Читать книгу Душа альбатроса первая вторая части - - Страница 3

(Евангелие от Матфея 19:14)

Широки и прекрасны вольные просторы Орловщины! Бескрайние луга, изрезанные оврагами и слепыми долинами-балками, да леса, уходящие в болота, привычно тянутся к месту, где после долгого дня засыпает утомлённое солнце. Именно здесь сближаются верховья рек Навли и Цона. Словно юные влюбленные, сливаясь воедино и помогая друг другу, несут они вместе свои пресные и чистые воды до самого «Пояса Богородицы» – реки Оки, на правом берегу которой привольно раскинулся тёмный лес, укрывающий старинные поселения от вешних ветров и разливов.

А уж как стремительна и могуча Матушка-Ока в половодье! Сильные мутные волны гонит она, затопляя всё вокруг до горизонта. Но с наступлением летней поры вдруг возьмёт и образумится, и вновь станет спокойной и стройной в изумрудной оправе из листвы деревьев и прибрежных трав. Заведут свои райские трели соловьи в черёмуховых зарослях, перекрывая разноголосое пение соплеменников, и то тут, то там из глубины непроходимого леса и топких болот донесётся призывный рёв благородного оленя да ночной хохот лисицы.

Поутру укроется красавица Ока волнующим густым туманом, словно строптивая невеста фатой. И тогда над водной гладью начнут расти и тянуться к небу призрачные молочные нити… Постепенно их становится всё больше и больше. От ветерка они плавно заколышутся, перевиваясь, потекут вверх, всё сильнее распушаясь и образуя облако, которое заботливо укрывает реку и берега невесомым одеялом на лебяжьем пуху…

Солнце начнёт медленно таять, расплываться, превращаясь в огромный сияющий шар ярко-белого цвета в центре и жёлтый по краям, который тут же, прямо у тебя на глазах плавно разливается по небу, словно из волшебного ковша, розово-сиреневым и золотым рассветом, благостно соединяясь с этим полупрозрачным туманом… Граница между водой и небом незаметно исчезнет, и появятся вдруг два лучезарных солнечных глаза, один под другим. Глаза те, улыбаясь, поприветствуют каждого, кто не спит, кто растворился в тумане и стал частью этой красоты…

Настойчиво пробираясь сквозь бурелом по еле заметной звериной тропе и с трудом обходя вывороченные из земли мощные корни поваленных деревьев, тяжело дыша и кашляя, продвигался молодой и тщедушный монах.

Время от времени, смахивая с лица влажную паутину, он зорко всматривался сквозь дымку тумана и бормотал молитвы о спасении души раба Божиего Игнатия от всякого лиха, зверя и нечистой силы, добавляя всякие обещания. Силы его были на исходе, а до цели ещё далеко. И надо же было попасться на глаза настоятелю! Нет бы – сидеть в келье смиренно да читать «Житие», нет же, вышел во двор на свою беду. Теперь, вот, уж который час плутает он по лесу и болоту в поисках короткого пути в усадьбу самого генерал-лейтенанта Бобровского. Велено сообщить старой барыне благую весть об успешном появлении на свет второго внука в далёком Владикавказе, где сынок её с недавних пор служит по Военно-учебному ведомству, да ни кем-нибудь, а самим директором военной прогимназии. «Ладно бы – польза, какая, была от этой-то новости! Барыня-то, говорят, давно уж никого не принимает. Может, из ума совсем выжила? К чему, вот, такая спешка, что ни свет, ни заря по такому туману божьего человека на съедение лесному зверю отправлять?! Где только разум у настоятеля? Сам-то, небось, после заутрени в тёплую постелю завалится да всхрапнёт ещё до утреннего чаю, а то и до обедни. А ты, Игнатий, горемычная твоя душа, лезь по болотцу, карабкайся по трясине. Кочки-то – вон, как разрослись, разбухли за лето, вовсе на них не встать: осклизли все от туману! На них даже и лягухи-то сидеть не жалают!»

– Ох, господи, святый, помилуй мя, грешного, во всяк день, во всяк час! – бормотал себе под нос монах, стараясь поскорее миновать лесную топь.

Солнечные лучи, наигравшись в прятки в туманных просторах, начали, наконец, пробиваться до земли. Монах, изрядно устав, задыхаясь, сел на бережок и с трудом снял наполненные водой сапоги. Осмотрел каждый, глубоко вздыхая, и вылил из них болотную ржавую жижу, затем поставил рядом с собой. «В конец угробил я свою обувку! Кто мне теперь заместо них новые справит? Никто! Хушь бы посулил кто, и то бы душе в радость. Ан нет, не дождёсси! Только исполняй всё!»

– Игнашка, – на телеграф! Игнашка, – в богадельню! – не своим голосом прошепелявил он вслух, выпячивая подбородок. – А обувке-то долгая дорога – не в радость! Обувка от долгой-то дороги рот раззявит да каши попросит. Эх, судьбинушка, моя горькая!» – пошевелив большими пальцами ног и ласково размяв их руками, монах снова вздохнул и посетовал на свою судьбу:

– Вот, коли бы за мои-то страдания да радения старая барыня мне бы новые сапоги распорядилась выдать… У них, небось, сапогов-то всяких носить-не сносить. Вишь, сынок-то охвицер, а там и старшой внучок-недоросль, тоже, поди, обувку то и дело менят. Видал я их, все, как один, рослыя! Порода, вишь, такая – с коломенскую версту, как на дрожжах, растут на вольных харчах! Небось, и нога быстро растет, только успевай сапожки меняй. А я-то уж как бы ощастливилси! Рад бы радёхонек был! У меня ножка, как ложка-невеличка, любой барыньке в зависть! Пущай бы и великоваты малость… Я бы в них портяночки накрутил. Да, как кум королю, и ходил бы. Но как же испросить-то новую обувку у самой барыни-Бобрихи? Нешто босиком вовсе пред нею явиться да подол у рясы и подрясника изрядно болотной жижей измазать? Лишь бы помещица сжалилась надо мною, горемыкой-страдальцем… – Так всю дорогу Игнатий и проговорил сам с собой, словно обращаясь напрямую к Силам Небесным, чтобы они лично засвидетельствовали его физические страдания и нужду да подмогнули, чем смогли…

Усталость от долгой и тяжелой дороги брала своё, и монах решил вздремнуть с часок, раз уж до рассвета с Божией помощью удалось ему невредимым пройти через лес и болото. Обломав кусты ивы, он поглубже воткнул два крепких прута в податливую лесную землю. Затем разулся и поверх на каждый из прутьев аккуратно нахлобучил на просушку по промокшему сапогу худыми подошвами кверху. Потом, вздохнув, удобнее улёгся на траву, подложив свою скуфью под щёку, и тут же захрапел. Сколько проспал Игнатий, неведомо, только очнулся он от всплеска воды и девичьих голосов… Продрав глаза, монах разглядел, как неподалёку от его места за густыми ветловыми кустами две деревенские девки бельё полощут и переговариваются. Одна, дородная, как гренадер, грудастая, с толстой и длинной косой, заправленной в лиф сарафана, заткнув за пояс край подола, смело вошла по колено в реку и давай рушниками да рубахами по воде водить, волну нагонять.

– Ты, Акулька, далёко-то в воду не лазь! Вон, надысь, в Гаврилове-то на Нугре-реке одну бабу бобёр на дно уволок. Пропала зараз баба! Ты поближе встань, водица чистая, пошто далёко-то лезти? – предупредила невысокая и круглолицая девушка свою подругу.

– А я смелая, никого не боюся! А уж бобров-то – и подавно. Меня, вон, сам Бобровскый-барин так хватал да шупал энтот год, а я и то не поддаласи. А речному-то бобру я в раз зубы пяткой выбью, – задорно хохоча, ответила Акулина, явно хвастаясь перед подругой успехом у барина и неуступчивым своим нравом. – Ты, Глашка, не боись четырёхногих-то, двуногих бойси. От энтих «бобров» бяды девкам поболе, чем от зубов зверья божьего. – Размашисто прополоскав бельё, ловко выжимая из него прохладную воду, посоветовала рукастая и расторопная Акулина.

Монах снял с прутьев свои сапоги, уже подсохшие на теплом ветерке, и прислонил их к стволу развесистой ивы. Затем набросал на нехитрую обувку веток от кустов и немного травы, чтобы припрятать старые сапоги от постороннего глаза. Запомнив место «клада», он перекрестился на дорожку и вдруг неожиданно вышел к девушкам, изрядно их напугав.

– Ай! – закричала осторожная Глашка и, отскочив в испуге в сторону и зацепив ногой корзинку с бельём, рухнула с берега в воду.

– Леший тебя подери! Откель тебя нечистый вынес? – крикнула дородная Акулина и громко захохотала над своей подругой, хлопавшей руками по всплывшему подолу сарафана.

– Доброго здоровьица! – виновато прогнусавил монах, протягивая руку Глашке.

Та, боясь утонуть, не раздумывая, ухватила Игнатия за его по-детски маленькую и худую руку и, безуспешно пытаясь вылезти из воды, утащила бедного монаха за собой в прохладную реку.

– Ну, пошто ты дуришь, Глашка! – надрываясь от смеха, кричала Акулина. – Как таперьча яму в сырости-то находиться? Придётся нам яво наголо раздеть да обогреть, как следоват!

– Ай-яй! Не надо меня раздевать! – взмолился монах. – Я сам как-нибудь! Далёко ли до Бобровки?

– Ой! Не боись! Мы не обидим! Раз не жалаишь тепла, дрожи до надсаду. Ишь, пугливый какой. Зря отказываиси, мы добрыя, ласковыя! – не унимаясь, протяжно уговаривала Акулина, мокрыми руками поправляя свои груди и сдувая растрепавшиеся волосы с лица.

– А пошто тебе туда? – спросила робкая Глаша, мельком взглянув на Игнатия, отжимая подол сарафана.

– Новость барыне несу, вот как. – Стараясь смахнуть прилипшие листья с мокрой рясы, ответил монах, ловко орудуя наотмашь ребром ладони.

Меж тем необыкновенное волнение пронзило худосочное его тело от этого мимолетного взгляда голубых глаз, во рту в раз пересохло, и сердце забилось в груди трепетной голубкой.

– Ну, коли новость, то вот, по этой тропке скорее ступай, за оврагом увидишь деревню. Там и барский дом от церкви недалече. Барыня рано просыпается, да ты сразу в ворота-то не стучи. Собаки там злые. Чужих на дух не переносют, – посоветовала добрая Глаша, принимаясь снова за бельё.

– И правда, собаки – страсть какие злыя! – добавила Акулина. – Сынок ейный в прошлом годе их с Кавказу кутятами привез, за год с кабана здорового выросли. Кромя управляющего да дворовых никого без дозволения барыни во двор не пущают. Здоровенныя, злющия, не приведи господь, – чисто бесы кровожадныя! Ты в сторожку постучи. Там дед Федька, скажешь яму, мол, к барыне с новостями. А то, можа, дождалси бы нас, вместе веселей, помог бельё донесть. – Заиграв бровями, предложила боевая Акулина.

– Нехай уж идёт, ну яво! – сверкнув глазами на хлипкого монаха, сказала Глаша и картинно отвернулась.

Монах, неуверенно помявшись с ноги на ногу, натянул на голову мокрую скуфью, опустил смиренно голову и медленно побрёл вверх по берегу реки.

– Ой, Глашка, и чавой-то ты так на энтова монаха зыркала, ай, понравилси? Яво соплёй першибёшь, на кой он тябе такой сдалси. Монахи-то с девами не вожжаюца. Ты в другу сторону поглядывай. Вон, каков Макарка-то Дунчев стал, рубаху каку себе огорил, как цыган, в красной-то рубахе, видала вчарась яво, шагаит важно, как грач по весне.

– Вот ищо, надумала! Макарка с Маруськой Жеребновой ходит. Она за яго любой из нас все космы повыдирает. Не, мне эдгый жанишок, как ножик для кишок! – отозвалась Глаша, проворно складывая выжатое белье снова в корзину.

– Маруська, она такая, да тольки у хлопца-то своя голова на плечах. Видала я, как он на тебя поглядыват. Только глазом поведи… А, что Маруська, Маруська? Ей с таким вовек не совладать. Горячий жеребчик, норовистый. Яму милашку тихую надоть, штоб она яво угомоняла, вон, как ты. А Маруська – девка-огонь. Она уступать не станет. Не ровён час, покалечут друг дружку, а то и хуже чаво…

Девушки, закончив свои дела, разделись, развесили свои сарафаны и исподнее на ветловые ветки, распустили свои косы и, перекрестившись, друг за другом голышом вошли в воду, а затем легко и привычно поплыли до середины реки.

***

– Маняшка, Маняшка, да где ж ты! – сквозь звуки барского колокольчика донёсся высокий и требовательный голос хозяйки имения, расположенного на высоком правом берегу широкой и полноводной Оки…

На барском дворе с самого утра царили умиротворение и покой. Два огромных лохматых пса дымчато-серого окраса с массивными головами, вытянув свои длинные языки и тяжело дыша, развалившись на траве возле погреба, терпеливо ожидали появления той самой Маняшки, которую вот уже в который раз звала старая барыня, неистово названивая в колокольчик.

Маняшка была ловкая девка, лет семнадцати, служившая в имении ключницей, поварихой и горничной одновременно. С самого своего рождения была она всегда рядом с барыней. Когда-то давно отца её слабым и золотушным младенцем подкинули к барскому дому кочевавшие мимо цыгане. Молодая на то время барыня Дарья Власьевна, только что освободившаяся от бремени сыночком Петрушей, сжалилась над подкидышем и распорядилась хорошенько его помыть, накормить и позвать доктора для осмотра. Так у барыни появился сиротка Павлушка, названный в честь святого апостола Павла, раз обрёл он защиту и кров в последние дни июня, в канун дня святых апостолов Петра и Павла, учеников Иисуса Христа и ревностных проповедников христианства.

Подрастая, молодой барин Пётр и приёмыш Павлушка были неразлучными, как родные братья. С той поры минуло много лет. Петр, как и положено в дворянских семьях, пошёл по военному делу, а верный друг его Павел так и жил рядом со своей благодетельницей, овладел грамотой и получил работу управляющего имением, которую исполнял безупречно. Когда подросла его дочка Маняшка, то стала она доброй хозяйке незаменимой помощницей по дому и сиделкой. Лучше этой девушки никто не мог угодить строгой и строптивой барыне, страдавшей последние годы тяжелой мигренью и перепадами настроения. Вот и теперь девушка спешила собрать в корзинку варенье к чаю да сыр с молоком, а затем забежать ещё за травами и кореньями, развешанными под самой крышей в сарае. Все знали, что барыня ждать не любит.

