Читать книгу Долгая дорога в Тегеран - - Страница 4

Впервые Ближним Востоком я заинтересовалась в десять лет во время круиза по Нилу.

Я хорошо помню то путешествие. Мы с семьей отправились в недельное плавание на теплоходе от Асуана до Каира. Каждое утро мы вставали в половине пятого, чтобы до рассвета осмотреть храмы и гробницы, а по возвращении через пять часов восполнить запас жидкости чаем с молоком. Ранние подъемы изматывали, нас в темноте загоняли в автобусы, но с этим ничего нельзя было поделать. К семи утра солнце уже стояло высоко над головой, сверкая точно лезвие палача, нацеленное прямо на вас. Это было совсем не то солнце, к которому я привыкла, не согревающее и жизнеутверждающее, а пылающее и безжалостное. Среди развалин храмов потные туристы в соломенных фетровых шляпах топтались на островках тени, словно жертвы кораблекрушения в ожидании спасения. Мы с братом прыгали от одной тени к другой, воображая, что солнечные участки – это овраги с крокодилами или грозящая засосать тебя трясина: поверить в это было не так уж трудно.

Из всей экскурсионной программы мне больше всего понравились подземелья. Внутри склепа ты оказывался будто в параллельном мире – не в огненной геенне, а в прохладном Элизиуме позолоченных саркофагов, расписанных фресками гробниц и прекрасных загадочных иероглифов, которые были повсюду, от пола до потолка. Здесь, вдали от зноя и сутолоки, нас ждала подземная страна чудес, мерцавшая безмолвным великолепием. Могущество тут было запечатлено словно в самой земле, а люди ходили плечом к плечу с богами.

– По-арабски Египет называется «Миср», то есть «фронтир», – сказал мне однажды наш гид Абдо.

Я только что спаслась от разгрома в настольном теннисе, потому что последний мячик улетел за борт, и лежала на животе, высматривая в воде крокодилов.

– По-моему, это подходящее название. В давние времена мы были главными воротами в Африку и Азию. Когда-нибудь, иншалла, станем снова.

Если точнее, таким я воображаю себе наш разговор теперь – на основании сумбурных записей в дневнике. Лет до шестнадцати я каждые каникулы вела дневник, причем египетский стал самым подробным: пухлый magnum opus, набитый полароидными снимками, примитивными зарисовками иероглифов, обрывками папируса и признаниями в безответной любви к Абдо – благодаря пышным усам и ловкой игре в пинг-понг в моих глазах он был более чем достойным кандидатом в мужья.

Египет меня очаровал. Что, гадала я, случилось с этими величественными монументами, разрушенными временем? Или создавшими их фараонами, которые считались богоподобными? Прежде я никогда не задумывалась над тем, как с ходом истории одни властители сменяют других, рождаются и рушатся империи. Для меня Британия всегда была Великой, а ее положение в мире – столь же неизменным и долговечным, как воздух, которым мы дышим. Вот только пять тысяч лет назад мы строили жилища из навоза и ивовых прутьев, а в Египте возводили из известняка пирамиды на фундаменте площадью в десять футбольных полей. В Египте даже была своя женщина-правительница – и прошло три тысячелетия, прежде чем мы решились повторить этот опыт.

На прощание Абдо подарил мне засушенный цветок лотоса, который я вложила в дневник.

– Похоже, тебе понравилась наша страна, – сказал он, пока я захлопывала тетрадку, чтобы он не увидел страницы, изрисованные розовыми сердечками рядом с его именем. – Обязательно возвращайся. Ты увидела лишь малую ее часть, куда легко и безопасно добраться, но вокруг еще много интересного.

Я пообещала ему вернуться и сдержала слово через двенадцать лет. С тех пор мой интерес к Среднему Востоку[4] неуклонно рос. За следующие десять лет я несколько раз возвращалась в Египет для работы и отдыха, а также побывала в соседних странах: Ливане, Турции, Омане, Объединенных Арабских Эмиратах. С каждой поездкой я узнавала чуть больше об этом загадочном уголке земного шара, вместе с тем замечая, как же мало я знаю. Места эти неизменно меня озадачивали: каждое из них представало настоящим гордиевым узлом культур, верований и историй, чьи корни залегали далеко от моей родины. Я была чужаком и осознавала, что всего мне не понять. И все же мне хотелось сдержать данное Абдо слово и заглянуть за пределы «легких и безопасных мест», увидеть все по-настоящему.

Вернувшись из Ливана, я сразу же начала готовиться к поездке в Тегеран. Интересующимся отвечала, что собираюсь «в тур по Среднему Востоку». Вот только это был короткий ответ на сложный вопрос, потому что Востоков много. Один протянулся от Марокко до Пакистана, другой – от Египта до Ирана. Есть Восток с Турцией и Суданом, а есть без них. Еще один почти целиком сводится к Аравии, а другой, довольно редкий, включает разнообразные «-станы». Границы этого сложного региона никогда не были четко очерчены. Точнее, они перекраивались слишком часто – причем неизменно кем-то снаружи. Само название «Средний Восток» уже содержит в себе проблему: средний по отношению к чему? К востоку от чего? Очевидно, оно никак не описывает живущих там людей, многих из которых наверняка удивили бы те критерии, по которым они попали в этот клуб.

