Читать книгу 10 заповедей. Озаренное видение - - Страница 4

Иван,

Ты попросил меня написать предисловие к своей книге. Разве я мог отказать? В твоем призыве столько тепла, доверия и дружеского внимания! Меня тронула просьба из твоего письма: «Только подумай, как мне будет радостно видеть на этой книге рядом со своим – твое имя, имя человека, кто видел начало того пути, который привел к созданию этой книги!»

Я позволю себе снова пробудить память о нашей встрече, которую я описываю в моей последней книге – Nomade de l’Eternel («Кочевник Вечности»).

«Стояла темная ночь. Я постучал в двери ашрама. Мне открыл молодой француз в одной набедренной повязке. Его выдавал акцент. С теплой улыбкой он предложил мне располагаться как дома в его комнатушке. Он жил здесь уже три года в присутствии духовного учителя, Чандры Свами, который помогал ему «найти путь его души». До глубокой ночи мы говорили о высшей цели существования, как будто знали друг друга вечность.

Устав, наконец, я прилег на коврик, чтобы поспать. Несколько раз за ночь я просыпался и видел, что этот молодой человек двадцати двух лет погружен в глубокую медитацию, он сидел в позе лотоса, а его лицо сияло от радости. Утром мы продолжили разговор. Он уверенно и мягко сказал: «Все построения ума, скрывающие Истину, исчезают, когда мы соприкасаемся с абсолютным. „Я“, которое я есть – единственное реальное богатство. Через него я могу приобщаться к „я“ всех моих братьев и человечества. Ты не тот, кем себя считаешь. Мы всегда считаем себя чем-то; если убрать это „что-то“, останется „Я есмь“. Мое увлечение политикой было наркотиком, избеганием. Реальное – это внутреннее приключение… Духовная эволюция требует времени. Нельзя запретить детям „играться с машинками“. „Серьезные“ европейцы упускают из виду самую Суть. Однажды они поймут, что живут во сне, в искусственном мире…»

Безмолвие – достойный сосуд для этих слов, полных умиротворения, рожденных безмолвием. В воздухе раздается лишь карканье пары ворон, живущих неподалеку. Комнатушка, где мы сидим на цементном полу, пуста. Мне не хочется ни о чем спрашивать. Боюсь, что вопросы будут пустыми. Снаружи женщина зовет: «Ананда, Ананда…» Они перекидываются парой слов на хинди. Молодому мистику впору его индийское имя: оно означает «блаженство», одно из имен божественного начала. Он доверительно продолжает: «Пока человек занят только внешними вещами, ему не найти истины. Он тщетно ищет вне себя то, что находится внутри. Обнаружив это сущностное „Я“, он обретет всё… мы должны вернуться к своим истокам, корням, к основе своего бытия. Это вечный Христос, Отец, то, что даосы называют „простотой без имени“, а философы – „целью жизни“. Находя этот корень, одинаковый для всех людей, человек понимает, что нужно делать… Когда в уме есть покой, в нас раскрывается умиротворенное присутствие. Я искал счастья в обладании вещами, но тщетно. Здесь у меня есть всё в изобилии. Бесполезно говорить тебе об этом. Ты не поймешь, если сам не пережил такой опыт. А для этого нужно долго „практиковать“».

Он добавил: «Приходи взглянуть на моего учителя. Он сейчас дал обет полного молчания, но его взгляд откроет тебе кое-что, если тебе доступна благодать…»

Лицо этого свами на самом деле выражало и вопрошание, и призыв. К нему нельзя было остаться равнодушным!

Я храню твои слова в своем сердце, Иван. Они до сих пор звучат во мне.

Ты приехал ко мне в 1973 г., вернувшись из Индии. Я помогал разным молодым людям, потерявшим ориентиры из-за школьного образования, перенасыщенного риторикой, встать на путь священника. Наблюдая за тем, как они слушают тебя, я вспомнил притчу о львенке. Его мать умерла при родах. Львенка забрали овцы. Он стал считать себя овцой, блеял и поедал траву вместе с остальным стадом. Но однажды ему встретился настоящий лев, который по-настоящему рычал. Тогда в нем пробудилась его истинная природа. Эти молодые люди как будто ощутили, что стены их материалистической тюрьмы дают трещину. Ты начал с агностицизма, обратился к Индии и пришел к совершенно экуменическому иудейскому мистицизму – что за приключение!

Я с удовольствием вспоминаю о времени, которое провел у тебя в гостях в 1987 г. Я чувствовал, что наблюдаю эволюцию. Ты ли изменился, или я стал смотреть на тебя по-другому? Я почти с болью наблюдал, что тебя увлекают многие «профанные» занятия (словно священного не существует «вне храма»!). Ты открыл для себя в человеческой любви новый лик Абсолюта. Благодаря Надеж Песня Песней [Соломона] стала тебе ближе Упанишад. Анаис и Давид, словно великолепные оливковые деревья, придали твоему странствию глубину корней. С тех пор твоя дружба со мной также вовлекала их. Ради любви к этим трем существам йогин стал внимательным и сознательным человеком, о котором говорят библейские книги. О! Сколько чудесных минут я провел у тебя в сарае, дома, в саду под пение цикад!

Ты рискнул стать обычным человеком. Жизнь, словно мать – нежность вечного «Я есмь» – взяла тебя в свои руки и доверила тебе задачу. Рано или поздно тебе нужно будет делиться своими открытиями. Согласно иудейской традиции, которую я также пытаюсь освоить последние сорок лет, когда «Я есмь» обращается к человеку, дело касается не только его. «Кого мне послать?», – спрашивает Бог, чувствуя, что нельзя терять времени.