Как раз, когда Маняша вышла из погреба, в ворота постучали, чем всполошили безмятежно отдыхавших голодных псов. Оскалив мощные жёлтые клыки, они скачками кинулись к воротам и, брызгая голодной слюной, издавая утробные звуки вместо привычного собачьего лая, встали во весь свой исполинский рост передними лапами на задвижку ворот, от чего весь забор заходил ходуном, а с обратной стороны послышались слова молитвы.

– Пушок, Дымок, свои! – спокойно и громко сказал сторож, заходя в узкую боковую дверку. – Ишь, лохмачи! Голодныя ишо? Не кормит вас Маняшка! Ну, не замайтя, это вам не тать! А ну, идитя, пошли, пошли, ишь, бродяги! – заводя собак в сарай и накидывая на скобы толстую слегу вместо задвижки, старик, довольный собой и верными сторожами-напарниками, не спеша открыл дверь для дрожащего от страха монаха.

– Теперь можно и до барыни, заходи, божий человек.

– А они не выскочут? Дверь-то в сарайке тесовая, вон как глазами-то зыркают скрозь щели! – спотыкаясь на ровном месте, монах поспешил за сторожем к крыльцу барского дома.

– Да, кто ж знает, можа, и выскочут. Сила-то у них, поди ж ты, немеряная! А были-то вот такими медвежонками, – показал он, положив указательный палец на свою большую и мозолистую левую ладонь. – Помощники, вишь, мои, охранники! Да ты ступай, ступай, там Маняшка встретит, к барыне проведёт. Маняша, выдь-ко ко двору, тута до барыни новость принесли.

Надеясь, что испытаний страхом больше не будет, монах Игнатий обтёр свои босые ноги друг о дружку и направился по ступенькам крыльца к входной двери.

– Ну! – строго спросила барыня, пристально глядя на монаха сквозь круглые и слегка мутные стекла лорнета, удерживаемого за костяную рукоятку трясущейся рукой.

– Доброго здравия, матушка Дарья Власьевна! Его Высокопреподобие игумен наш направил меня, раба Божия Игнатия, к Вашей милости с доброй вестью, полученной по телеграфу тому два дни назад, аккурат, в среду. Сынок ваш, Его Превосходительство Петр Василич, изволили телеграфировать…

– Да, что ты тянешь, что такое? Говори скорее, сердце того и гляди выскочит! Что случилось-то? – нетерпеливо воскликнула барыня, тряся кулачком.

– Я и говорю, сынок ваш соизволили телеграфировать о благополучном появлении на свет очередного отпрыска, так сказать, – сына, стало быть, Бориса, – вытирая мокрый нос, изрёк, наконец, Игнатий и замер в подобострастной позе, склонив благоговейно голову и умильно улыбаясь.

– Какого такого Бориса сын? – удивлённо глядя на монаха, переспросила барыня. – Что за Борис? Почему не знаю, и какое мне дело до какого-то Борисова сына? Кто тебя прислал и зачем? Говори толком, раз пришёл. Милостыни не подаю, я вашему монастырю дважды в год суммы жалую. Чего тебе надобно? – снова спросила она.

– Я, извольте выслушать, на словах пришёл сообщить о полученном по телеграфу сообщении о рождении у вашего сына Петра Васильевича второго сына, которому имя Борис по святцам дадено. Стал-быть, внук второй у вас родился, барыня, поздравляю.

– Да, что ты?! Так бы сразу и сказал! А то о каком-то Борисовом сыне мне бессмыслицу твердил, помилуй Бог, как очумелый.

Барыня встала с кресла, выпрямилась во весь свой рост, поправила шаль на плечах и, повернувшись к иконостасу, в мгновение помолодев и приосанившись, сотворила благодарственную молитву, затем размашисто перекрестилась и отвесила поясной поклон.

– Что же тебя-то послали? Или уж и служивых на телеграфе не стало? – поинтересовалась барыня.

– А мне, матушка-барыня, не сказывали, прибыл начальник пошты под вечерню к нашему настоятелю, засиделись, видать, за разговорами-то, вот и отправил меня Его Высокопреподобие игумен напрямки через лес да болота к вам, матушка, – поклонившись, ответил Игнатий.

– Что ж за такую добрую весть, поди ж, ты рублик хочешь? За такое, пожалуй, следует отблагодарить. Всю ночь, видно, шел? Что же, изволь получить от меня… – Она взглянула на его босые ноги и понимающе добавила: – Сапоги новые да рубль серебром. Маняша! – позвала она ласково свою верную помощницу, позвонив уже весело в колокольчик. – Изволь накормить доброго вестника и выдать брату Игнатию пару сапог по ноге да рублик на счастье.

Барыня впервые за многие месяцы приветливо улыбнулась. Проступивший на впалых щеках лёгкий румянец напомнил окружающим о её былой красоте и добром нраве.

В тот же день в сельской церкви радостно отзвонили в колокола, а к воротам барского дома работники вынесли щедрое угощение, благо шёл мясоед после Петрова поста, дозволявший сухоядение. Управляющий имением Павел Лукич, имевший отчество по своему крёстному отцу, настоятелю местной церкви отцу Луке, со сторожем дедом Фёдором с большим трудом выкатили на поляну перед барским домом две бочки с квасом и медовухой, что привело и мужиков, и баб в сущий восторг. Народ радовался и молился за новорождённого барина и за близких его, а особенно за его бабушку – строгую, но справедливую барыню Дарью Власьевну, прося у Бога-Творца всем им многие лета.

Пополудни монах Игнатий, отобедав кислыми щами с солониной да пшенной кашей с молоком, икая и раскланиваясь Маняше, суетно бормоча нескончаемые хвалебные речи в адрес доброй барыни, низко поклонился напоследок, перекинул через плечо пахнувшие дёгтем и новой кожей сапоги и, не спеша, отправился восвояси в обратный путь. Добравшись до укромного места, где он припрятал свою старенькую обувку, монах обтёр подолом рясы свои уставшие ноги и, с трудом натянув каждый сапожок, довольный направился уже знакомой тропинкой в свою обитель, придумывая, как бы половчее спрятать подарок барыни от глаз настоятеля. Авось, Владыко тоже решит наградить его за усердие…

***

Гулянье в Бобровке затянулось за полночь. Погасли уж свечи в барском доме, а народ всё не расходился. Молодые парни и девки сидели на брёвнах у околицы и пели песни. Некоторые, неугомонные и озорные, выходили попарно на круг плясать русскую кадриль и «барыню с выходом»» под балалайку, на которой задорно играл бывший солдат Парамон. Степенный и приятный на вид, он так умело выводил мелодии, что душа ликовала и подгоняла в пляс уже изрядно уставших девок и мужиков. И не было в округе равных ему в этом мастерстве. Красив и благообразен был Парамон. Черный, с лёгкой проседью, кудрявый чуб его чуть выглядывал из-под края выцветшей под палящими солнечными лучами фуражки, собольи брови, густо сросшиеся на переносице, то и дело ходили волной в такт музыке, а порыжевшие от табака усы довольно шевелились каждый раз при взгляде на самую ловкую деревенскую плясунью Акулину. На груди бывшего солдата поблёскивала в свете луны серебряная медаль «В память…»1, которой он шибко гордился. Будучи участником Русско-турецкой войны, названной болгарскими братьями-славянами Освободительной, получил он её, как и многие другие герои – военные, моряки и ополченцы, – сражавшиеся с турками под руководством самого Императора Александра II Николаевича. Эта военная кампания велась чуть меньше десяти месяцев на Балканах и в Закавказье и была направлена в поддержку православных жителей, выступавших против жестоких притеснений со стороны турецкого султаната за право жить автономно и независимо.

Парамон любил в часы досуга рассказывать молодым хлопцам и ребятам помладше, как русская армия наголову разбила хвастливых и хитрых турок и проложила путь к самому Константинополю. Всё русское воинство вместе с освобождёнными от турецкого ига братьями-болгарами, сербами, черногорцами и румынами ликовало тогда и славило силу русского оружия, солдатское братство и дальновидных военачальников во главе с Его Величеством Императором всея Руси. После этой успешной войны к России вернулась южная часть Бессарабии, присоединились земли Карса, Ардагана и Батума, братская Болгария снова стала государством, а Сербия, Черногория, Валахия и Молдавия приросли новыми территориями.

– Коли б мне грамоты поболе, я бы вам много чего рассказал. А так, что с той поры из разговоров помню, то и говорю. А Россия-Матушка наша – велика и сильна! Братские, славянские-то государства, что расположены по краям российским, крепко почитают русского царя-батюшку и доблестное воинство наше. А то, как же? Ведь больше никто другой за них так и не вступился! А турки-то христиан, в особенности православных, на ту пору за любой бунт в церквях живьём жгли. Никто, вишь, из других государств османам за это по носу не щёлкнул. Вон, румыны, почитай, всё лето просидели. Выжидали, как дело пойдёт. Не вступали нам в поддержку, хоть мы на их румынской земле с мая лагерем стояли. Смелей и отважней нашего солдата я на своём веку никого пока не видал!

Парни слушали его рассказы тихо и внимательно, стараясь запомнить названия стран и народов, их отличительные и схожие с русскими черты. Парамон рассказал в картинках и подробностях, как раз то, о чём лично знал, вспомнив добрым словом генералов Радецкого и Столетова, под руководством которых русско-болгарские отряды за шесть дней разбили османское войско Сулейман-паши на перевале Шипка. В том смертельном бою наши войска во время штурма стратегической высоты потеряли больше трёх тысяч человек. А турки – в несколько раз больше, хоть и имели более выгодную позицию.

– Так вот, что я скажу вам, ребятушки, на этой войне было мало выиграть один бой, чтобы выбить турок. Перед защитниками Шипки была поставлена шибко заковыристая задачка: удержать (!), – от волнующих воспоминаний Парамон, слегка повысив голос, повторил: – Во что бы то ни стало удержать занятую высоту! Сказать вам, сколько длилась оборона Шипки? – он многозначительно посмотрел на раскрывших рты слушателей и с чувством гордости на выдохе ответил на свой же вопрос, – целых четыре месяца! Шипка, как неприступный и вострый шип, не поддавалась Османской армии о сорока тысячах головах. Ни туды, ни суды! Стенкой на стенку! Стоят под крепостью, и всё, как истуканы! И мы стоим насмерть, ни шагу назад, будто живьём вросли в болгарскую землю!

– Это же что ж, дядя Парамон, они решили наших измором взять? Вот ведь, какие упёртые! – воскликнул один из хлопцев, чем ещё больше подзадорил рассказчика. – А как же наши-то? Они-то чего же?

– Эдак для общего дела надобно было: умри, а ни шагу назад… Вот тады к нашим солдатушкам на подмогу со всей Болгарии потянулись мирные жители, коих называли народными ополченцами. Поняли славяне, что именно там, на Шипкинском перевале, решается судьба свободы всех братских славянских народов. А пока все вместе приняли на себя главный удар врага, дав возможность русской армии выиграть сражения на других фронтах… Навалились мы сообща, да и одолели турок. А потом собрали тела тысяч погибших наших братьев и похоронили их, и болгар, и русских защитников, в братской могиле близ города Шипка, поставив на вершине памятный православный крест. Вот тахто, робяты! – Парамон замолчал, потянувшись к своей солдатской трофейной трубочке с табаком. Ребята дружно стали разглядывать изображённый на его медали крест, воссиявший победно над перевёрнутым полумесяцем, символом исламской веры османов.

Пока русский солдат доставал свой кисет с табачком, разжигал трубочку, к которой пристрастился с той самой войны, да затягивался, глядя прямо в горевший костёр, в дыму которого, быть может, он увидал своим внутренним зрением события тех далёких дней и лица погибших товарищей, кто-то вдруг решился прервать паузу и сказал:

– Вот, Кавказская война была тоже жестокой и долгой …

Внимательно взглянув в сторону, откуда раздался голос, Парамон резонно заметил:

– Как-то перед Пасхой, уж и не помню точно, но, кажися, в позапрошлом годе, когда наш барин с Кавказа Пушка и Дымка ещё крохотными щенятами привёз, повстречал я его в деревне. Наш Пётр Васильевич с женой, сынком Петрушей, матушкой Дарьей Власьевной и всей своей дворовой прислугой при полном параде до нашей церкви на службу ходили, куличи освятить да милостыню нищим раздать. Знаю я, что барин-то, как раз участвовал в Кавказской кампании, аккурат, под самый её конец… Я ведь тоже тогда на праздник принарядился. Барин наш, кады увидал мои солдатския награды за войны с турками, похвалил и пожаловал подарком. А затем сказал, что, коли бы сложить время всех Русско-турецких войн, получилось бы несколько сот лет…– Парамон на секунду споткнулся, так как запамятовал точную цифру, названную Петром Васильевичем, но быстро выкрутился из положения, закончив свою речь словами: – Стало быть, империя наша воюет с этими проклятущими османами-басурманами, ой, как долго…

Так бывало всегда, ветераны войн делились своими знаниями, боевой смекалкой и солдатскими шутками. Всё в жизни пригодится, ничто не проходит бесследно. Девки и те, устав хохотать и лузгать семечки, затихали, положив друг дружке головы на плечи и прислушиваясь к рассказам героя, восхищенно посматривали на всё ещё моложавого и сильного красавца, вернувшегося с недавней войны с незаживающей в груди раной от вражеского штыка. А он, как приворожённый, не замечал никого, кроме одной, – гордой красавицы Акулины.

– Вот был ещё случай, моряки с нами, раненые, в обозе ехали, про морские походы и баталии рассказывали, битвы, значит, и про всякие чудеса на море. Ну, поздно ужо, заря занимается, в другой раз расскажу, – вставая с пенька и беря свою балалайку, сказал Парамон, внимательно взглянув на Акулину.

– А завтра придёшь? – спросил кто-то из парней.

– Завтра – видать будет. На базар собираемся с братом. Можа, и приду, как привечать будет кой-хто, – снова, многозначительно взглянув на девушку, сказал бывший солдат.

– Акулина, слышь, ты уж давай, приветь, а то под язык плясать придёца! – озорно обратился к Акулине один из парней, вставая с бревна и поправляя рубаху.

