Оглавление
Группа авторов. Литературная политика Третьего рейха. Книги и люди при диктатуре
Введение
Глава 1. Смена кадров – смена медиа: от Веймарской республики к Третьему рейху
1. Разрыв с демократическим плюрализмом и международным курсом немецкой литературы
2. Реорганизация книжного рынка
3. Реорганизация публичных и научных библиотек
Глава 2. Институционализация медиа-диктатуры и ее власть над книгой
1. Госорганы
2. Гестапо и Служба безопасности
3. Важнейшие партийные органы
4. Аппарат вермахта по делам письменности
Глава 3. Книга в медиа-диктатуре: перспектива властей
1. Персональный контроль над писателями
2. Регламентированный книжный рынок
3. Книжная экономика и книжная пропаганда
4. Контроль книжного ассортимента: публичные и научные библиотеки
5. Книгоснабжение вермахта во время Второй мировой войны
6. Борьба с дефицитом книг в тылу
Глава 4. Книга в медиа-диктатуре: перспектива подвластных
1. Пределы и возможности производства литературы: писатели
2. Книжный рынок между политикой, экономикой и профессиональной этикой: издатели и книготорговцы
3. Политизация профессии: библиотекари
4. Между публичной пропагандой и индивидуальными потребностями: читатели
Оглядываясь назад: «Эксперимент провалился»? Роль книги в нацистской медиа-диктатуре
Список сокращений
Список источников и литературы
Отрывок из книги
Вальтер Беньямин, Людвиг Фульда, Георг Герман, Франц Гессель, Бер-тольд Якоб, Гертруда Кольмар, Вальтер Ландауэр, Теодор Лессинг, Ганс Литтен, Эрих Мюзам, Карл фон Осецкий, Эльза Ури – памяти этих и многих других писателей, уничтоженных немецкими национал-социалистами, посвящается эта книга.
Однако создание мифов и легенд началось не с захвата власти Гитлером 30 января 1933 года и не ограничилось нацистской диктатурой. Герман Штрезау, в апреле 1933 года по политическим причинам уволенный с должности библиотекаря в Берлине и впоследствии вынужденный зарабатывать писательством и переводами, 14 сентября 1933 года записал в дневнике: «Вот так и литература, литературная индустрия [Веймарской республики], приобрела размах, порождавший ложные представления о ее истинной роли в жизни. Что, благодаря своему массовому характеру, казалось расцветом, в лучшем случае было иллюзией процветания или болезнью гипертрофии. Литература, надо отдать ей должное, отнюдь не обходила стороной социальные проблемы, напротив; но в ней стало слишком много литературы. В принципе, политическую жизнь это практически не затронуло, и скорее политика использовала литераторов, нежели последние представляли из себя какую-то интеллектуальную власть. Настоящая же поэзия встречалась редко и обладала еще меньшим влиянием»[6]. Столь же критично в 1962 году на два противоположных полюса «двадцатых», романтизируемых после 1945 года, указывал Теодор Адорно: «мир, который мог измениться к лучшему, и мир, возможность которого разрушила установившаяся власть, вскоре обнажившая собственный фашизм, а также амбивалентность искусства, действительно характерную для двадцатых годов и не имеющую ничего общего с расплывчатым и противоречивым представлением о классиках модерна». Катастрофа, последовавшая за двенадцатью годами диктатуры, была для философа в годы Веймарской республики «порождением ее социальных конфликтов, даже в сфере того, что принято называть культурой»[7]. Примерно тогда же Хельмут Плеснер свел культурный расцвет Веймарской республики к Берлину: «Его наивный снобизм […] поощрял и ослаблял его специфические возможности перевалочного пункта для самых высоких требований, рынка безжалостной конкуренции за сбыт неслыханного, от которого зависело разочарованное послевоенное поколение, конформное в своей обусловленности рыночной экономикой, осознающее свою рыночную рентабельность и осознанно с ней играющее; приходилось учитывать успех у анонимной аудитории и внутреннюю актуальность, которую требовало само дело»[8].
.....