Я прочел учения, которое ты давал в течение этой недели, примерно за двенадцать часов. Ты назвал эти учения «семинаром». Мне жаль, что за те семь лет, что я провожу «семинары», я еще не научился так распространять семена учения. Ты, скорее, пытаешься пробудить людей, а не читать лекцию, формировать, а не информировать. Это Знание (co-naissance), «со-рождение», как сказал бы еще один авантюрист Духа, Поль Клодель.

Но мне недостаточно просто читать. Я хотел обсудить с тобой всё только что услышанное. Я говорю «услышанное», потому что разговорный язык этих семинаров делал меня, скорее, слушателем, чем читателем. Я был ошеломлен, когда обнаружил, что в своей книге ты посвятил много страниц моей вере. Слова «Как Я вас полюбил, так и вы любите друг друга»[1] – душа «великих изречений» Вечного. Ты показал, что нельзя претендовать на то, что любишь и служишь божественному Абсолюту, Единственному, Вечному, YHWH, не любя и не служа Его творению. В человеке Бог иногда унижен, а иногда – прославлен. Бог пустился в великое приключение Любви, единственное подлинное приключение.

В людях, которых мы не любим, Бог живет пленником, как бы с кляпом во рту. Мы должны освободить вечный Лик, спрятанный в каждом лице. «Чего вы не сделали для одного из самых малых, того и для Меня не сделали»[2]. Помню, как один индийский проводник нашел меня в лохмотьях, без билета и документов в поезде из Бенареса в Дели. Меня обобрали до нитки. Он написал на листке бумаги: «Этот человек в беде. Помогите ему!» – и поставил на нем официальный штамп железной дороги.

«Не человек ждет Мессию, а Мессия ждет человека», – говорил Джози Айзенберг. Когда ты всерьез посвятишь себя изучению Заповедей блаженства, ты дашь людям еще больше. Когда ты излагаешь Заповеди, Иван, в какие чудесные тона окрашиваются иудейская и христианская традиции!

Я представитель католической традиции. Если я и краснею из-за этого, то лишь от удовольствия. Больше того, я священник. Я нахожу полноту радости в любви «Я есмь», которое иногда называю «Иисусом»… С греческого слово «католический» переводится как «вселенский»! Если мы поставим рядом все наши пристрастные точки зрения, а углы наклона наших шор расположим близко друг к другу, то в итоге получим панорамное видение.

Я попросил тебя определить, что есть Бог, словно «запредельное всему» можно выразить словами. Ты ответил: «Он – не я, и не другой. Он есть отношения». Помню, как в молодости (где-то в двадцать девять лет) с восторгом открыл для себя, что вселенское Сущее как таковое есть «отношения существования». Бог говорит «Я» и говорит «ты». Когда нас объединяет с Ним подлинная связь, мы являемся Его образом. «Только потому, что Бог говорит мне «ты», я могу говорить „я“», – писал мой друг Морис Клавель. Одну из осей моей веры выражают слова Максима Исповедника: «Обратив взор на Христа, Отец призвал к бытию всякое существо».

Когда ты, Иван, произносишь эти простые слова: «Бог не на небесах. Он во взгляде любящих друг друга», – ты вызываешь в слушателях память об истине, которой они не осмеливались поверить, но которая есть родник внутри их существа. Превер не стал бы говорить: «Отче наш, сущий на небесах, оставайся там!», если бы он побывал на твоем семинаре. Слово «небеса» на иврите отсылает не к мысли о расстоянии, а дает ощущение интенсивности, глубины и святости.

Книги «Первого» Завета (я намеренно не говорю «Ветхого»!) требуют расшифровки, иначе мы слышим какое-то бормотание, которое толкуем в угоду своему настроению и воображению. Я не знаю, похвалил бы тебя твой дедушка-раввин за твои достижения, подтвердил бы он твою «подлинность», но рискну допустить, что истина, с одной из стороны, есть «то, что помогает нам не умирать и помогает любить». В этих словах – два варианта происхождения твоей фамилии Амар (на иврите и испанском).

Иван, благословенный друг, ты – ученик не Бога любви, но Бога милосердия (Хесед-Рахамим). Ты не выносишь фетвы,[3] ты обращаешься «как друг к сердцу друга».

Тебя заклеймят «нью-эйджером», хотя у тебя аллергия на такие вещи. Ты сурово относишься к своему пути; тебе не интересен религиозный «рынок». Вряд ли можно вписать тебя в какую-то категорию. Ты похож на нашего отца Авраама: «Он шел, не зная, куда идет». Ты похож на нашего отца Моисея – ты созерцал горящий куст, и он опалил тебя.

Повороты твоего пути – кажется, знак определенной эпохи. В шестидесятые мы обратились к Востоку в поисках тех новых смыслов и форм поклонения, без которых задыхается человек. Сегодня, от изгибов Ганги мы вновь вернулись к мистикам Ближнего востока и Запада. В 1972 г., на берегах Ганги именно ты познакомил меня с Ангелусом Силезиусом!

В тебе, Иван, соединились блаженный Августин и рабби Нахман из Брацлава: «Единственное, что мучит человека – печаль изгнания».

«Господи, Ты сотворил нас для Себя, и наше сердце не успокоится, пока не найдет Тебя».

И я до сих пор слышу мягкий голос того юноши двадцати двух лет, который открыл мне двери ашрама Чандры Свами: «Все мистики говорят на одном языке, ведь у них одна родина».

Отец Стэн Ружье