– Не твоё собачье дело, Макарка, кого мне привечать да кому как отвечать. За своей привечалкой следи! А я уж без тебя обойдуся! – Акулина встала, размашисто отряхнула юбку и, поведя плечами, павой пошла в сторону реки.

Устав от рабочего дня, вечерних плясок и веселья, парни и девки пошли по домам, кто по парам, а кто и в одиночку. Парамон, снова раскурив погасшую, было, трубочку, чуть замешкался, о чём-то перемолвился со старым своим товарищем и, не спеша, лёгкой, едва слышной походкой уверенно пошёл вслед за Акулиной.

***

Над Окой занималась заря. В лесу оживлённо галдели птицы, настырно пытаясь перебить своим однообразным свистом волшебные трели соловьёв. Возле одинокой раскидистой берёзы, на берегу реки, прислонившись к мощному стволу, стояла она, Акулина, стройная и статная, как сама берёза. Услышав шаги, она повернулась и обеими руками обняла белый ствол дерева, игриво выглянув из-под веток.

– Не обжимай берёзу-то, а то замуж не возьмёт никто, – низким голосом тихо и нежно сказал Парамон.

– А кого ж обжимать тогда?

– А, хошь бы и меня! – ловко схватив девку за талию, сказал он и привлёк к себе. – Берёзка моя! – выдохнул он и горячо поцеловал девушку.

Не сопротивляясь, она нежно обвила его шею своими гибкими руками и ласково положила голову ему на грудь. Он снял с плеч накинутый армяк и расстелил под берёзой…

Над рекой поднимался легкий и невесомый туман. Лягушки, разбуженные от короткой летней дремоты, осерчав на влюблённых, друг за дружкой отчаянно прыгая с берега в воду, шумно шлёпались, мгновенно исчезая в поросшем осокой мелководье. В селе прокричали первые, а затем и вторые петухи. Птицы в лесу, соперничая друг с другом, наперебой зазывали новый летний день и славили божий мир, заливаясь и щёлкая, повторяя своих соплеменников и изобретая свои новые песни. Соловьи, подзадоривая руладами и трелями неспокойных малиновок, словно, шутили над ними, уверенные в своём превосходстве. Где-то совсем рядом несколько раз прокуковала кукушка …

– Кукует, кукушечку свою подзывает, – сказал Парамон.

– А разом не кукушка ли свово суженного кличет? – прошептала Акулина.

– Не, у кукушек только кокуй кукует. А самочка изредка так ему отвечает звонкой трелью: «Плип-плип-плип, а я наше яичко в гнездо соловушки снесла. Соловей-то «влип-влип» … пропел Парамон смешным женским голосом.

– Ох, насмешил! А я думала, кукушка кукует… Скоро рассветёт уж, домой пора! – садясь и поправляя растрепавшиеся волосы, сказала Акулина. – Тятька, поди, проснулси уж. Опять скандалить зачнёт, пошто со стадами домой вертаюсь, – тихо и ласково сказала она, глядя на Парамона.

– Ноня на базар поедем, куплю кой-чаво. В субботу сватов пришлю, пойдёшь за меня? – спросил он неуверенно.

– Пойду, – прошептала она, снова прильнув к нему.

– Не забоисси, я ведь малость хворый, и лет мне, не как тебе, староват я для тебя, ай нет? – положив её на спину и внимательно глядя сверху в её большие и умные глаза, спросил Парамон.

– Все под богом ходим. Сколько суждено, столько и наше! – прошептала она и притянула его за рубаху к себе. – Люб ты мне, ох, как люб!

Перевернувшись и оказавшись над ним, Акулина горячо впилась губами в его пахнущие табаком губы и затем, резко оторвавшись, часто дыша, добавила:

– Девчонкой была, о тебе тосковала, в позапрошлом годе барин меня принуждал, на сеновал затащить пыталси, так я не поддалася, больной сказалась и заразной, сама себе ногу кипяшим маслом нарошно облила, чтоб он болячки увидал. Ждала тебя, когда домой вернёсси. Знала, что живой. А ты всё по миру скиталси, – шептала она ему, целуя глаза, и нос, и щеки…

– Не мог раньше… – ответил Парамон.

***

Прекрасный Владикавказ… Несговорчивый и гордый Терек, берущий своё начало на склоне Кавказского хребта и своенравно несущий прозрачные, ледниковые воды по каменистым склонам и равнинам, чистый горный воздух – всё нравилось в этих местах полковнику Военного учебного ведомства Петру Васильевичу Бобровскому, директору Владикавказской военной прогимназии. Глядя на город и прекрасные снеговые вершины гор, Пётр Васильевич Бобровский вспоминал историю основания Владикавказа и невольно ловил себя на мысли, как много сделано Россией для этого горского края! Изменения произошли здесь большие. Даже за эти последние десять лет, что он живёт и работает в этом чудесном, но всё ещё опасном месте…

Основанный как крепость в период сближения России с Грузией, Владикавказ стал результатом вступления этой горской страны двадцать четвёртого июля тысяча семьсот восемьдесят четвёртого года под покровительство России, данный договор был подписан в Георгиевской цитадели. Столь памятное историческое событие потребовало условий для удобного и безопасного сообщения Кавказской линии с Закавказьем. С этой целью между Моздоком и подошвою Главного хребта в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году были построены несколько военных укреплений, самым южным из которых и стал Владикавказ.

В марте того же года отряд русских войск в составе трёх батальонов пехоты, шести сотен казаков и восьми орудий переправился на правый берег Терека и стал бивуаком возле опушки рощи ингушского селения Заур. Сразу же на следующий день в расположение русских войск прибыли старейшины из этого селения и расположенных по соседству селений ингушей Тоти и Темурко. Старейшины вежливо пригласили начальника отряда в находившуюся здесь же башню уважаемого и древнего рода на вечерний ужин. С высоты той башни он смог осмотреть окрестности и выбрать наилучшее место для будущего укрепления. И уже в конце апреля генералом-поручиком светлейшим князем Григорием Александровичем Потёмкиным, фаворитом и помощником российской царицы Екатерины II Алексеевны в освоении Кавказа и создателем Черноморского флота, было отправлено донесение в Петербург о закладке крепости под именем Владикавказ. Спустя месяц был издан Указ императрицы Екатерины II «Об основании Владикавказа», после чего и состоялось освящение сооруженной одноимённой крепости, поставленной возле Дарьяльского ущелья.

Это место географы с давних пор именовали Аланскими воротами. В том же году Владикавказская крепость была снабжена артиллерийскими орудиями. Спустя несколько лет для защиты этого мощного укрепления был сформирован Владикавказский гарнизонный батальон. Его командир одновременно являлся и комендантом самой крепости, ставшей самым важным звеном в системе редутов, возведённых вдоль Дарьяльского прохода – будущей Военно-Грузинской дороги. С расширением предместий крепости и с увеличением населения быстро стала развиваться торговля. В новый город потянулись со всех сторон торговые люди. Стал меняться и наружный вид Владикавказа, начали появляться красивые дома офицеров, купцов, мещан…

Вспоминая о минувшей войне с горцами, Петр Васильевич Бобровский думал о погибших друзьях-офицерах и о том, сколько уже вложено денег, труда и сил в освоение Российской короной этой стратегически важной территории. Одну лишь Владикавказскую крепость пришлось перестраивать несколько раз, столкнувшись с воинственной непокорностью местных народов. В конце концов, поняв их непредсказуемость и родовые законы кровной мести, русские войска предприняли дополнительные меры обороны: Владикавказ был обнесён каменной стеной с бойницами и башнями. Именно с тех самых времён в крепости расположилось Управление Владикавказским округом и левым флангом Кавказской линии. Весной восемьсот шестидесятого года, когда стал, наконец, ясен исход Кавказской войны, Владикавказ получил статус города. А после того, как здесь разместилась канцелярия Наказного атамана Терского казачьего войска, началось активное соединение этого города железной дорогой с Ростовом-на-Дону. И чуть позже появилась возможность железнодорожного сообщения Владикавказа со столицей России и другими крупными городами.

Владикавказская военная прогимназия, одна из десяти мужских прогимназий, что были призваны готовить офицерских сыновей, детей чиновников, почётных жителей и местных дворян для дальнейшей учёбы в юнкерских училищах, была переведена в Осетию, в новый город-крепость из Тифлиса. Строительство её велось ускоренными темпами. На должность директора полковник Пётр Васильевич Бобровский был назначен самим Государем Александром II Николаевичем, известным полководцем и любителем проводить широкомасштабные реформы, ещё в тысяча восемьсот семьдесят пятом – спустя почти десять лет после завершения Кавказской войны. В ту пору в России полным ходом шла перестройка военного образования. Военная карьера Петра Васильевича Бобровского, выросшего в патриархальной семье, строилась по примеру его дорогого родителя – яркого представителя героической офицерской династии Бобровских …

***

Как-то, мучаясь от бессонницы, задумалась старая бобровская барыня Дарья Власьевна, что вот такими же майскими вечерами они любили с мужем до рассвета гулять по ближнему парку и слушать соловьёв. У ворот и в те годы также лениво гавкали и незлобно порыкивали огромные сторожевые псы, реагируя на проходивших мимо принаряженных деревенских молодух и хлопцев, спешащих на чёрно-оранжевый свет жарко пылавшего костра на большую поляну к реке на гуляния. Каким бы трудным и хлопотным ни был их пролетевший день в конце этой мирной и цветущей весны, благоухавшей сиренью и дурманящим ароматом яблоневых цветов, всё равно человеческая душа требовала отдыха, песен и радостного любовного общения. Полнолуние и звёздное небо над головой, едва слышный шелест спокойно текущей реки и потрескивающий огонь костра располагали к задушевному общению и настраивали сердце на романтический лад. Разбуженные задорным девичьим смехом птицы, усаживаясь на ветки деревьев, с любопытством наблюдали за местными крестьянами. Именно оттуда, с поляны, до барской усадьбы, как и много лет назад, то и дело доносились мужской и женский хохот, весёлые звуки балалайки и гармошки-трёхрядки.

Как и в ту далёкую пору, Дарье Власьевне не спалось. Все её мысли были о дорогом и единственном сыне Петеньке. Поначалу она вспомнила, как ликовала её душа, когда все газеты от Санкт-Петербурга до Владивостока протрубили радостную новость о победном окончании длившейся почти полвека Кавказской войне и присоединении этого горного, стратегически важного и богатейшего региона к Российской империи. Наконец-то непокорный Северный Кавказ соединился с Закавказьем и Черноморским побережьем, уже давно принадлежавшими империи! По столь радостному поводу в мае тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года состоялся военный парад, в котором участвовал её любимый сын! А сколько дней и ночей в молитвах, стоя на коленях перед иконой Божией Матери «Всех скорбящих Радость», провела в слезах Дарья Власьевна, вымаливая у Высших добрых Сил, чтобы её муж, а затем и повзрослевший сын, во что бы то ни стало, вернулись невредимыми домой после кровопролитных сражений! …Об этом известно только ей одной, ибо в присутствии доблестных мужчин своего семейства она старалась держать спину прямо, всем своим видом демонстрируя, как она любит мужа и сына, как гордится ими… Ворочаясь в постели, барыня размышляла о превратностях жизни и судьбы. Без военной службы её любимые герои буквально «таяли» на глазах, мрачнея день ото дня. «Но ведь любой мир лучше войны! Это подтвердят все русские матери и жёны», – думала пожилая женщина, пытаясь найти «золотую середину» в своих рассуждениях.

Теперь Россия могла с позиции силы диктовать свои условия Персии и Османской империи, а также европейским державам, имевшим многолетние виды на Кавказ. Если б не их вмешательство, особенно британцев, тайно поставлявших непокорным бунтовщикам большие партии оружия, и не раззадоривание на национальной почве горских народов, кто знает, может быть, и эта изнурительная для всех война, унесшая десятки тысяч жизней, завершилась бы раньше, путём дипломатических переговоров…

От этих тревожных воспоминаний Дарья Власьевна поняла окончательно, что уснуть ей в эту ночь снова не удастся. Она настежь распахнула окно спальни и засмотрелась на полную луну и звездное небо. Вдруг заметив, как падает звезда, барыня загадала желание и решила пройтись по дому. Лунный свет ярко освещал их дом снаружи и изнутри, заглядывая в большие окна и высокие арочные балконные проёмы. «Пожалуй, обойдусь без подсвечника, – подумала рачительная Дарья Власьевна, – что попусту свечи жечь, коли нынче такой яркий свет от луны, как от люстры. По-моему, и муж мой уснуть не может. Видно, засиделся в своём кабинете. Пойду-ка к нему зайду…».

Герой Отечественной войны, воевавший под началом самого фельдмаршала Кутузова, генерал-лейтенант Василий Тимофеевич Бобровский прошёл долгий и почётный боевой путь. О карьере военного он мечтал с детства. Война 1812-го года застала его командиром одного из десяти эскадронов в чине лейтенанта 6-го уланского Волынского полка. За плечами были Турецкая военная кампания, боевые награды и опыт. Легендарный Кутузов после полного разгрома армии Наполеона, напавшего на Россию, частенько вспоминал об одном из переломных моментов военной кампании, когда 6-й уланский Волынский полк доблестно и безжалостно гнал врагов с родной земли Витебской губернии вдоль правого притока Днепра – самой длинной белорусской реки Березина.

Стояла лютая зима, усиленная вьюгой и морозами. Даже сама природа была на стороне русских воинов. В армию поступило несколько тысяч теплых шуб, фуфаек и меховых полушубков. Но такая одежда была неудобной для кавалерии. Михаил Илларионович Кутузов счёл необходимым поднять дух русских воинов:

– Уланы! Мы дети Севера, нам ли бояться морозов?! Пусть от них драпают жалкие французишки. Железная грудь ваша не страшится ни суровости погод, ни злости врагов. Она есть надёжная стена Отечества, о которую всё сокрушается… Давайте вспомним нашего учителя Суворова. Он, отец наш, научился сносить и голод, и холод, когда дело шло к победе, а речь уже велась о славе русского оружия!..

