Читать книгу Человек, который любил детей - - Страница 5

Луи шла к лестнице мимо комнаты мачехи. И думать забыв о вечернем инциденте, она вдруг резко свернула в покои Хенни и в смущении остановилась у ее кровати.

– Мама, как думаешь, шея у меня очень длинная? – Хенни уставилась на падчерицу, словно не видела ее несколько месяцев.

– Вовсе нет.

– Мама, платье у меня совсем старенькое, шея в нем кажется очень длинной.

– Нет у меня денег на новые платья. Посмотрим, может, в следующем месяце купим.

– Мам, спой песенку, ну, мам, спой, – прохныкал Томми. Генриетта взглянула на него, сдвинула на нос очки и запела:

– Мам, спой еще!

– Ой, ну тебя!

Томми был чрезвычайно польщен.

– Мама, – не унималась Луи, – когда мисс Банди в следующий раз будет шить мне платья, можно, она сошьет что-нибудь особенное?

– Особенное! Особенное! – воскликнула Хенни, одарив ее сердитым взглядом.

– Спой «Дядю Джона», – потребовал Томми.

– Ей, видите ли, нужно нечто особенное, когда он выделяет мне десять центов! – возмущенно воскликнула Хенни.

– Ма, ма-ма! Спой!

– Помолчи! Особенное! Такая же чванливая и спесивая, как все Поллиты!

Луи тихо заплакала, пятясь из комнаты.

– Ма-ма!

– Ой, как же ты мне надоел!

– Ну ма-а!

– Мама, как здорово, мне нравится!

– А мне нет. Иди к папе, ему надоедай.

– Мам, а можно мне кусочек сахара?

– Иди, малыш, принеси маме гренок.

– А тогда можно мне твой кусочек сахара?

– Дай, дай, дай, забирай.

– Можно?

– Можно, сынок.

– Правда, можно?

– Мам, можно я пойду купаться? Да, доченька.

– Мам!

– Попроси у Луи, она даст тебе сахар.

– Нет, не да-аст, не даст.

– А ты попроси.

– Не да-а-аст.

– Скажи, что я разрешила.

– Ладно.

Томми выбежал из комнаты Хенни, где ему уже надоело торчать, как всегда, с небольшим трофеем. Он еще в чреве матери усвоил одну великую мудрость: «Проси – и получишь». Широкая хитрая неотразимая улыбка и «кивающие» кудряшки не позволяли усомниться в его искренности.

– Завтрак готов! – раздался зазывный крик тети Бонни. – Идите к столу! Бегом! Бим-бом! – Эви и Томми, подскочив к гонгу, принялись отталкивать друг друга: каждому хотелось подать сигнал к завтраку. Бонни схватила палку и на правах старшей несколько раз размеренно ударила в гонг, мелодичным боем оглашая округу. Из постирочной высыпала мужская братия в рабочих комбинезонах. Сэм засвистел на все лады, призывая каждого из детей, его или ее, индивидуальным свистом. Особый сигнал означал команду садиться за стол, еще один – «сейчас же в дом».

Дети столпились в холле, свистом откликаясь на призыв отца: в столовую не полагалось входить, пока не прозвучит соответствующий сигнал.

– Ты всем сообщил? – вполголоса спросил Сэм Эрнеста.

Эрнест взглянул на него и ринулся в кухню, крича на бегу:

– Папа уезжает в Малайю! – Потом бросился к лестнице и снова крикнул: – Луиза, папа уезжает в Малайю!

Луи на верхней площадке ожидала своего позывного, но, услышав новость, побежала вниз по лестнице. На клеенке она споткнулась, упала и приземлилась на три ступеньки ниже. Она ушиблась, но сейчас она воспитывала в себе спартанский дух, поэтому терпела молча.

– Джонни Ротозей! – прокомментировал Эрни.

Луиза с достоинством сошла с лестницы. Близняшки, которых отцовский свист застал у клеток с животными, вбежали в холл и стали пихаться у лестницы.

– Лулу, Лулу! Папа уезжает в Манилу! [В Малайю, дурачок! В Манилу и Малайю!] Луи, папа уезжает с экспедицией!