Вслед за книжными кострами в мае 1933 года под руководством Союза борьбы за немецкую культуру был создан «рабочий комитет», в который вошли представители Биржевого союза, Рейхсминистерства пропаганды, RDS, а также издательской, розничной и арендной книготорговли. В середине июля комитет представил список произведений художественной литературы, подлежащих изъятию из книжной торговли. Другие списки запрещенных книг касались пяти тематических областей: «Право, политика, государство», «История», «Педагогика и молодежное движение», «Мировоззрение» и «Сексуальные отношения». Отправляя список «Художественная литература» в Рейхсминистерство пропаганды, Союз борьбы предложил запретить указанные в нем произведения на территории всего рейха. Руководитель Союза борьбы уже даже составил текст «оглашения», в котором Комитету действия Союза книготорговцев предстояло распорядиться о запрете и конфискации «произведений, запрещенных к распространению и выдаче во временное пользование». Однако, поскольку ни вопросы имущественных прав, ни нюансы конституционного права не были окончательно разъяснены, реализацию запретительной процедуры пришлось отложить до осени. Только в начале ноября 1933 и в январе 1934 года через лейпцигское отделение были разосланы циркуляры, в которых Биржевой союз книготорговцев «по согласованию с Союзом борьбы за немецкую культуру» информировал заинтересованных издателей, что «наличие в ассортименте и распространение перечисленных ниже произведений нежелательны по национальным и культурным причинам и должно быть прекращено»[93]. Если эти произведения всё же попадали на книжный рынок, издатели могли ожидать исключения из Биржевого союза, который взял на себя задачу «использовать имеющиеся в его распоряжении средства для исполнения пожеланий соответствующих властей». Наконец, Биржевой союз указал «особое» внимание на то, «что данное уведомление должно рассматриваться как строго конфиденциальное»: «компетентные власти примут самые строгие меры против любой неосмотрительности». Таким образом, запрет на книги следовало держать в секрете – в частности, во избежание нежелательной политической реакции за рубежом, где после майских книгосожжений 1933 года и без того с явным неодобрением следили за развитием культурной политики национал-социалистов.
Особенно сильно от запретов на распространение пострадали Deutsche Verlags-Anstalt, S. Fischer Verlag, Gustav Kiepenheuer Verlags-AG, Rowohlt Verlag, Ullstein Verlags-AG и Kurt Wolff Verlags-AG, то есть издательства, публиковавшие произведения натурализма, экспрессионизма, дадаизма, новой вещественности, современную мировую литературу и актуальную критику. Помимо произведений Брехта, Хазенклевера и Генриха Манна Propyläen Verlags GmbH пришлось отказаться от бестселлера Ремарка «На западном фронте без перемен». Бывшему профсоюзному Sieben-Stäbe-Verlags- und Druckereigesellschaft mbH запретили заниматься распространением не менее 21 наименования книг Ганса Хайнца Эверса, несмотря на то что автор еще до 1933 года публично представлял интересы национал-социалистов. Для всех издательств запреты означали огромный экономический ущерб, а для некоторых – и угрозу существованию. Однако издатели, очевидно, уже были настолько запуганы, что в основном не выражали протеста. Только политические редакторы издательства Ullstein обратились 18 декабря 1933 года с жалобой в офис Биржевого союза[94]. В разговоре, который юрисконсульт издательства провел с государственным комиссаром Хинкелем в Министерстве культуры Пруссии, последний объявил, что «упомянутого вами сопряжения с Союзом борьбы за немецкую культуру не существует». Кроме того, Хинкель, в то время еще член Рейхсуправления Союза борьбы, подтвердил, «что полномочие на такого рода вмешательства в издательскую практику реализации книжной продукции еще не прояснено». Никаких правовых оснований для этой процедуры «не имеется». Поскольку ранее Биржевой союз без претензий допускал распространение индексированных книг, а в положения законодательства не было внесено изменений, он «не может сейчас квалифицировать продолжение книготорговли как нарушение членских обязательств». Издательство надеялось на поддержку недавно основанной Рейхспалаты письменности – как вскоре выяснилось, зря.
.....