Василий Бобровский нередко рассказывал своему подрастающему сыну о самых горячих эпизодах Отечественной войны, громким командным голосом цитируя слова Главнокомандующего Российской армии князя Кутузова: «Молодцы, братушки, дали пинка неприятелю, чтоб летел кувырком прочь от Матушки-России, справились с задачей, все показали себя, как герои! Вот для чего нужна нам лёгкая кавалерия!» …

– Представляешь, Петруша. Мы никак не могли подвести старика. Он говорил и смотрел на войско только одним, уцелевшим после ранения глазом. На втором глазу его была черная повязка. Выглядел он грозно, и этот единственный глаз сиял нам, как светоч в ночи, сверкал, как самая яркая молния. Мы жизнь свою были готовы положить на алтарь Отечества! А когда одержали победу, то генерал-фельдмаршал приказал наградить наш полк серебряными Георгиевскими трубами с надписью: «В воздаяние отличных подвигов в военной кампании 1812-го года», а особо отличившихся офицеров и рядовых представить к Георгиевским крестам.

– А что значит слово «улан»? – поинтересовался Петруша у отца.

– О, брат! Дельный вопрос задал. Словечко это на Русь пришло из времён татаро-монгольского ига, когда вражьей армией командовал сам Чингисхан. По татарскому наречию, улан или «оглан» означает юноша-молодец!

– Выходит, что по-нашему, по-русски, уланы – это добры молодцы! – весело рассмеялся Пётр.

– Именно так и выходит! – радостно вторил ему отец.

Были у Василия Бобровского и другие военные подвиги, были и ранения, и награды. Двадцать первого декабря тысяча восемьсот двенадцатого года генерал-фельдмаршал Кутузов издал приказ по армии, где отметил, что мало изгнать врага из пределов Российской империи. Прославленный полководец поставил новую задачу:

– Ребятушки! Рано нам праздновать победу, надо довершить поражение неприятеля на собственных полях его! Наполеон ещё силен, пока имеет ресурсы в захваченных им странах Европы. Приказываю гнать агрессора до самого его логова, разгромить и обеспечить мир народам Европы.

Так начался Заграничный поход русской армии 1813-1814-го годов. В историческом сражении под Лейпцигом, названном «Битвой народов», с обеих сторон участвовало по пятьсот тысяч человек. В этом бою полковник Василий Бобровский был тяжело контужен, но, практически утратив слух, продолжил командование уланами, первыми ворвавшимися на позиции французов. С того момента французы стали бояться появления уланских полков и старались поскорее покинуть поле боя, чтобы скрыться от метких пистолетных выстрелов русской кавалерии и острых сабель, и грозных пик, снабженных острейшими флюгерами. Только одержав победу, Василий Тимофеевич велел отвезти его в полевой госпиталь. Кампания 1814-го года окончилась капитуляцией Парижа. Двадцать пятого марта в местечке Фонтебло Наполеон был вынужден отречься от Престола. И вскоре узурпатор был сослан в изгнание на остров Эльба.

Вновь, вспомнив себя в том возрасте, в каком нынче был его сын, Василий Тимофеевич Бобровский поморщился. Он также как и Пётр, в мирное время буквально впал в депрессию, оказавшись в резерве. Однажды втайне от Дарьи Власьевны он сделал запись в личном дневнике: «Конечно, мир для государства – это хорошо, но я, положа руку себе на сердце, честно признаюсь, что мне не хватает войны. Да простит Бог меня и таких же, как я, старых вояк, за эти мысли!»

Генерал Бобровский в мирное время засел за военные мемуары. У них с Дарьей Власьевной родилась тогда маленькая дочурка, которая оказалась болезненным ребёнком. Прожив без малого до двенадцати лет, Лизонька Бобровская тихо угасла, заставив долго горевать безутешную мать. С тех пор Дарья Власьевна больше никогда не снимала траур. Впрочем, чёрный цвет был ей к лицу, подчёркивая благородную аристократическую белизну и нежность кожи. Едва началась Крымская война, Василий Тимофеевич попросился в действующую армию. Прошение было удовлетворено. С Высочайшего повеления императора Николая I Александровича Бобровский вновь был направлен в кавалерию, получив под командование дивизию. Уланские полки под его грамотным руководством приняли участие и снова прославились уже в обороне Севастополя… К тому времени из-за появления более меткого стрелкового оружия в условиях полевой обстановки высокие головные уборы в кавалерии были упразднены и заменены на легкую шапку и башлык. Яркие части мундиров шились теперь из более тёмного сукна. Дослужившись до высокого чина генерал-лейтенанта, он сполна отдал свой долг Отчизне. Выйдя в отставку, Василий Тимофеевич Бобровский теперь мирно и спокойно жил жизнью зажиточного российского помещика в Н-ском уезде Орловской губернии. Шёл ему уже восемьдесят шестой год…

При свете громко потрескивающих свечей Дарья Власьевна предстала на пороге мужниного кабинета в лёгком шёлковом белом халате с голубыми кружевами и голубом кружевном чепчике. Чтобы быть желанной и милой супругу, к ночи барыня всегда заметно преображалась. Она распускала свои длинные вьющиеся волосы, аккуратно и медленно расчесывая каждую прядь перед зеркалом. Затем снимала тёмные одежды и надевала на себя цветные и светлые ночные сорочки из тонкого батиста, либо нежнейшего шелка, красиво струившегося по её статной фигуре! Василий Тимофеевич, улыбнувшись, тотчас её поприветствовал:

– Доброй ночи, душа моя! И тебе, моя родная, сегодня не спится? А давай, голубушка Дарья Власьевна, перед сном пригубим по бокальчику красного доброго вина?

При дрожавшем от движения воздуха свете четырех тройных подсвечников из старинной вычурной бронзы генерал, одетый в темно-красную шёлковую пижаму с темно-синим отложным воротником и перекрученными в виде восьмёрки петлями-застежками из золотистой тесьмы, несмотря на седые усы, брови и редкие волосы, в свои годы выглядел достаточно моложаво.

Заметив, что падающая на стену длинная тень от фигуры мужа выглядит красиво и романтично, Дарья Власьевна улыбнулась, вспомнив, как впервые Василий предстал перед ней, словно прекрасный рыцарь, на танцующем от нетерпения вороном коне.

Скачущий всадник в сине-красном парадном уланском мундире с золотыми эполетами и развивающимися на встречном ветру аксельбантами в виде золотых шнуров из двух больших петель с наконечниками, украшавших могучее правое плечо, был издалека замечен юной графиней Шуваловой, тайно наблюдавшей за его стремительным приближением из-за шторы в окне второго этажа. Девушке на миг вдруг показалось, что к ней навстречу, покачиваясь в такт галопу коня, приближаются не только фигура воина, но и его сабля в ножнах, прикреплённая сбоку к талии на поясной портупее из чёрной юфти, и длинное древко пики с зачехлённым флюгером, выглядывающее из-за спины офицера. Зажмурив от страха глаза, она тотчас взяла себя в руки, постаравшись замедлить ритм сердца и успокоить дыхание. Уже через несколько минут младшей дочери генерала Шувалова, выбежавшей из дома навстречу будущему жениху, почему-то в глаза сначала бросились его начищенные до блеска чёрной ваксой кожаные сапоги со шпорами, оказавшиеся как раз на уровне её глаз. Ловко спрыгнув с коня и уже стоя на земле рядом с хрупкой девушкой, Василий Бобровский показался ей могучим сказочным исполином, рост которого ещё больше увеличивала горевшая на солнце металлическая каска с кокардой, украшенная пышным чёрным султаном из конского волоса. Так и не сумев заглянуть своему суженому в глаза, огорчённая графиня покраснела от девичьего волнения. Потупив взор, она почему-то обратила внимание на крепкие и стройные ноги офицера, обтянутые плотно прилегающими белыми брюками с лампасами, и вновь уставилась на его сапоги…

Что ни говори, а отношение русских барышень, да и штатских лиц разных сословий к военному мундиру в Российском государстве было не просто восторженным, а даже любовным! Во все времена военная форма в нашем Отечестве считалась символом мужского достоинства, храбрости и боевой доблести. На протяжении XIX и в начале ХХ столетия военная форма для всех родов войск была особым пристрастием не только у российских императоров, но и у императриц. Для них изготавливались специальные женские военные мундиры! Российская парадная военная форма считалась лучшей во всей Европе. Ею восхищались самые изысканные парижские кутюрье, которые отмечали не только роскошную красоту и отделку одежды для военных, но и функциональность военной формы, удобной для любой погоды. В самых торжественных случаях и на официальных приёмах августейшие особы и представители Царского Дома династии Романовых были чаще всего одеты именно по-военному. У большинства из них в гардеробе насчитывалось по нескольку мундиров для официального посещения различных родов войск. При дворе вдруг в моду вошёл обычай – Высочайше жаловать за особые заслуги не только государственные награды и дворянские титулы, но и парадную форменную одежду. Военным парадные мундиры вручались в связи со вступлением в должность Шефа или почётного командира определенной воинской части, или в связи с новым производством в чин и повышением по службе… Российскими армейскими или адмиральскими мундирами в знак особого личного расположения Государя одаривались даже главы иностранных союзных государств!

Одним словом, судьба графини Дарьи Шуваловой, которая на момент знакомства оказалась ровно вдвое моложе своего героического жениха, была решена довольно быстро и удачно. Она с первого взгляда полюбила молодого, тридцативосьмилетнего полковника Бобровского. Венчались они в главном Богоявленском соборе города Орла. Голову супруга украшала, сшитая по новой армейской моде, шапка-уланка с кожаным квадратным верхом, которая была высотой чуть ли ни в пол аршина. Даже юноша-подросток казался бы непомерно высоким в таком форменной шапке. А почти двухметровый Бобровский выглядел, ну, просто великаном. Уланку украшали золотистые этишкетные шнуры с двумя кистями на концах, один из которых был прикреплён к донышку шапки, а другой надет был на шею, и таким образом удерживал кивер. В особенно торжественных случаях, а также обязательно на парадах, как требовал воинский циркуляр, и без того нарядную офицерскую шапку красиво венчал пышный султан из белого конского волоса. Этот аксессуар в походах снимался вместе с этишкетом. А в праздники султан вставлялся в специальное гнездо и падающим веером полукругом расширялся до трёх с половиной вершков. В высоту офицерские султаны достигали почти десяти вершков. По бокам уланки располагались специальные подбородные ремни из чешуйчатой блестящей кожи на прочных застёжках, чтобы во время галопа высокий форменный головной убор не слетал с головы всадника.

Этот счастливый день и образ её сероглазого бравого улана с тонкими, красивыми чертами лица запомнились Дарье Власьевне на всю жизнь. Не обошлось на их свадебной церемонии в храме и без казуса. Чтобы держать венец над головой высокого жениха, снявшего, как подобает, при входе в храм свой форменный головной убор с султаном, сослуживец и приятель Бобровского, стоявший позади него, был вынужден провести всю службу на цыпочках, да ещё и стараться почти не шевелиться… Это обстоятельство веселило священника, который пытался делать строгое и серьёзное лицо, глядя на влюблённых. Но блестевшие глаза всё равно выдавали особое расположение доброго настоятеля храма к этой необычной паре.

Все годы счастливого супружества муж казался Дарьюшке самым умным и самым благородным человеком на свете. Она, действительно, гордилась им! В счастливые дни, когда Василию Тимофеевичу удавалось приехать в Бобровку к жене в краткосрочный служебный отпуск, молодая барыня по традиции выходила встречать его на крыльцо. «Ну, как же он хорош, как высок и смотрит соколом! – думала она с восторгом, глядя на своего ненаглядного Василия Тимофеевича, и благодарила за всё свою судьбу. Супруг относился к своей голубушке Дарьюшке с особым благоговением. Он был строг и громогласен, выработав командный голос за долгие годы службы. Дарьюшка являлась полной противоположностью мужу. Хрупкая, утончённая, изысканно изящная, она к тому же ещё и говорила едва слышно, что невольно заставляло окружающих её людей почти затаить дыхание, чтобы лучше расслышать и понять, о чём она говорит. Это обстоятельство всегда делало графиню Бобровскую центром всеобщего внимания. Среднего роста, но величественная она удивительным образом на праздничных балах приковывала к себе гораздо больше взоров и мужчин, и женщин, чем её красавец супруг. Василий Тимофеевич и сам замирал при общении с женой. Со стороны многим казалось, что бравый генерал находится в полном подчинении у своей тихой жёнушки, которую за глаза в светском обществе называли Дарьей ВласТьевной. Каким бы привлекательным ни был супруг для светского женского общества, никто из красавиц-аристократок даже и не помышлял о соперничестве с его властной супругой. В качестве приданого граф Шувалов, проводивший по поручению Государя основное время собственной жизни в большинстве своём за границей, так как слыл опытным дипломатом, подарил молодой семье Бобровских доходные дома в Москве и Санкт-Петербурге. А также – родовое поместье в Симбирской губернии и доходное имение на сто пятьдесят душ неподалеку от родового имения зятя – села Бобровки в Орловской губернии. Это обстоятельство делало удобным для Дарьи Власьевны самостоятельно вести семейные дела. Она с большой тщательностью подбирала управляющих имуществом. Самолично вела все амбарные книги, строго контролировала расходы и финансовые поступления, с удовольствием отмечая экономический рост важных показателей и отдельно – прибыли по каждой из проведенных с имуществом операций … Хозяйка из графини вышла отменная. К тому же специально полученное образование давало о себе знать, лишь дополняя природную «экономическую жилку». А когда отец её отдал Богу душу, то и его немалое имущество отошло в пользу семьи единственной дочери. Так, в трудах и заботах, вечных молитвах и ожиданиях возвращения мужа, а потом и сына из дальних военных походов пролетала жизнь графини Бобровской.

…Права была Дарья Власьевна, когда в тот, уже далёкий, синий и звёздный вечер её сердце неудержимо, как в юности, потянулось к дорогому Василию Тимофеевичу. Графине вдруг нестерпимо захотелось повидаться и серьёзно поговорить с мужем, который ещё и не ложился… Василий Тимофеевич, как будто предчувствовал, что, не смотря на поздний час, супруга обязательно заглянет к нему в кабинет на огонёк. Такое единение любящих душ встречается в жизни не часто. Это и называется семейным счастьем, о котором в глубине души мечтают все люди на земле! Только Всевышний дарит это счастье лишь Его избранникам по недоступному нам для понимания Своему Замыслу… Также, как и Дарью Власьевну, Василия Тимофеевича в те дни волновала дальнейшая судьба их сына, к тому времени пребывавшего в Бобровке. Уже несколько лет Пётр Васильевич был почти не у дел, находился в отставке, в чине полковника Корпуса военных топографов. За эти годы удачно женился. В семье в заботливых руках дедушки и бабушки, с утроенной энергией взявшихся за внука, подрастал Петруша Второй, как его называла заметно повеселевшая Дарья Власьевна. Родители, разумеется, знали, что их Петруша Первый писал новый российский учебник по геодезии. Но в целом они оба подмечали, как сын скучает без настоящего мужского дела…

Корпус военных топографов в Российской императорской армии был создан в одна тысяча восемьсот двадцать втором году при императоре Александре I Павловиче, прозванном в народе «Александром Благословенным». Этот нововведенный род войск создавался с целью топогеодезического или топографического обеспечения Вооруженных Сил Российской империи. В интересах армии и государства было проведение тщательных картографических съёмок местности.