– Да, с экспедиционной армией, – подтвердил Эрнест.

– Знаю! – громко заявила Луи. – Раньше тебя узнала.

– Скажи Томасу Вудро, чтоб сообщил маме, – шепнул Сэм Эрнесту. Сэм и Хенни не разговаривали друг с другом, и даже столь важную новость он был вынужден передать жене через посредника. Эрнест уже не раз помогал выходить из затруднительных ситуаций. Он встал у северной – парадной – двери холла, которая находилась ближе остальных к комнате Хенни, и крикнул с важностью в голосе:

– Томкинс, папа скоро поплывет на Тихий океан и в Малайю, с экспедицией Смитсоновского института!

Хенни, разумеется, поняла, что эта информация предназначалась ей. Они услышали, как она сказала Эви, которая с опаской приблизилась к кровати матери:

– Передай ему, пусть хоть на костре сгорит, мне все равно.

Но Сэм, верный своим намерениям, послал к Хенни ее любимца, Томми. Тот тоже робко подошел к матери и еще раз передал это известие.

– Хорошо, сынок, – сухо ответила она.

Но Хенни нервничала. Она велела Эви сбегать на кухню и принести ей свежего чаю с тостом. Сегодня в доме проводились масштабные, незапланированные малярные работы. Хенни не выносила шума паяльной лампы, а от запаха краски – старой или новой – ее мутило. Обычно, когда в доме что-то красили, ей удавалось уехать в гости к сестре Хасси, жившей в Балтиморе, или пойти к портнихе, чтобы обсудить наряды для дочерей или просто посплетничать. Но этот ремонт свалился на нее неожиданно; к тому же, если Сэм действительно собрался ехать в экспедицию, ей надо было с ним переговорить, обсудить вопросы, касающиеся денег и детей. Сэм был просто фанатик в вопросах воспитания своего потомства; на этот счет он имел собственные идеи и требовал, чтобы все соответствовало его представлениям, до мелочей. Своим детям Хенни, если хочет, может делать прививки, это пожалуйста, но Луи – ни в коем случае; он не считал, что детей следует регулярно водить на осмотр к стоматологу и другим врачам, но и в школе, и в департаменте с пеной у рта доказывал, что детей всюду должны пускать бесплатно, поскольку сами они пока еще не зарабатывают; и так далее и тому подобное. Хенни возмущало, что Сэм вечно стремился демонстрировать свое превосходство над окружающими.

А еще нужны были средства на содержание большого старого дома с неухоженным участком, где имелся не только мини-зоопарк Сэма, но и прочие его постройки и сооружения: пруд, рокарий, аквариумы, музей и другие. Сколько же всего ему требовалось для собственного развлечения! Что касается одежды, продуктов питания, кормов, предметов домашнего обихода, у них все было на исходе: вещи поизносились, запасы были израсходованы до последней унции, до последнего зернышка, до последнего куска мыла. Сэма бы удар хватил, если б он увидел, какие огромные у них расходы; и это при том, что Хенни приходилось подделывать счета, либо это делал снисходительный продавец из уважения к ее отцу, которому принадлежал Тохога-Хаус. И если когда-нибудь правда откроется, подумала она, Сэм придет в ярость, скорей всего, попытается развестись с ней или добиться раздельного проживания.

Прикусив губу, она встала, надела красный халат и домашние тапочки, что Томми подарил ей на день рождения, и стала судорожно искать свою авторучку. Это была красивая и дорогая вещь, папин подарок, и она всегда куда-то пропадала.

– По-моему, он ее берет и где-то прячет! – раздраженно заявила Хенни – вопреки всякому здравому смыслу. Наконец, она вызвала Эви из-за стола и велела ей принести ученическую ручку и чернильницу, потом села писать мужу записку на белом листе бумаги, на котором были вытеснены ее инициалы «Г.К.П.» – Генриетта Кольер Поллит. Начеркав несколько строк, она окликнула Луи, которая в этот момент несла в столовую овсяную кашу, и сказала ей: – Положи это отцу на стол, на видное место.