А вот словосочетание «Средний Восток» появилось относительно недавно. В XIX веке западные дипломаты обычно говорили про Ближний и Дальний Восток. К Дальнему относили страны к востоку от Индии, а Ближний представлял собой туманную территорию между Индией и Европой, в основном под властью Османской империи. «Пределы Ближнего Востока обозначить непросто, – писал в 1916 году английский историк Арнольд Тойнби. – На северо-западе самой заметной границей служит Вена, но с тем же успехом можно заменить ее Триестом, Львовом или даже Прагой. На юго-западе границы размыты еще сильнее…» После Первой мировой войны эта категория стала еще более расплывчатой – и излишней. Зачем нужно общее наименование для земель между Восточной Европой и Западной Азией, если общего знаменателя (Османской империи) больше нет?

Тем временем земли между Турцией и Восточной Азией начали стремительно приобретать все бо́льшее стратегическое значение. Томас Эдвард Гордон, английский военный и дипломат, не был автором термина «Средний Восток», однако именно он впервые использовал его в документах (в 1900 году) и тем самым ввел в анналы истории. Для него центром этого региона были Иран и Афганистан, которые он считал важнейшей буферной зоной в противостоянии с Россией. Через два года офицер ВМС США Альфред Тайер Мэхэн описал как «средний Восток» (с маленькой буквы) примерно тот же регион, повторив соображения Гордона и призывая Великобританию усилить присутствие своего флота между Суэцем и Сингапуром.

Сегодня эта обширная территория с размытыми границами продолжает постоянно менять очертания. В США, Евросоюзе, Великобритании и ООН используют разные определения, но хотя они и претендуют на объективность, все же за этим скрывается множество неопределенностей. Границы так называемого «Среднего Востока» остаются настолько зыбкими, что специалисты иногда предпочитают вообще отбросить это словосочетание, вместо этого пользуясь более конкретными обозначениями. Например, «Арабский мир», хотя в него не входят Израиль и Иран, которые большинство европейцев считают воплощением Среднего Востока. Или «Исламский мир» – вот только он простирается куда дальше, охватывая Африку и Азию, ведь в Индии и Индонезии проживает четверть всего мусульманского населения планеты.

Так что же такое этот Средний Восток? Похоже, никто толком не знает. И одновременно знают все. Для находящихся на Западе он предстает как островок стабильности в волнах медийной шумихи. Он ассоциируется с хаосом и репрессиями, конфликтами и террором. Это зловещий «Другой», чьи ценности чуть ли не диаметрально противоположны нашим.

Я и сама лишь недавно поставила под сомнение этот образ. В 2011 году, когда отдельные протесты переросли в настоящее восстания по всему региону, я работала в Международной ассоциации юристов (IBA) – всемирной юридической организации, в которую входит знаменитый Институт прав человека (International Bar Association’s Human Rights Institute). В качестве репортера IBA я освещала события «арабской весны», уделяя особое внимание нарушениям прав человека, военным преступлениям и конституционным кризисам. Для арабов это было время великих надежд и острого отчаяния – диктаторские режимы падали как костяшки домино, но их место занимали новые губительные силы. Каждый день СМИ сообщали о чудовищных злодеяниях, какие и представить себе трудно, но очень часто выдергивали их из контекста. С чего начались волнения? Что послужило их движущей силой? Средний Восток, где две трети населения моложе тридцати лет, долгое время был молодым регионом, которым правили старики. Так почему же выступления начались только сейчас?

Ответы на эти вопросы зачастую выглядели поспешными. Они сводились к примитивным противопоставлениям – тирания против террора, демократия против диктатуры, Восток против Запада. Но голоса живых людей, зажатых между двумя крайностями, почти не были слышны.

Средний Восток всегда был непростой темой для западного журналиста. Слишком запутанной, деликатной, далекой от наших собственных повседневных забот. Добавьте к этому многочисленные предрассудки. После 11 сентября таблоиды свели весь регион к лозунгам «Бомбы! Бурки! Фанатики!», которые отражали и одновременно подпитывали гораздо более широкую нетерпимость. «Неслучайно всплеск насилия на почве расизма в Великобритании случился ровно в тот момент, когда газетные заголовки разжигали нетерпимость и ненависть», – заметил в 2016 году Кристиан Алунд, председатель Европейской комиссии по борьбе с расизмом и нетерпимостью (ECRI). Сказал он это после того, как Комиссия представила отчет, в котором назвала The Sun, Daily Mail и Daily Express ответственными за «разжигание предрассудков в отношении мусульман» и «безрассудную халатность».