В XIX веке большим ходом шло промышленное и гражданское строительство, прокладывались новые транспортные пути. Да и армия не меньше, чем другие государственные институты, нуждалась в издании новых стратегических атласов. Единым заказчиком картографической продукции в Российской империи выступало Военно-топографическое депо Главного штаба. Требовались специалисты, открывались специализированные военные училища и отделения при кадетских корпусах, где готовили кадровых военных топографов.

У Петра Васильевича накопился богатейший профессиональный опыт в этой области, поэтому создание своего учебника он считал делом государственной важности. Доблестный офицер был ещё физически крепок, достаточно молод и в глубине души горячо мечтал о новом и нужном деле, где бы мог быть полезен России…

Почувствовав сквозняк, Дарья Власьевна вдруг заботливо спросила:

– Василий Тимофеевич, а что это ты, любезный, так легко одет? С Оки вон туман потянул. Согласна с тобою, отчего бы нам для разогрева крови не выпить по бокальчику? Разве что надо бы сходить да мясца копчёного принести для закуски или что-нибудь сладенького? – она улыбнулась и вдруг озорно воскликнула: – Ах, Васенька! Видели бы нас сейчас наши дети и прислуга! Небось, они десятый сон смотрят, а мы по ночам винца решили выпить …

– Не суетись, Дарьюшка. Вот, у меня есть тут пирожки. Один с вареньем, другой с мясом и рисом, чем тебе не закуска?

Генерал легко поднялся из-за стола и ради заботы о любимой супруге подкинул в ещё не прогоревший камин несколько берёзовых поленьев. После чего огонь в тёплом очаге вновь стал оживать. Языки разгорающегося пламени принялись лизать сухие дрова, начавшие потрескивать и пускать красивые искры. Генеральский кабинет вновь стал наполняться приятным теплом и светом от заново разгорающегося камина.

– Тогда давай на половинки каждый пирожок переломим, помнишь, как раньше? – предложила она, придвигая для себя второе кресло поближе к массивному письменному столу из резного дуба, за которым сидел муж. – А что ты, Вася, вдруг так долго засиделся: пишешь, чего или, наоборот, читаешь?

– Вот, взгляни, мне вчера прислал на просмотр рукопись своих мемуаров граф Пётр Александрович Валуев. Тысячекратно помянут мои слова наши потомки: дневники и книги Валуева не одно столетие будут интересовать молодые, пытливые умы в Российской империи! Помнишь, перед самым окончанием Кавказской войны я зачитывал тебе открытое предписание министра Валуева2, направленное им в цензурные комитеты столицы, Москвы и Киева?

– О, да, дорогой! Ты же говоришь о том самом предписании графа Валуева? …«Валуевский циркуляр» 3 я недавно видела у тебя на столе. Да вот же он! – Дарья Власьевна потянулась к брошюре. Взяв её в руки, открыла на любимой странице, где говорилось о чистоте и сохранении государственного русского языка. Граф Валуев писал:

«…большинство малороссов сами весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может, и что наречие их, употребляемое простонародьем, есть тот же русский язык, испорченный влиянием на него Польши» …

– Всегда поражаюсь твоей феноменальной памяти, дорогая. Как я тебе начал рассказывать, нынче граф прислал мне свои мемуары, оформленные в виде личного дневника, в который он день за днём вносит свои пометки. Когда он сменил генерала Ланского на посту Министра внутренних дел, то получил возможность ближе лично наблюдать за Двором. Вот, послушай, матушка, что он пишет о нашем друге, фельдмаршале князе Барятинском, целый анекдотец вышел… Давай-ка, бери свой бокальчик и полпирожка с мясом и рисом. Выпьем вместе за здоровье князя, а потом я прочту тебе небольшой отрывок из рукописи Валуева Петра Алексеевича, дай Бог и ему здоровья, что надоумил меня, вернее, идею подал насчет нашего сына Петруши. Как ты его зовёшь – Петруши Первого…

Осторожно чокнувшись с женой хрустальным бокалом, до краёв наполненным отменным красным густым вином, генерал Бобровский отпил пару глотков и отломил кусочек от пирожка с вареньем. Ещё раз сделал пару глотков и посмотрел на жену, которая тоже слегка пригубила из своего бокала и замерла в ожидании.

– Так вот, Дарьюшка … Да где же то самое место в рукописи, на которое я обратил внимание? Ага, вот, нашёл, читаю валуевское замечание относительно князя Барятинского, вышедшего в отставку года на три раньше нашего Петруши с должности Наместника императора на Кавказе:

«После блистательного и счастливого военного поприща князь Барятинский обратился в баловня фортуны и дворцовых ласк. В государстве он – нуль… – тут я, конечно, с Валуевым не согласен и напишу ему своё мнение. Князь Александр Иванович Барятинский для державы немало постарался! Дослужился до самых высших чинов. Никак не может быть нулём генерал-фельдмаршал, генерал-адъютант, командующий Отдельным Кавказским корпусом, а затем и главнокомандующий Кавказской армией, в совсем недавнем прошлом Наместник на Кавказе…

Поддержав мужа, Дарья Власьевна не меньше удивилась, так как с детства знала князя Барятинского. Она добавила и своё замечание, вспомнив:

– Мой покойный батюшка сказывал, что Барятинские в двадцатом колене имели родство с Рюриковичами. А его папенька, князь Иван Иванович Барятинский, служил адъютантом у самого Григория Потёмкина.

– Но слушай дальше, что пишет граф Валуев. – Найдя вновь нужное место в рукописи, Бобровский продолжил читать вслух ироничную сентенцию о Барятинском:

– Во дворце он – нечто вроде наезжего друга… Он рассказывает анекдоты, шутит и любезничает надеваемыми им разными мундирами: намедни он обедал у Их Императорских Величеств в кирасирском в честь императрицы. Вчера он опять обедал, щеголяя в гусарском парадном мундире, – уже в честь Государя. Сегодня князь Барятинский появился в Зимнем дворце в генерал-адъютантской форме по случаю дня рождения Великого Князя Алексея Александровича. А 6-го числа он будет стоять перед Государем Императором в кабардинском мундире по случаю полкового праздника…» …

– Помнится, мы читали вместе с тобой в газете, что генерал-фельдмаршал князь Барятинский является шефом 80-го пехотного Кабардинского полка, который нынче носит его имя, – тихо произнесла Дарья Власьевна, так до конца и не понявшая, к чему это клонит её супруг?

– А я, вот, думаю, – слегка разнервничался генерал Бобровский, – что это за мода нынче такая пошла – иметь по несколько парадных мундиров?! Развлекаются наши господа-офицеры в мирное время, кто во что горазд, пируют и веселятся! Пока мы с тобой, матушка, здесь скромничаем и пьём вино с домашними пирожками. Так что давай, снова выпьем по глоточку, только теперь за здоровье нашего дорогого сына Петруши!

В кабинете снова раздался хрустальный звон бокалов. Улыбнувшись жене, Василий Тимофеевич Бобровский продолжил развивать свою идею:

– Так и пусть веселятся старики, заслужили! Отошли наши друзья от государственных дел. Но пока ещё вхожи близко к Государю, а значит, как и прежде, могут быть полезны и нам, чтобы поучаствовать в карьере нашего сына. Вот я и решил, Дарьюшка, написать письмецо князю Александру Ивановичу, чтобы фельдмаршал Барятинский лично попросил у императора за Петрушу и передал ему в руки прошение нашего сына направить его на службу по Военному ведомству. Не может быть, чтобы столь храбрый и доблестный полковник, да ещё и редчайший специалист-топограф с опытом преподавательской работы не пригодился в государстве!

Дарья Власьевна встала со своего кресла и радостно подошла к мужу, обняв его за плечи.

– Дорогой! Так бери чистый лист, перо и чернила… Давай, прямо сейчас составим нужный текст. А завтра покажем его Петру.

Посоветовавшись с мудрой супругой Дарьей Власьевной, одобрившей его план, генерал Бобровский предложил жене в столь поздний час вместе пойти на боковую. Ведь любое серьезное дело всегда лучше начинать при солнечных лучах. Как известно: «утро вечера мудренее». Проснувшись с первыми петухами, умывшись и сделав зарядку, генерал написал своему старому сослуживцу генерал-фельдмаршалу Барятинскому обстоятельное письмо с просьбой поучаствовать в карьере отпрыска и составить протекцию перед императором Александром II Николаевичем:

«…ибо по окончанию Кавказской войны и после своей женитьбы, а затем рождения нашего внука Петра Петровича мой любезный сын, отставной полковник Главного штаба военных топографов Пётр Васильевич Бобровский, мечтает вновь вернуться на службу в Военно-учебное ведомство» …

Зная полковника Петра Бобровского как доблестного офицера и сослуживца своего фаворита, Государь поддержал кандидатуру, предложенную князем Барятинским. Вот так и началась вскоре новая служба Петра Васильевича на Кавказе.

***

Задача, поставленная императором Александром II перед полковником Бобровским, была, действительно, и сложная, и почетная. А главное – новая! Предстояло срочным порядком выехать в Северную Осетию. «И в здешних местах, почти в военно-полевых условиях на территории Владикавказской крепости с нуля построить новое здание Военной прогимназии с последующим преобразованием оной в кадетский корпус». Предстояло набрать в штат опытных преподавателей и воспитателей из офицерского состава, писарей, цирюльников, сапожников и другой обслуги из нижних чинов, а также священника и врача. В новом учебном заведении планировалось обучать до пяти сотен воспитанников, выпустив их из прогимназии хорошо обученными, физически крепкими унтер-офицерами для дальнейшего поступления в юнкерские училища, согласно выбранной военной специальности. Кто-то из гимназистов после шести лет обучения шёл в артиллеристы, кто-то выбирал кавалерию. Те ребята, кто мечтали о море, отправлялись в Морской кадетский корпус в Санкт-Петербург. А некоторые из воспитанников Владикавказской военной прогимназии, проучившись за казённый счёт, поступали учиться на преподавателей различных специальностей. Военная реформа шла постепенно, буквально шаг за шагом и набирала силу. В те годы менялись и перестраивались в сторону улучшения многие программы обучения будущих офицеров.

Сам новоиспечённый директор Владикавказской военной прогимназии имел богатый опыт воспитательской и преподавательской работы в родном Орловском Бахтина кадетском корпусе, где до участия в Кавказской войне дослужился до капитана. И здесь, в Осетии, он продолжил обучать своих воспитанников сложнейшему и важному предмету – военной топографии, столь необходимой при составлении стратегических карт и планов местности перед сражениями, а также для ведения разведки любых действий неприятеля. Что ни говори, таких военных специалистов, как полковник Бобровский, в России можно было посчитать по пальцам! Здесь, на Кавказе, он завершил и свой фундаментальный труд по военной геодезии и топографии. По учебнику Бобровского училось ни одно поколение военных топографов.

Как же быстро и неумолимо летит время! Стоя на верхней видовой площадке Владикавказской крепости, Пётр Васильевич вновь погрузился в воспоминания. Только теперь о более ранней поре. Перед глазами, как будто наяву, предстали события пятнадцатилетней давности. Пётр вдруг вспомнил, что, когда уже подходила к завершению изнурительная, сорокачетырехлетняя Кавказская война, он остро почувствовал, что должен совершить какой-то особенный важный поступок, чтобы в дальнейшем было за что себя уважать.

…Прекрасно образованный, в отличной физической форме, блестяще владевший холодным и огнестрельным оружием, молодой офицер, которому тогда было едва за тридцать, не смог усидеть на преподавательской службе в кадетском корпусе на родной Орловщине, ведь в любимой России одна за другой шли жестокие войны. Молодой капитан Пётр Бобровский, горячо поддержанный своим отцом, генерал-лейтенантом Василием Тимофеевичем Бобровским, героем Отечественной войны 1812 года и других известных военных кампаний, неожиданно для многих сослуживцев и своих знакомых вдруг подал рапорт командованию о переводе его из Орловского Бахтина кадетского корпуса в действующую армию. Так он попал в инфантерию (infanteria – итал. яз. – пехотные войска), в 20-ю пехотную дивизию левого крыла Кавказской линии под начало к князю, генералу Александру Барятинскому, чуть позже назначенному Государем Наместником на Кавказе.

За годы участия в Кавказской кампании Пётр Васильевич сделал блестящую военную карьеру, научился не только думать широко, как государственный муж, но и брать на себя ответственность. И жил он теперь, ставя на первое место долг перед Отечеством, с чувством осознания своей важной роли в порученной Государем-императором великой миссии. Вспоминая пройденный путь, Бобровский поймал себя на мысли, что ему есть чем гордиться, и что смолоду чести державы и чести своего родителя он не посрамил. А ведь трудностей выпало немало и ему, и всему его поколению…

После сокрушительного поражения в Крымской войне Российская империя оказалась в международной изоляции. Многие государи, которых царь Александр II считал прежде союзниками, обратили против него оружие. В особенности унизительными выглядели условия Парижского договора 1856 года, в результате чего Россия потеряла возможность держать военный флот на Чёрном море, что делало уязвимой южную границу страны. Перед императором Александром II стояли серьёзные внешнеполитические цели – во что бы то ни стало вернуть и приумножить престиж Отечества и славу русского оружия. Государю и его свите понадобилось приложить немало дипломатических усилий в переговорах с Францией, Англией и Австро-Венгрией, чтобы вернуть на Чёрное море Военный императорский флот державы. Всё больше его внимание привлекали и дальневосточные рубежи империи, а также прикаспийские земли…

При Самодержце Александре II Российская империя переживала беспрецедентный подъём. С тысяча восемьсот шестидесятого по семидесятые годы было отменено, наконец, крепостное право, проведены финансовая, судебная, цензурная, военная реформы. А также – реформы городского самоуправления, высшего и среднего образования, направленные на просвещение, в том числе и простого народа. Империя значительно расширила свои территории за счёт нескольких, успешно проведённых военных кампаний. В результате границы России простирались через всю Евразию, вплоть до берегов Тихого океана.

