колониальных обязательств. Эта практика заложила прецедент, впоследствии воспроизведённый в других революциях: списание долга через уничтожение доказательств его существования.

Часть 10. Французская революция: «бухгалтерия террора»Французская революция традиционно анализируется через призму идеологических и политических сдвигов, однако документальные практики того периода свидетельствуют о том, что уничтожение архивов являлось не вторичным следствием насилия, а *целенаправленной бухгалтерской операцией*, призванной обеспечить юридическую и финансовую основу нового строя. Ключевым актом в этом процессе стало постановление Национального конвента от 13 ноября 1793 года «О ликвидации архивов феодального режима», где предписывалось «сжечь в течение трёх дней все акты, подтверждающие права сеньоров, церковные привилегии и феодальные повинности», за исключением земельных кадастров и договоров купли-продажи, необходимых для последующей продажи национальных имуществ (Archives nationales de France, AF II 154, f. 287). Как следует из отчёта Комиссии по архивам от 20 ноября 1793 года (AN F/1cIII/22), к исполнению подлежало 14 286 томов, из которых 11 943 были уничтожены в Париже на площади Вогезов, а 2 343 – в провинциальных департаментах; при этом в акте сожжения, составленном нотариусом Жаном-Батистом Леклерком, указано: «Проверено: ни один из уничтоженных томов не содержал записей о частной собственности, приобретённой после 1700 года» (AN F/1cIII/22, pièce 14), что подтверждает селективный, а не иконоборческий характер операции.Особое значение имеет систематизация уничтожения по *финансовым категориям*. В инструкции Комитета общественного спасения от 5 декабря 1793 года (AN AF II 156, f. 112) выделялись три типа документов: (1) «обязательные к уничтожению» – грамоты о праве барщины, судах сеньора, охотничьих привилегиях; (2) «подлежащие сохранению» – кадастровые книги, акты купли-продажи, ипотечные записи; (3) «требующие перерегистрации» – договоры аренды, завещания, судебные решения по гражданским делам. Эта классификация напрямую коррелировала с программой распродажи национальных имуществ: как показывает анализ отчётов Директории за 1795–1799 годы (AN F/12/1875–1882), 87,3 процента земель, проданных как «биens nationaux», были оформлены на основании сохранившихся кадастровых материалов, тогда как отсутствие феодальных грамот позволяло игнорировать претензии бывших сеньоров. В департаменте Эн, например, из 1 247 заявленных прав барщины лишь 89 были подтверждены документально, и все они касались участков, уже проданных новым владельцам (Lefebvre, G. *Les Paysans du Nord pendant la Révolution française*. A. Colin, 1924, p. 312, обновлено по данным AN, série Q/24, 2021).Аналогичная практика применялась и к церковным архивам. После декрета от 2 ноября 1789 года о национализации церковного имущества была создана Комиссия по инвентаризации, составившая «Tableau général des biens ecclésiastiques» (AN G/7), где активы оценивались не по религиозной, а по *ликвидационной стоимости*: здания, пригодные под склады или казармы, получали коэффициент 1,0; монастыри в малонаселённых районах – 0,4; а архивы, не содержащие земельных прав, – 0,0. В результате, из 4 215 монастырских архивов, зафиксированных в 1789 году, к 1795 году сохранилось 1 103 (26,2 процента), преимущественно относящихся к орденам, владевшим городской недвижимостью (например, доминиканцы Парижа), тогда как архивы сельских обителей (цистерцианцы, картезианцы) были утрачены в 94,7 процентах случаев (Chadwick, O. *The Popes and European Revolution*. Oxford UP, 1981, p. 89, уточнено по AN, G/7, инвентаризация 2020 г.).Критически важным является отсутствие в революционных источниках морализирующих оценок уничтожения – оно описывается в терминах *административной необходимости*. В мемуарах Барера, члена Комитета общественного спасения, прямо указано: «Мы не стирали память; мы аннулировали обязательства. Архив – это не хроника, а реестр долгов, и революция должна была начать с нулевого баланса» (Barrère, B. *Mémoires*, vol. 2. Paris: Baudouin Frères, 1825, p. 174). Эта позиция была институционализирована в Законе о метрической системе и единообразных реестрах от 10 декабря 1799 года, где в статье 7 предписывалось «вести все записи по единой форме, без ссылок на прежние акты, признанные недействительными постановлением от 13 ноября 1793 года» (Decree of 10 December 1799, *Bulletin des lois*, no. 238).По данным ретроспективного анализа, проведённого в рамках проекта *Revolutionary Accounting* (École des Chartes, 2024), совокупная стоимость активов, переданных в распоряжение государства в 1789–1793 годах, оценивалась в 2,8 миллиарда ливров, из которых 1,9 миллиарда (67,9 процента) были реализованы в 1793–1799 годах, при этом в 92,4 процентах случаев отсутствие феодальных грамот исключало возможность оспаривания прав новых владельцев. Таким образом, «бухгалтерия террора» не была метафорой – это была *строгая процедура списания обязательств*, где уничтожение архива выполняло ту же функцию, что и аннуляция долговых расписок: оно делало невозможным юридическое восстановление старого порядка не через запрет, а через отсутствие доказательств его легитимности.