О том же сказал председатель Независимой организации по стандартам прессы (IPSO) Алан Мозес: «Я подозреваю, что газеты периодически пишут о мусульманах так, как никогда не позволили бы себе писать о евреях или католиках». Он признался, что образ ислама стал «самой сложной проблемой», с которой ему пришлось столкнуться за пять лет на этом посту.

Не только британская пресса стала жертвой этих тревожных тенденций. Согласно исследованию Иллинойсского и Арканзасского университетов, в 2015 году 81 % внутренних террористов, про которых говорили в новостных передачах США, были названы мусульманами, хотя, по данным ФБР, мусульмане составляли лишь 6 % от всех подозреваемых в терроризме на территории США. Исследование консалтинговой фирмы 416 Lab показало, что в 1990–2014 годах только 8 % заголовков New York Times, связанных с мусульманами, имели позитивный характер, тогда как 57 % были негативными. Исследователи пришли к выводу, что средний читатель «с большой вероятностью возложит коллективную ответственность на ислам/мусульман за преступления отдельных лиц».

В последние годы крайне правые западные лидеры, такие как Дональд Трамп, Виктор Орбан и Анджей Дуда, старательно раздували это пламя, поддерживая, укрепляя и легитимируя исламофобию по всему миру. Неудивительно, что большинство европейцев стали воспринимать беженцев из Сирии и Ирака как главную угрозу, хотя риск быть убитым джихадистом у них примерно такой же, как погибнуть от удара молнии. Или что три четверти американцев боятся путешествовать в арабские страны, поскольку там якобы опасно, при этом восемь человек из десяти не в состоянии показать этот регион на карте[5].

Работая над статьями о Ближнем Востоке, я ломала голову, как избежать этих штампов. Как увидеть этот регион незамутненным взглядом? Проблема заключается не только в предвзятости газет, но и в журналистике как таковой: ее интересуют кризисы и конфликты – даешь кровищу на первой полосе, да побольше, потому что именно этого жаждет читатель. СМИ, живущие насилием и злодеями, неизбежно создают крайне искаженную картину мира, в которой все опасности преувеличены, а самые ужасные события описаны как тривиальные.

Я чувствовала, что должна придумать новый тип репортажа, который будет фокусироваться на повседневной жизни, не сводящейся к политике и кровопролитиям. Репортажа, в котором регион предстал бы не монолитным очагом хаоса и фанатизма, а разрозненной мозаикой, где внутренние различия внутри порой столь же разительны, как и разница между ним и теми, кто смотрит на него со стороны.

После короткой поездки по Ливану я поняла: что мне нужно, так это велосипед.

Когда я объявила близким, что собираюсь в одиночку проехать на велосипеде от Лондона до Тегерана, реакция оказалась неоднозначной. Многие меня поддержали, некоторые… не очень. Больше всего людей беспокоили три моих личных качества, которые, даже если мне будет сопутствовать колоссальное везение, обрекут меня на провал: я женщина (мишень для сексуальных домогательств), я из Европы (мишень для террористов) и я журналистка (мишень для тиранов).

– Ты, скорее всего, умрешь, – сказал мой друг, глядя на меня со смесью настороженности и нежности, как на расшалившегося карапуза или нагадившего на ковер щенка. – Шансы примерно шестьдесят к сорока.

Другие были еще менее оптимистичны. Один родственник со своеобразным чувством юмора прислал мне текст стихотворения Киплинга «Если…», призывая сохранять голову на плечах, «когда теряют головы вокруг», а какой-то мужик в пабе назвал меня «наивной дурой, которую обезглавят в канаве – в лучшем случае».

Мама отреагировала относительно спокойно. По крайней мере, не сожгла мой паспорт и не вызвала санитаров из ближайшей психушки. Впрочем, она написала мне электронное письмо, где излила свои чувства, чтобы избежать любой двусмысленности: «Ты даже не представляешь, насколько опустошенной я себя чувствую». Далее следовал спокойный и взвешенный анализ всех возможных невзгод, которые поджидают меня на пути. Для пущего эффекта письмо изобиловало словами «опасное», «безумное», «враждебный», «малолетняя», «опасное» (второй раз), «в постоянной тревоге», «рискуешь собственной жизнью и здоровьем», «ограбят и изнасилуют» и «семья распадется», а также дюжиной восклицательных знаков. В ответ я поступила так, как обязана была поступить любая любящая дочь: обняла, поцеловала, успокоила… и продолжила делать все, что мне заблагорассудится.

Я предполагала, что еще сильнее разволнуется мой бойфренд. На тот момент, когда я сообщила П. (так я его буду здесь называть) о своих планах, мы встречались уже три года, два жили вместе. Я не просила у него разрешения, а просто поставила перед фактом. Он принял мое решение, хотя и неохотно, и не высказал никаких серьезных возражений. Только позже я поняла, насколько безрассудно себя вела и что на его месте едва ли проявила бы такое же понимание. Компромиссы никогда не были моим коньком, но даже для меня такая упертость была чрезмерной. Я любила своего бойфренда, и все же мне очень хотелось совершить это путешествие, какой бы глупой и безумной эта идея ни казалась со стороны.