***

Вновь взглянув с высоты крепостной видовой площадки на грозно ревущий Терек, полковник Бобровский вспоминал о яростных боях за Кавказ… Почему-то в этом красивом горном месте, приближенном самой Матушкой-природой к небу, солнцу и Богу-Творцу, ему всегда хорошо думалось. Здесь, как казалось Петру Васильевичу, находилась его личная духовная обитель, где в непрерывных поисках счастья и смысла жизни проходил катарсис его души, которая приобретала силу и становилась более совершенной, встречаясь наедине со своим высшим и лучшим «Я». Здесь он ставил себе важные цели. Здесь отчитывался Богу о сделанном, каялся о содеянных грехах и подводил итоги. Здесь вспоминал о главных людях в своей судьбе и о событиях, перевернувших его жизнь на сто восемьдесят градусов…

В Кавказской кампании Бобровский проявил себя способным и храбрым командиром, который всячески заботился о простых чинах. Был Высочайше пожалован Золотым Георгиевским оружием, украшенным выгравированной надписью: «За храбрость», орденами Святой Анны с мечами и бантом и Святым Владимиром с мечами. Несмотря на участие в опасных баталиях, ранен ни разу не был.

Василий Тимофеевич не зря послал на войну любимого сына Петра в сопровождении своего собственного телохранителя хевсура, не однажды спасавшего ему жизнь. Звали его Чичико Джухашвили. С древнегрузинского «джуха» означает «сталь». А хевсуры, как известно, проживавшие с давних времён на Кавказе в районе реки Аса или реки Богов, были лучшими воинами. Они мастерски, на уровне искусства, владели стальным коротким мечом-шашкой и небольшим круглым щитом, украшенным крестом посередине. Поговаривали, что этот особенный народ, отличавшийся крепким телосложением, ростом выше среднего, светлыми, чуть вьющимися волосами и голубыми, зелёными, в редких случаях «огненными», то есть карими глазами, состоял в дальнем, но тесном родстве с крестоносцами, побывавшими в этих горных местах ещё в двенадцатом веке. Одна из старых легенд так и гласила, что когда-то «два князя, потомки богов, прилетевших на землю из дальних миров, привели на Кавказ свои народы с Уральских, в ту пору Рипейских, гор. Звали их Скиф и Сармат» … Мужчины-хевсуры носили лёгкие, но крепкие стальные кольчуги, сплетенные из тонких, плотно прилегающих колец, и короткие мечи. Их одежда, даже головные уборы в виде прямых, невысоких шапочек из чёрного бархата, а также щиты и флаги были украшены небольшими крестами в круге, похожими на знак «плюс». С древности все хевсуры были христианами, но архаичные традиции в жизни этого удивительного, особенного народа играли всегда основную роль. На их родине в Хевсуретии действовали свои законы. Там не было сословий и привилегированных классов, потому как все жители были равны и свободны. Здесь, среди хевсуров, родился красивый обычай, основанный на подчёркнутом уважении к женщинам их рода, который был широко распространен у донских и терских казаков. Если во время поединка женщина вставала и бросала платок между сражавшимися воинами, схватка немедленно прекращалась. Ещё одной важной традицией хевсурского рода считался добровольный уход стариков и безнадёжно больных в Анаторийскую усыпальницу – древний могильник, дабы не потревожить ненужной заботой о себе своих близких. Это небольшое, старинное хевсурское село Анатори или «город мёртвых» в исторической области Пирикитской Хевсурети располагалось на правом берегу реки Аргунь. Старики хевсуры рассказывали, что жил в том селении род Анаторели, вымерший от эпидемии чумы или чёрной оспы под самый корень. Так и пошла традиция – уходить умирать в ту деревню, изготовить себе в общей усыпальнице специальное ложе и ждать прихода смерти…

В общем, Чичико Джухашвили был в особой чести в семье Бобровских. Когда Петр Васильевич стал входить в силу, то отец его сам попросил своего молодого телохранителя обучить русского юношу-дворянина древнему боевому искусству парикаоба – фехтованию на прямых хевсурских мечах-шашках с палашевидным лезвием и закруглённым остриём – «хмали», с маленьким круглым щитом, величиной всего-то с небольшую тарелку.

На что хевсур со свойственной ему сдержанностью и достоинством ответил Петру Тимофеевичу Бобровскому:

– Скажу Вам честно, мой генерал, обучать молодого барина технике боя парикаоба уже поздно. Мы малолетними детьми учимся становиться воинами: сидеть в седле – в три года, владеть щитом и мечом – с шести лет. Есть у нас в народе такая мудрость: жесткость и твёрдость являются спутниками смерти, ведь старое, с виду крепкое дерево с могучим стволом не может согнуться под порывами бури и сильного ветра и обязательно рухнет, обнажив свои корни. Человек становится слабым, когда умирает, но при этом он физически более сильный, чем новорождённый младенец. А вот жажда жизни у ребенка гораздо выше, чем у старца. Значит, гибкость, лёгкость и слабость – спутники жизни и победы. Влажность и умение сгибаться – вот основные постулаты боевого искусства парикаоба. – Чичико перевел взор на молодого офицера, девятнадцатилетнего графа Петра Васильевича Бобровского, и внимательно взглянул ему в глаза, словно высветив самые потаённые уголки его души, затем продолжил, уже обращаясь к нему:

– Мы будем заниматься! Для начала – фехтованием на деревянных мечах. Но, сперва, подготовимся. Важно смастерить правильное оружие, а вот шлем и кольчугу деревенский кузнец сделает тебе самыми, что ни на есть настоящими, как у хевсурских воинов.

Прошли годы, и вот уже старший внук Василия Тимофеевича – Пётр подрос и стал учеником мудрого хевсура Чичико. Любознательный и лёгкий на подъём Петр Петрович нравился старому воину.

– Что же, барин, расскажу и тебе про нашу воинскую науку и, коли станешь стараться, овладеешь её азами, а то и – мастерством парикаоба.

– Благодарю, Чичико! Постараюсь быть тебе достойным учеником. Я видел рисунки в книгах, на которых были изображены воины Александра Невского в точно таких же шлемах и лёгких кольчугах, как у вас – хевсуров. Князь Александр со своими войсками разбил полчища тевтонских рыцарей-крестоносцев на Ладожском озере. Значит, и русы в прежние времена знали парикаобу?

– Русов мои предки называли сурами, а Россию – Сурьей, как и солнце. Россия или Сурья, страна Света, светлое, солнечное место на земле. На русской земле есть река Сура`, и названа она, должно быть, в честь солнца Сурьи, есть и медовый, чуть хмельной напиток – су`рица, настоянный на целебных травах. У хевсуров, индусов и древних славян был единый бог Солнца – Сурья. О том писал волхв Велес в своей древней книге. Позже я расскажу тебе древний сказ о тех далёких временах, когда великую реку Волгу называли рекой Ра… В честь египетского бога Солнца, это как раз и поясняет мысль о старинном родстве культур многих народов.

– Про реку Сура я знаю! Это ж та, самая крупная река в Пензенской губернии, где находится родовое имение моей матушки – князей Вельяминовых. Мы с родителями и друзьями плавали на корабле по этой реке, когда два года назад были в гостях у наших родственников в этом прекрасном русском городе. Маменька часто скучает по своей малой родине – Сурском крае. Очень интересно! Эти места, получается, древние и известные? А я считал, что это – глубинка нашей русской земли. Слушая сына, Пётр Васильевич вспомнил себя в молодые годы, и ярко, как наяву, представил такой же разговор с хевсуром.

… Суры, хевсуры… Быть может, наши народы имеют одни и те же корни? – спросил, заинтересовавшись, сын Пётр. – Впрочем, «рус» пишется одинаково, как и «сур», если читать справа налево… Чичико, я вспомнил… Мне папенька сказывал, как ты спас моего деда на Русско-турецкой войне, когда он, раненый, лежал без сознания, а турки, желая заполучить офицера-языка, да ещё и генерала, отправили для его захвата чёртову дюжину воинов. Ты один, в считанные минуты убил всех турок! Сколько же богатырской силищи в твоих сухопарых плечах и руках!

– Нет, юноша! Ты пока не осознал и ещё не усвоил мой первый урок. Для победы над противником не всегда важна физическая сила, важнее – другое! Сила в слабости и гибкости, сила в лёгкости и невесомости тела. Пока кузнец готовит снаряжение для занятий фехтованием парикаоба, ты должен научиться представлять себя лёгким, невесомым мотыльком или тонким и гибким лезвием меча, звенящим, как струна скрипки. В своём сознании, как наяву, ты должен уметь превращаться в воду или песок, которые способны протекать сквозь пальцы.  Во время ударов прямым, коротким хевсурским мечом-шашкой ты должен пользоваться только кистью руки, научиться наносить молниеносные удары, как это делает ядовитая змея. Разве у неё богатырская сила? Нет, но разит она метко и остро, сбивая признанных силачей с ног, и смертельно ранит жертву.

Слушая разговор сына и телохранителя, Петр Васильевич Бобровский вспомнил ту удивительную историю, в которой Чичико спас жизнь его отцу-генералу Бобровскому. Как рассказывал покойный Василий Тимофеевич, за тем незабываемым коротким боем одного, с виду худощавого, хевсура против тринадцати опытных турецких янычар в подзорную трубу наблюдал сам паша, пославший небольшой боевой отряд за «языком». А было это так…

Когда наступило утро, и солнце едва позолотило своими лучами окрестности, в русский лагерь неожиданно прибыли парламентёры, просившие дозволения переговорить с героем, бесстрашно бившимся в неравном бою и спасшим своего командира. С парламентёрами явился сам османский паша, до того уже успевший рассказать своему султану о необыкновенном воине во вражеском стане.

Султан и приближённые из его свиты знали, что паша – великий воин! На протяжении многих лет он занимался японским боевым искусством кендо. Никто и никогда ещё не смог одолеть его в ближнем поединке на саблях или мечах. И вот теперь, когда паша своими глазами увидел и воистину изумился, как один, с виду щуплый боец, в считанные минуты расправился с тринадцатью, хорошо подготовленными и множество раз проверенными в сражениях турецкими воинами, он не на шутку взбеленился. Недолго думая, паша направился в шатёр султана.

– Эй бюк султан, сана хитап этмеме изын вер! (турецк. – О, великий султан, дозволь обратиться к тебе). Бу гёзляйле, ялныгс джекыс би кылычлас силяхланмишь бисавасчинын, йиит савасчинлариждан олушан би мюфрезинин тамамини гёз акип капаинкая кадар насиль оельдюрдюгюню гёрдюм. (Я, сам паша Мустафа, вот этими глазами видал, как один воин, вооружённый лишь коротким мечом в мгновение ока, убил целый отряд наших доблестных воинов). Изин вер, эй юс султан, бю рус савасчиль адиль би довюс япмама изин вер! (Дозволь мне, о, великий султан, сразиться в честном поединке с этим великим воином, телохранителем русского генерала?)

– Йэтенеки би савасщи мы дэдин? (Искусный воин, говоришь?) – переспросил султан, погладив правой рукой свою окладистую бороду. – Пеки Мустафа гит кафасыны бана гетир! (Что же, Мустафа, иди и принеси мне его голову!). Разрешение на бой было получено, и паша в сопровождении отряда турецких воинов направился в сторону русского лагеря, высоко подняв над собой белый флаг парламентёра.

– Ваше Превосходительство! – обратился к раненому генерал-лейтенанту Бобровскому, лежавшему посреди шатра, молодой и проворный красавец улан. – К нам парламентёры…

– Извольте оказать необходимые почести парламентёрам. И выясните, чего им надобно от нашей кавалерии? Что предложить хотят и на каких условиях, – тихо, но строго приказал Василий Тимофеевич Бобровский.

– Сей момент, Ваше Превосходительство! – улан, щёлкнув шпорами, привычно вскинув правую руку к киверу, отсалютовал генералу, вытянулся на мгновение во фрунт и тут же выскочил из шатра, отмеченного Красным Крестом.

Вскоре послышались негромкие разговоры собиравшихся в центре лагеря улан, офицеров и переводчика.

– Ваше Превосходительство, да там – сущая «камедь»! Сам турецкий паша Мустафа просит дозволения на личный поединок с Вашим телохранителем, хевсуром Чичико. Говорит, не уйдёт из лагеря до тех пор, пока не сразится с этим, самым искусным воином, которого прежде никогда не встречал в своей жизни. Дело чести. Так говорит. Переводчик наш Юсуп сказал, что паша этот слывёт у турок непревзойдённым воином и теперь просит через Вашего адъютанта принять вызов. Как прикажете?

– Вынесите меня к шатру, сам скажу, – коротко ответил Бобровский.

Так бывало часто во время войн, когда из вражеского стана приходили парламентёры. И тогда, по всем общепринятым канонам военных действий следовало с уважением принять их и выслушать их предложения. Вот и в этот раз, чувствуя нестерпимую головную боль и шум в ушах, генерал-лейтенант Бобровский распорядился неукоснительно следовать правилам.

– Что же, битве время – потехе час! Как говорится у нас…, – сказал он, внимательно и испытующе глядя на османского парламентёра.

Статный и красивый турок, лет тридцати с небольшим, в красной воинской феске, украшенной черной шерстяной кисточкой, ждал ответа. По-молодецки выпрыгнув из седла, он всем видом демонстрировал своё бесстрашие. Как и подобало, парламентёр, был без оружия. Крепко сжимал в правой руке символ неприкосновенности – белый флаг, древко которого, однако, по привычке держал, перехватив пальцами, словно поднятую кверху саблю. Одет он был в тон своему офицерскому головному убору – в красный полукафтан с желтой отделкой и красные сапоги из тонкой козьей кожи с загнутыми кверху носами. С подчёркнуто бесстрашным, серьёзным и умным, слегка надменным взором в очах, он ждал ответа.

– А, где же наш Чичико? – тихо спросил Бобровский.

– Тут я, Ваше Превосходительство, – спокойно отозвался хевсур, неслышно появившись из-за спины Бобровского. – Драться велите? Что ж, раз надо, значит, будем драться. Биться будем на деревянных мечах до тех пор, пока первый не выронит из рук своего оружия, – громко сказал Чичико, по-товарищески протягивая деревянный меч паше Мустафе. – Жалко такого красавца настоящим клинком расписывать.

Русские офицеры и солдаты, турецкие воины-парламентёры, будто и не было никакой войны, в азарте от предстоящего поединка поспешили в центр лагеря, как в мирные времена спешат зеваки на городскую площадь, чтобы насладиться зрелищным состязанием самых знаменитых борцов. Вперемешку толпа образовала плотный круг.

Молодой паша, сняв феску, мелкими прыжками кинулся на Чичико. Однако ловкий хевсур, словно танцуя, увернулся от соперника и, гордо глядя на него свысока, с совершенно прямой спиной сделал несколько широких и уверенных шагов по кругу. Паша Мустафа вновь кинулся в бой… Хевсур сделал ловкий нырок под правую руку Мустафы и, как ни в чём не бывало, пружинистым шагом отошёл от паши, бесстрашно повернувшись к нему спиной. Тут Мустафа, почувствовав надежду, решил напасть на Чичико сзади… Зрители по правилам рукопашного боя обязаны были наблюдать за боем молча, лишь изредка кто-то, сокрушаясь, восклицал на понятном всем и даже турку языке жестов и междометий… Паша, безрезультатно нападавший на ловкого и бесстрашного хевсура, вспотел и не на шутку разозлился. В подходящий момент он снова налетел на Чичико, но тот изловчился и выбил деревянный меч из руки паши так стремительно и легко, что тот от неожиданности опешил и громко вскрикнул. Бой окончился быстрее, чем этот рассказ о нём.

Пожав руки, бойцы похлопали друг друга по плечам и обнялись, словно добрые друзья. Честь и хвала были оказаны искусному воину Чичико, который смело приняв вызов и выиграв показательный бой на деревянных мечах, продемонстрировал турецким воинам и русским однополчанам, что боевое искусство хевсуров самое загадочное и непревзойдённое из всех известных видов фехтования холодным оружием.

***

… Пётр Васильевич ещё мальчишкой, никогда до того не видев гор, полюбил Кавказ всем сердцем. Об этой божественно красивой далёкой стране ему впервые рассказал его дядька-воспитатель – старый казак, по наказу строгой Дарьи Власьевны ходивший по пятам за маленьким барином. И, спустя годы, прибыв на Кавказ, он был очарован красотой этих мест. А большинство старинных кавказских историй поведал ему его верный телохранитель Чичико Джухашвили, духовно повлиявший не только на самого Петра Васильевича, но и на его старшего сына Петра Петровича.

В редкие минуты отдыха все эти годы службы на Кавказе Бобровский часто поднимался «в свою духовную обитель», на самую верхнюю смотровую площадку, где подолгу любовался окружающими видами окрестных гор. Иногда ему казалось, что он видит перед собой над самым краем пропасти, умершего отца, окутанного белыми облаками. И пытался говорить с ним, рассказывая вслух свои новости. А иногда он видел доброе и печальное лицо хевсура Чичико, смотревшего на него с легким укором, качая головой, как часто это бывало при жизни… Оставаясь наедине с собой, Пётр Васильевич думал не только о прошлом и настоящем, но и о будущем, понимая, что следует быть готовым к изменениям, уметь предвосхитить возможные пути развития политических событий. Бобровский мечтал о хорошем и о счастливом времени…

Как-то в его детстве матушка Дарья Власьевна после прочтения сказки на ночь сказала, что, мечтая, можно освободить свой разум от тяжёлых мыслей и переживаний:

– Мечтай только о хорошем и добром, дорогой мой, сынок Петруша, и Бог услышит тебя, и сделает так, что все лучшие мечты твои исполнятся.

С раннего детства именно эти слова запали в его душу, и, каждый раз вспоминая их, Петр Васильевич искренне улыбался. Поистине, в каждом из людей – и в извозчике, и в генерале – всю жизнь живёт ребёнок, который, познавая мир, испытал любовь и обиду, душевную боль и радость и запомнил это на всю жизнь. Нерушимая духовная связь с матушкой поддерживала Бобровского всю жизнь и придавала ему больше уверенности и силы в трудные минуты. Закрывая глаза, он видел свою маменьку молодой и улыбчивой, спокойной и ласковой, несмотря на множество забот и хлопот, которые доставляли ей сын Петр и воспитанник Павел. Вспоминал он и весёлые занятия по стихосложению, которым научила его маменька, рассказывая о разнице в ритмике различных стихотворений. До сих пор он помнил, как отличить весёлое стихотворение от грустного, а детскую считалочку – от марша. Когда генерал припомнил эту юную забаву, в ту же минуту на его, чуть уставшем и обременённом заботами и хлопотной службой, породистом лице появилась лучезарная улыбка. В сознании, как наяву, зазвучали слова дорогой маменьки: «А, коли вслух проговорить:

2, 15, 42

42, 15

37, 08, 5

20, 20, 20, – получается ритм весёлого стихотворения».

Марш звучал уверенно, поэтому, чтобы поднять с утра настроение, Бобровский чаще всего бормотал себе под нос, шагая по коридорам учебного ведомства, где он служил директором:

«18, 17! 18, 16!

115, 13, 3006!

90, 17! 90, 16!

240, 110! 526!» – победные и оптимистичные ритмы военного марша.

Было забавно, что эти детские считалочки запомнились на всю жизнь. И об этой хитрости, как отличать лирические стихотворения, например, от марша, генерал-лейтенант Бобровский, спустя время, тоже рассказал своему младшему сыну, от чего тот испытал нескрываемую радость и счастье. С того дня отпрыск Бобровских – шестилетний Борис стал рифмовать слова и предложения, чем несказанно забавлял родителей. Первое стихотворение маленького Бори звучало так: «Нет коня у меня, а есть милый котик, толстенький животик». Подвижный и любознательный мальчик был неразлучен с мамой, поскольку отец редко располагал свободным временем для занятий, игр и прогулок, но в редкие минуты совместного отдыха, Бобровский старший, словно вспоминая свое далёкое детство, с радостью возился с маленьким сынишкой. Как хотелось ему что-то изменить к лучшему! Но служба отнимала много времени и сил.

«Вот, если бы можно было устроить жизнь для супруги и младшего сына в родном орловском поместье», – всё чаще думал Бобровский. Он с удовольствием вспоминал, как просто и легко было жить в имении под присмотром дядьки Фёдора, бывшего в те далёкие годы его наставником по верховой езде и играм с борзыми, которых так любила маменька Дарья Власьевна. Как-то теперь всё изменилось? Вот уже несколько лет не навещал он родных мест, не было возможности, да и события на службе не способствовали длительным вояжам. Петр Васильевич был погружён в работу полностью и не представлял себе жизни без службы Отечеству. Моложавый, стройный, с горделивой осанкой, он впечатлял горцев своим богатырским ростом, благородной красотой и статью. Сделать такую головокружительную карьеру к пятидесяти годам не каждому благоволит судьба. Да и успешный брак, по его мнению, способствовал такому продвижению, как нельзя лучше.

Обожаемая им супруга, Катерина Александровна или, по-домашнему, Китти, была младше его на десять лет. Потомственная княгиня Вельяминова, с рождения и до семи лет прожившая под присмотром матушки и гувернантки-француженки в родовой вотчине – селе Вельяминово Керенского уезда Пензенской губернии – и воспитанная в беспрекословном уважении к хозяину семейства, последовала за супругом к новому месту службы с большой охотой. По прошествии нескольких лет с момента приезда на Кавказ Катерина Александровна с Божией помощью подарила супругу долгожданного второго сына. Отказавшись от услуг кормилицы, молодая мать была решительно настроена, чтобы самой испытать все нюансы материнства. Вскормлённый родной матерью, а не кормилицей, как это было традиционно заведено во многих дворянских семьях, мальчик был обласкан материнской любовью. Он рос крепким и весёлым. Бобровский старший был бесконечно тем счастлив.

С появлением второго ребёнка в семье Бобровских у Петра Васильевича во многом изменилось его личное отношение к многочисленным воспитанникам Владикавказской военной прогимназии. К юношам, да и к молодым преподавателям генерал начал испытывать тёплые отеческие чувства, сменив подчёркнуто командный тон на спокойные, доверительные беседы старшего по званию и умудрённого возрастом мужчины даже с теми, кто провинился…

К тому времени по службе Петром Васильевичем было сделано немало, за что он был произведён новым Государем Александром III в генеральский чин. Владикавказ за минувшие пятнадцать лет постепенно превратился в центр российского образования на Кавказе. В Северной Осетии было самое большое количество образованных людей, причем, не только среди горской знати, но и среди простого люда. Генералу Бобровскому было чем гордиться. Построенное под непосредственным руководством Петра Васильевича на южной окраине Владикавказской крепости великолепное здание Военной прогимназии считалось лучшим во всей Российской империи. Двухэтажный корпус, возведённый из красного кирпича в стиле модерн, как и запланировано проектом, был рассчитан на контингент учащихся в пятьсот человек с постоянным проживанием в нем на время учебы. Помимо просторных и светлых классных комнат, прекрасно оборудованных учебными пособиями в соответствии каждому предмету, здесь были удобные дортуары, спальни, столовая, актовый и спортивный залы, роскошная библиотека. Над верхним этажом архитектор предусмотрел возвести небольшую обсерваторию, где гимназисты могли наблюдать в телескопы за ночным небом и даже следили под руководством преподавателей за прохождением кометы Галлея. Построенная по особому канону, Владикавказская военная прогимназия была по длине разбита на ряд крыльев, несколько выступающих одно относительно другого, симметрично расположенных по обе стороны центральной части здания. В результате получился превосходный архитектурный ансамбль с военным плацом и спортивными площадками, красивыми аллеями, парком и другими местами отдыха для учащихся и преподавателей. Нередко во Владикавказскую военную прогимназию наведывались проверяющие комиссии, и даже приезжали с инспекцией царственные особы. Проводя экскурсии по территории, Пётр Васильевич Бобровский не преминул с особым удовольствием упоминать, что у него как у директора есть основание предполагать, что построенное под его руководством учебное здание длиной в триста двадцать метров является самым протяженным в России…

***

Как же быстро летело время, год за годом отмеривая даты, приближающие генерала к отставке. Бобровскому хотелось, чтобы здесь, во Владикавказе, о нём говорили с теплотой даже много лет спустя после его неминуемого отъезда в родную Бобровку. «Чем бы порадовать моих весёлых и озорных мальчишек?» – думал Пётр Васильевич, прекрасно осознававший, что строевая муштра на плацу или утомительная зубрёжка трудных предметов – не самые лучшие воспоминания о детстве и отрочестве. А тем временем наступил уже шестнадцатый по счёту декабрь его пребывания на посту директора военной прогимназии.

Зимой рассвет на Кавказе наступает рано. Климат здесь похож на тот, что и в Центральной полосе России, только мягче. Погода нередко бывает ветреная, а морозы колючие, доходят порой до тридцати градусов, но потом вдруг наступает резкое потепление. Чаще всего Владикавказ утопает в белом, как молоко, тумане, укрывающем от чужих глаз своей пеленой и дома, и вечно куда-то спешащих жителей. Вот даже сейчас: ещё нет и семи тридцати утра, а навстречу идущему Бобровскому кто только ни попался. Только что его обогнал казачий вестовой с ружьём за спиной наперевес, спешащий к Штабу Терского конного иррегулярного полка. Всадник, в тёмной меховой папахе с синим суконным верхом и в развевающейся красно-коричневой бурке, пронесся мимо стремительным галопом. Всюду торговый и служивый люд спешил на рыночную площадь. Даже бородатые цыгане в коротких тулупчиках и нарядные цыганки в пестрых юбках и ярких цветастых платках, проснувшись спозаранку, тоже устремились разношёрстной толпой в центр города. Выпавший ночью снежок весело скрипел под ногами в такт шагам спешащего привычным путём к месту службы Бобровского. Откуда ни возьмись, вновь в голове Петра Васильевича зазвучала детская считалочка военного марша:

«18 17! 18 16!

115 13 3006!

Трам-та-там, там тарам, трам та-там, тарарам!» …Настроение генерала стало заметно улучшаться. Подойдя к зданию прогимназии, Бобровский передумал заходить вовнутрь, повернул налево от парадного входа и быстро направился в сторону небольшого пустыря, расположенного с левого торца двухэтажного корпуса. Дойдя до места, Пётр Васильевич осмотрел расчищенную площадку и подумал: «Вот тут для наших воспитанников следует оборудовать каток, ледяной городок с теплушкой и киоском для горячего чая и сладких, печёных по-домашнему булочек, чтобы дети могли погреться и перекусить на полдник чего-нибудь вкусненького». Ему вспомнилось и его детство. Во время учёбы в Орловском Бахтина кадетском корпусе главной забавой его товарищей после занятий было катание на каруселях «гигантские шаги» или, как их называл учитель французского «pas de ge ant». Будучи двенадцатилетним пареньком, Пётр Бобровский ещё от своего дядьки-казака слышал, что этот аттракцион был самым любимым развлечением на Руси на Масленицу и в дни Пасхальных гуляний. Забава была известна ещё со стародавних времён, «когда русские войска надавали по шеям Золотой орде на Куликовом поле», но особенно распространилась у населения российских городов с середины ХIX века. Ни одна ярмарка, ни один народный праздник не обходились без таких каруселей, на которых могли кататься и взрослые, и дети любого возраста. К пятиметровому дубовому столбу на самом верху приделывалось надетое на стержень, размещённый внутри, крутящееся колесо от телеги с металлической втулкой, с четырьмя свисающими толстыми корабельными канатами, приятно пахнувшими смолой и книзу образовывавшими петлю. Девчонки садились внутрь петли, крепко уцепившись обеими руками за боковые верёвки. А пацаны для пущего куража засовывали в такую петлю только одну ногу, чтобы второй ногой, дотрагиваясь до земли, можно было оттолкнуться, как можно сильнее. Движущей силой быстро крутившейся по кругу карусели и были сами катавшиеся, совершающие полеты над землёй, от которых захватывало дух. Визг и хохот раздавались на всю округу от того места, где кружились «гигантские шаги». В Бахтинском корпусе таких каруселей было три. А вот здесь, на пустыре, достаточно места, чтобы поставить в два раза больше каруселей… Возникшая идея буквально захватила генерала. Придя в рабочий кабинет, он тотчас написал письмо в Орёл руководству кадетского корпуса, чтобы подробнее расспросить, как и где можно достать или заказать нужные детали для таких аттракционов… Чуть погодя лично отправился через Главный кавказский хребет по Военно-Грузинской дороге в Тифлис4, где нашёл нужную мастерскую и сделал заказ. Расходов было совсем немного, а вот радости ребятишкам хватало на всю жизнь. В игровом городке прогимназии собирались дети со всего Владикавказа, чтобы прокатиться на «Гигантах» или «Исполинах», так жители между собой называли эти замечательные русские карусели.