– Ложки наголо! – крикнул Сэм, что на его придуманном языке означало «все за стол». Бонни стала вносить остальные тарелки с овсяной кашей.

– А Томкинс менял местами камни на дорожке, чтобы они что-нибудь новенькое увидели, – выпалил Сол, и все дети весело завизжали, а Томми покраснел.

Первому кашу подали Сэму, затем поставили тарелку у пустого места Луи, затем – перед Эрнестом и далее по возрасту в порядке убывания. Было заведено, что тарелки Сола и Малыша Сэма ставили на стол одновременно.

– А фалсетки? – сказал Сэм Луи укоризненным тоном, имея в виду салфетки. Луи принесла ему одну. Как только тарелки опустели – у всех, кроме Малыша Сэма, – Эрнест слегка толкнул отца локтем, и тот скомандовал: – Давай, Лулу!

«Мир расступается перед человеком, который знает, куда идет».– Дэвид Старр Джордан[11].

– Это короткая фраза, – заметил Эрнест. Сэм кивнул Луизе, и она продолжила:

«Пожалуй, не существует более важной черты характера, чем твердая решимость. Человек, который хочет стать великим или, так или иначе, оставить след в этой жизни…»

– Это относится и к мужчинам, и к женщинам, – заметил Сэм.

– Дело не в этом, – возразила Луи и закончила:

«…должен решиться не только преодолеть тысячу препятствий, но и победить, несмотря на тысячу неудач и поражений». – Теодор Рузвельт. «Напряженная жизнь».

Декламация завершилась, а Малыш Сэм все еще уныло ковырялся в своей каше, которая вызывала у него отвращение. Пунцовый, он сидел в поле зрения отца (как, впрочем, и все остальные), и Сэм не заставил себя ждать:

– Давай, Сэм-Сэмик, доедай!

Шестилетний мальчик, набравшись духу, спросил, нельзя ли не доедать. Хотя бы раз в неделю он обязательно восставал против овсянки, но неизменно с одним и тем же результатом.

– Кто попусту не тратит, тому всегда хватит, – сурово отрезал Сэм.

Малыш Сэм, подавленный, снова принялся за кашу, кончиком ложки поддевая остывшие комочки. Стремясь сгладить свою резкость, Сэм бодро продолжал:

– Тедди был великим славным человеком, добропорядочным гражданином, замечательным президентом, естествоиспытателем и отцом. Были у него некоторые неверные идеи, но он слыл великим американцем. А что может быть лучше этого, дети мои!

– А сколько изречений Лулу выучила в этом году? – невинным тоном, но с коварным блеском в глазах поинтересовался Эрнест.

Сэм сразу уловил его настроение:

– Уйму. Только вот понимает ли она хоть одно из них? Нет. Лулу упрямая, строптивая девчонка. И совсем не ценит своего бедного папочку.

– Я знаю наизусть больше, чем ты, – бросила отцу Луи, сильно покраснев.

Сэм заговорщицки осмотрел всех сидевших за столом и ехидно хохотнул. Эрнест тут же ответил на собственный вопрос:

– Лулу выучила наизусть сто шестьдесят пять изречений, в январе только тридцать, потому что в Новый год она не учила, а в феврале – двадцать девять, ведь сейчас високосный год, а сегодня 14 июня, значит, в 1936 году она выучила сто шестьдесят пять изречений.

Сэм наградил Эрнеста ослепительной улыбкой, а тот, довольно улыбаясь, продолжал:

– Сколько балясин в балюстраде?

Все принялись гадать, но, Эрнест, разумеется, знал точно.

– Ура, мне уже лучше!– воскликнул Сэм.– А то у меня урчало в животе, поясница ныла, как у орегонского дровосека. Эх, видели бы вы, как в прежние времена семейство Поллитов собиралось за столом в доме дедушки Чарли. Мы устраивали представления, исполняли хор цыган под стук молота по наковальне[12]. И раз мы сейчас все вместе за столом, давайте тоже споем, детки: ваш папа достаточно музыкален! Бонифация! – крикнул он. – Брось ты свою кухню, иди сюда, споем, а потом за работу.

Бонни тотчас же прибежала. Глаза ее сияли.