Ещё одной из прижившихся традиций во Владикавказской военной прогимназии со времен генерал-лейтенанта Петра Васильевича Бобровского было ежегодное проведение выпускных балов. Когда прогимназия была преобразована в кадетский корпус, данная традиция лишь укрепилась. К тому времени в Северной Осетии было уже более тридцати различных учебных заведений: это и реальное училище, и Николаевское трёхклассное городское училище и немало других. Мужская военная прогимназия, построенная генералом по указу императора Александра II, была самым престижным учебным заведением во всей Терской области. Традиция совместных выпускных балов с Ольгинской женской гимназией Владикавказа была самым любимым праздником горожан, к которому готовились едва ли ни весь год. Выпускники-семиклассники в парадных мундирах галантно встречали у входа почетных гостей и красавиц-гимназисток. На первом этаже, украшенном гирляндами из живых цветов, работали киоски, где ребята могли угостить девушек вкусным крюшоном и восточными сластями. Сводный полковой оркестр Терского казачьего войска и музыкантов местного театра играл мазурки и вальсы, под которые кружились пары. Праздник продолжался до позднего вечера и завершался фейерверком.

***

Если младший сын Бобровских Борис рос с пеленок обласканным обоими родителями, то со старшим сыном Петрушей Вторым, которого обожала бабушка Дарья Власьевна, в многотрудной, насыщенной заботами жизни генерала происходило всё как-то иначе. Возможно, с меньшим осознанием отцовства? Первенец родился в то время, когда Пётр Васильевич был чрезвычайно поглощён карьерой. Мальчик рос спокойным, даже слегка меланхоличным. Порою со стороны казался чуть неуверенным в себе. По семейной традиции старший сын Бобровских поступил в обучение в Орловский Бахтина кадетский корпус и по его окончанию был направлен на военную службу в кавалерию, поскольку с детства, благодаря хевсуру Чичико и вырастившему его доблестному деду Василию, всем сердцем любил лошадей.

Разница в возрасте у сыновей Бобровских была большая – более пятнадцати лет. Петр Бобровский-второй, высокий и стройный красавец, унаследовал рост и фигуру по мужской линии, а тихий голос и внешние черты взял от матери. Ему от природы передались и её глубокий и проницательный взгляд больших серых глаз, и красивые волнистые волосы русого цвета, и греческий профиль с лёгкой горбинкой, подчёркивающий аристократическую породу. По окончании кадетского корпуса Пётр был принят в лейб-гвардию Его Величества гусарского полка в Санкт-Петербурге. В столице молодой человек неожиданно быстро обрёл весёлых друзей, к тому же увлёкся музыкой и литературой, чего отец категорически не одобрял, вероятно, помня себя в пору бесшабашной молодости.

Ох, уж эти частые офицерские пирушки, полные страстей! Для самого Петра Васильевича в те незабываемые годы также были нормой любовные победы, фривольные юношеские похождения и прочие азартные «приключения», свойственные молодым и беспечным офицерам. Эти опасные дуэли, когда сорвиголовы хватались за оружие по любому поводу. А повальное восхищение сослуживцев творчеством героя войны с Наполеоном поэта Дениса Давыдова, двоюродного брата самого генерала Ермолова, завершившего Кавказскую войну! А романтические кавказские рассказы и повести прославленного в те годы куда больше, чем Тургенев и Пушкин, писателя-декабриста Бестужева-Марлинского! И в России, и даже в Европе Марлинского величали не иначе, как «русским Байроном». Благодаря его героико-приключенческой прозе о Кавказе туда, в военное пекло, словно мотыльки на яркий огонь, устремились сотни молодых дворян-офицеров, мечтавших о неувядаемой воинской славе…

Пётр Васильевич также в своё время последовал на Кавказскую войну за славой. Но, хватив настоящего пороха, насмотревшись на смерть товарищей, довольно быстро повзрослел, благо рядом были хорошие учителя-наставники и яркие примеры истинного патриотизма и любви к Отечеству.

Как заботливый отец Пётр Васильевич стремился предостеречь старшего сына от опасности бессмысленных кутежей и соблазнов праздного образа жизни. Однако характер сына оказался достаточно крепок и несгибаем, несмотря на внешнюю мягкость и меланхоличность. Разговоры обоих Бобровских на эту тему, как правило, заходили в тупик. Они не понимали друг друга! Если для старшего поколения Бобровских понятия о военной службе и офицерской карьере были связаны с доблестными подвигами во имя защиты Отечества от врагов, то для Петра Петровича, служившего, в основном, в мирное и безмятежное время, военная служба казалась изнурительной и бессмысленной муштрой, абсолютно вредной для его молодого организма…

Параллельно военной карьере молодой и одарённый Пётр Петрович Бобровский успешно освоит, а затем вопреки семейной традиции ей предпочтёт занятия журналистикой и литературным творчеством, станет со временем корреспондентом сразу нескольких газет, с увлечением будет сочинять забавные статьи и для жёлтой прессы. Как-то само собой он увлечётся созданием фантастических историй и сказок для детей и юношества в духе тех, что перед сном в раннем возрасте ему рассказывал старый хевсур Чичико. Да что там… Со временем он придумает и издаст, причём большими тиражами, детективные продолжения историй о похождениях Шерлока Холмса в России, что быстро сделает его весьма популярным автором в России и Европе. Многие литературные критики спустя годы отметят, что сюжеты, придуманные П. Бобровичем и П. Орловским, как он часто подписывал свои произведения, гораздо интереснее сюжетов самого Конан Дойля! Своё вдохновение Пётр будет черпать из путешествий, колеся по Сибири в поисках древнего города русских предков асов Асгарда Ирийского и того, самого заветного местечка, расположенного недалеко от Омской крепости, именуемого сибирскими аборигенами «ведьмин круг» или «пуп земли». Петр сумеет побывать и в Японии, где с усердием и большим интересом продолжит изучение боевых восточных единоборств, сумеет отыскать следы развалин подводного древнего города и узнать много тайн и легенд. Всё, что так сильно интересовало и волновало пытливый ум и мятущуюся в поисках истины и разгадки земных тайн душу этого молодого человека, будет заключаться в поисках артефактов, уцелевших от древних цивилизаций. А вот домой Петр писать станет всё реже и реже, погостить в Бобровке он и вовсе стремиться не будет. С чем это было связано, он и сам не понимал…

Порой, пропадая из виду родных и знакомых на многие месяцы, а то и годы, Пётр Петрович Бобровский, совершенно не задумываясь над тем, сколько страданий и беспокойства он доставит своей матушке, выдумывал разные причины таких разрывов отношений с семьёй. На самом же деле эти родственные отношения словно бы тяготили его. А мать бессонными ночами будет переживать за своего Петрушу и усердно молиться. Она любила его настолько горячо, насколько способна любить самая заботливая и преданная родительница своё непутёвое дитя, увлечённое странствиями и поисками истины…

Прощаясь с младшим братом Борисом перед отъездом в Петербург, Пётр подарил ему свой старенький глобус и поведал одну из легенд, которые запомнил по рассказам хевсура Чичико. Взяв с полки глобус, он осторожно поставил его на маленький столик перед глазами Бори. Затем легким движением руки крутнул модель земного шара вокруг оси и быстро остановил, ткнув указательным пальцем прямо в Северный полюс.

– Смотри сюда, братец. Что здесь написано? «Северный Ледовитый океан», вон, острова, земли, покрытые льдами, подводные хребты Ломоносова и Менделеева… Да ты, я вижу, засыпаешь совсем. Погоди, давай-ка я сам тебя уложу и расскажу тебе древнюю историю про то, какой удивительной была жизнь в этих самых местах.

Выполнив перед сном все нужные процедуры, Пётр уложил Бореньку, облачённого в длинную до пят ночную рубаху, в теплую постель. Наблюдая за внимательным, немного грустным, но любознательным и оттого особенно трогательным взглядом Бори, Пётр вдруг понял самое главное. Между ними, родными братьями, установилась крепкая связь. С той поры, где бы он ни был, когда начинал писать свои новые детские книжки, перед глазами обязательно представлял милую розовощёкую мордашку младшего братишки с весёлыми веснушками на носу и щеках. Лицо Бори, готовое слушать новую историю, неизменно всплывало из памяти…

– Петя, Петруша, родной! Начинай скорее рассказывать легенду…

– Ну, слушай! Давным-давно это было. Быть может, даже сотни тысяч лет назад… Наша планета Земля была райским местом во всей Вселенной. А люди тогда жили на разных планетах. И на Венере, и на Марсе, и на Юпитере – везде была жизнь, как у нас на Земле. Я, когда учился в Бахтинском кадетском корпусе, изучал такой предмет – «Космография». Когда подрастёшь, у тебя тоже будет. Ну, слушай, в те времена, о которых мне рассказал хевсур Чичико, все люди летали друг к другу на красивых звездолетах «вайтманах». Однажды такой звездолет из-за неполадок вынужден был опуститься на материк Арктида…

– А на Луне? На Луне тоже была жизнь?

– Конечно! Только представь, что в те далёкие времена на звёздном небе не одна, а целых три луны по ночам сияли! Наш Месяц, почему так называется? Потому что он обходит Землю за тридцать дней. На небесах ещё царила красавица-луна Леля, которая могла обернуться вокруг Земли за семь дней, и была ещё луна Фата. Это светило оборачивалось вокруг нашей планеты за две недели. Вот, посмотри, внизу на глобусе, на Южном полюсе есть материк Антарктида. Тогда на противоположном Северном полюсе был другой огромный материк под названием Арктида. Позже греки назвали его Даарией или Гипербореей. То есть далёкая, волшебная земля, что лежит в океане за северным ветром бореем.

– А там было также холодно, как и сейчас?

– Нет! Там было много света и тепла. Солнце по полгода не пряталось за горизонт. Шли тёплые и добрые дожди, росло много красивых зелёных лесов, водились диковинные звери и птицы. А вокруг Арктиды-Даарии нёс свои воды Гольфстрим, согревая этот материк со стороны океана.

– Знаю, знаю… Гольфстрим – это такое теплое течение. Оно создаёт жаркий и влажный климат, почти как рай… Рассказывай дальше, милый Петруша, как же мне интересно!

– Однажды, путешествуя по Египту, известный и самый знаменитый фламандский картограф и географ XVI века Герхард Меркатор заглянул в пригороде Каира на плато Гиза, решив осмотреть пирамиды. И обнаружил на стене одной из них искусно нарисованную карту Арктиды с подробным обозначением на ней арктического и магнитного полюсов, рельефа, гидрографии, флоры и фауны. Этот рисунок он перенёс на бумагу и спустя некоторое время издал в отдельном атласе. В самой центральной части континента на карте располагалась гора Меру или Мир со столицей Полис – город Богов. В церковных книгах города Холмогоры, который расположен недалеко от впадения реки Северной Двины в Белое море, сохранилось предание о том, что первыми поселенцами в этих краях были Кур и Наль, которые жили там в глубочайшей древности. Именно со временами Кура связана народная молва о вымываемых рекой из берегов кремневых орудиях и стрелах.

Я читал в одной книге, что в честь Кура и Наля названы два острова, на которых располагались древние Холмогоры – Кур-остров и Наль-остров. Как гласит предание, потомки Кура разрослись со временем в могучий независимый, владевший всем Севером, народ, который соседи называли Чудью Белоглазой за удивительно светлые глаза. В народе сохранились легенды о богатырской силе, могучем росте, способности летать по воздуху и разговаривать друг с другом на огромном расстоянии потомков Кура. С этими потомками связывают и возникновение севернее Холмогор крепости Пурнаволока, из которой вырос город Архангельск.

Что интересно, на Арктиде вся окружающая священную гору Меру территория, под прямым углом рассечена на четыре части реками, впадающими в небольшое центральное озеро. Как бы со стороны эта картина напоминает крест в круге… – А ты знаешь, Боря, ведь я с детства помню, что одежду хевсура Чичико – и его черную бархатную шапочку, и карманы его парадного сюртука, кольчугу, щит, и даже рукоятку короткого меча украшали золотые эмблемы креста в круге. Такой же знак был у крестоносцев. Теперь я думаю, а не символ ли это – Гипербореи, прародины наших отцов и дедов? – заметив, что младший брат засыпает, Петр наклонился и крепко поцеловал его в тёплую щеку, промолвив: – Спи, мой дорогой, пусть тебе приснится добрый сон…

– Давай договоримся, – прошептал Боря, – что остальную историю про Арктиду-Даарию я прочту в твоей книге, ты мне всегда можешь присылать свои новые рассказы и повести. Я ведь уже умею хорошо читать.

– Обещаю, – так же тихо прошептал Пётр, пожав брату маленькую руку.

– Я, вот, слушал тебя, слушал и решил, что обязательно стану моряком, обязательно увижу своими глазами далёкие земли и научусь понимать звёзды, – почти засыпая, пробормотал Боря.

Вдруг он резко поднял голову над подушкой и, облокотившись на правую руку, серьёзно взглянув прямо в глаза старшему брату, спросил:

– А что же стало с хевсуром Чичико, когда ты уехал учиться в Орёл?

– Он был довольно стар к тому времени, когда мы с родителями из Бобровки приехали на Кавказ. Ты уже понял, что мой телохранитель и наставник хевсур Чичико был со мною с самого рождения. Мне исполнилось три года, когда отец и Чичико первый раз взяли меня в горы. Усадили верхом на коня, а сами шли рядом. Чем выше мы поднимались, тем веселее светились глаза старого Чичико, и тем бодрее и легче становился его шаг. Это он передал мне любовь к горному воздуху и величественным вершинам. Это он научил меня с малых лет держать в руках шашку и искусно владеть ею. Он отдал мне своё сердце, как самый родной человек. Я знаю, что, проводив меня на учёбу в Бахтинский корпус, Чичико покинул Владикавказ и ушёл пешком в своё родное селение, где и закончилась его жизнь по законам его предков…

– Напиши о нём книгу, тебе очень повезло, братец, – засыпая, проговорил Боря, – а я сохраню твой глобус…

Ранним утром, ещё затемно к дому Бобровских подкатила дорожная бричка, и Пётр Петрович, крепко обняв благословившую его крестным знамением любимую бабушку Дарью Власьевну и не сумевшую сдержать слёзы мать, покинул родительский дом, последовав к месту службы в Санкт-Петербург.