– Мне приснился странный сон, – затараторила она, усаживаясь за стол, – будто я дровосек и мы тащим деревья по саванне. У меня семь слонов… или девять? – Она замолчала и с беспокойством обвела взглядом сидящих за столом. – Нет, девять… девятый свалился в грязь, в какую-то топь, и мы все пытались его вытащить. Представляете, какая нелепость? Я сижу на слоне! Такая глупость только во сне может привидеться!

– А мне приснилось, будто я в лесу, полном змей, – сказал Сэм. – А это плохой знак! Змеи – символ недоброжелателей. Всякий раз, когда я вижу во сне змей, мне встречаются один или несколько недоброжелателей. Это знамение. И вот вчера ночью мне снилось, что я пробираюсь через мангровые заросли, земля под ногами зыбкая, а с каждого дерева свисают змеи, шипят на меня, извиваются передо мной – берегись! Утром я проснулся в жару, в животе урчит. Но ничего. Здесь мы все вместе. Лулу, – сердечно обратился он к старшей дочери, – сходи позови Душеньку, пусть придет и сядет с нами. Хочу, чтобы сегодня вся семья была в сборе. Хочу, чтоб вы все были со мной, ведь я уезжаю далеко, – пропел он.

– В Малайю, где водятся жако, – подхватил маленький Сэм, радуясь тому, что наконец-то доел всю кашу. Все рассмеялись, довольные тем, что он попал в рифму.

Они услышали, как Луиза передает мачехе просьбу Сэма.

– У него достаточно зрителей, а я уже поела, – донесся до них резкий, как выстрел, ответ Хенни.

Луи возвратилась в столовую с растерянно-глупым выражением на лице.

– Хенни! – возмущенно заорал Сэм.

Никто не обратил на его крик особого внимания, только Бонни сказала умоляющим тоном:

– Но если ей нездоровится, Сэмюэль.

– Хенни! – снова рявкнул Сэм.

– Передайте отцу, чтоб оставил меня в покое! – крикнула Хенни из кухни.

– Сэм-Сэмик, – обратился Сэм к одному из близнецов, сдерживая гнев, – иди и скажи маме, что я велю ей прийти сюда и сесть с нами: сегодня воскресенье, мы завтракаем вместе. Вечно она обособляется от семьи. Я этого не потерплю! – закончил он яростным криком.

– О, устала я с ним воевать,– послышался из кухни голос Хенни. Раскрасневшаяся, с потемневшим взором, она не торопясь пришла в столовую и, прямая как палка, чопорно опустилась в свое кресло, которое никто никогда не занимал. Потом в присущей ей манере тряхнула головой и одарила мужа своим знаменитым мрачным взглядом.

– Побудем вместе, Хенни, – ласково обратился к жене Сэм через стол. Она наградила его еще более свирепым взглядом.

– Передай отцу, – обратилась она к сидевшей рядом Эви, – что я не намерена терпеть его насмешки. Хватит с меня того, что он помыкает мною, как собакой.

Эви обратила на отца умоляющий взгляд, как бы говоря: ты ведь сам все слышал, не надо тебе ничего передавать. Сэм смотрел в тарелку, силясь сохранять самообладание, и лишь все больше багровел с каждой минутой.

– Папа, мама просит не разговаривать с ней, – охотно доложил Эрнест. Никто не рассмеялся. Только Бонни постаралась разрядить обстановку.

– Так, дети, доедайте тосты, допивайте сок и брысь отсюда! – оживленным тоном произнесла она. – У всех масса дел!

Дети послушно снова принялись за еду. Несколько минут спустя Хенни встала из-за стола, чтобы налить себе чаю. Сэм, не сдержавшись, с мягкой укоризной заметил ей:

– Генриетта, нельзя пить столько чаю. Твой желудок от танинов, наверное, уже задубел.

Тряхнув головой, она исчезла за дверью. Остальные молча воздавали благодарственную молитву.

– Ну а теперь, мальчики и девочки, давайте споем, – вкрадчивым голосом сказал Сэм и пропел первые ноты. Дети мгновенно подхватили пение отца: