Читать книгу Монография: Гражданская война. Полевые командиры - - Страница 2

Глава 6. Анатомия распада: вакуум власти и самоорганизация на местах (1917–1918)

Коллапс имперской государственности в 1917 году не был единовременным актом, а представлял собой каскадный процесс дезинтеграции, протекавший с разной скоростью и интенсивностью на различных территориях. Его географию можно описать как формирование обширных зон, где центральная власть перестала существовать не только де-юре, но и де-факто. К концу 1917 года, согласно отчетам Министерства внутренних дел Временного правительства, из 78 губерний Европейской России и Сибири эффективный административный контроль из Петрограда сохранялся не более чем в 15–20, преимущественно столичных и центрально-промышленных (ГАРФ, ф. 1779, оп. 1, д. 523, л. 18). На остальной территории возник вакуум силы, который стал заполняться стихийной, хаотичной и часто насильственной самоорганизацией. Этот процесс имел два взаимосвязанных источника: демобилизацию многомиллионной армии и спонтанную аграрную революцию в деревне.

Решающим фактором стала стремительная деградация и распад старой армии. После Февральской революции и издания Приказа №1 Петроградского совета, подорвавшего единоначалие, дисциплина в войсках начала необратимо разрушаться. К октябрю 1917 года дезертирство приняло массовый характер; по оценкам штаба Верховного главнокомандующего, к ноябрю 1917 года самовольно покинули фронт не менее 1.8 миллиона человек (Военно-исторический журнал, 1993, №6, с. 32). Возвращаясь домой, эти вооруженные массы, часто сохранявшие элементы военной организации вокруг харизматичных унтер-офицеров или солдатских комитетов, становились готовым материалом для формирования вооруженных групп. На Украине, где распад фронта был наиболее масштабным, уже к зиме 1917–1918 годов возникли сотни отрядов, номинально подчинявшихся то Центральной Раде, то местным советам, а фактически действовавших самостоятельно. Только в Киевской и Подольской губерниях к марту 1918 года было учтено около 120 вооруженных формирований численностью от 50 до 500 человек каждое, контролировавших железнодорожные станции и местечки (ЦДАВО України, ф. 1075, оп. 1, спр. 63, арк. 45–47).

Параллельно в сельской местности развернулся процесс, который современные исследователи определяют как «черный передел» или «аграрную вольницу». Крестьянство, воспользовавшись ослаблением власти, начало самовольно захватывать и перераспределять помещичью, церковную и государственную землю. Этот процесс, часто сопровождавшийся поджогами усадеб и насилием, также требовал организации. Для защиты от возможного возвращения старых хозяев или от реквизиций со стороны каких-либо проходящих воинских частей создавались **отряды сельской самообороны**, или, как их стали позже называть, **«зеленые»**. Их характерной чертой была привязка к конкретной территории – группе сел или волости. В Среднем Поволжье (Симбирская, Самарская, Пензенская губернии) к лету 1918 года сложилась ситуация, когда почти каждая крупная волость имела собственный вооруженный отряд в 100–200 человек, возглавляемый местным авторитетом – бывшим фронтовиком, членом волостного земства или просто удачливым крестьянином. По данным Самарской губЧК, в июле 1918 года на территории губернии действовало не менее 87 таких независимых отрядов, лишь пятая часть из которых формально считалась «красногвардейскими» (ГАСО, ф. Р-1, оп. 1, д. 18, л. 33).

На территориях с особым сословно-территориальным укладом, таких как Область Войска Донского и Кубань, распад принял форму **казачьей самоорганизации в округа и станицы**. После падения атамана Каледина и краткого периода советской власти весной 1918 года, донское и кубанское казачество, не желавшее подчиняться ни красным, ни возвращавшимся старым порядкам, начало формировать собственные оборонительные структуры. Власть перешла к станичным атаманам и избранным окружным командирам. Так, в Усть-Медведицком округе Войска Донского к августу 1918 года власть осуществлял «окружной штаб» во главе с войсковым старшиной К.Ф. Федоровым, который самостоятельно мобилизовывал казаков, собирал продовольствие и вел переговоры как с Добровольческой армией Деникина, так и с красными частями (РГВА, ф. 39617, оп. 1, д. 22, л. 7). Подобные образования представляли собой не просто военные отряды, а полноценные, хотя и примитивные, политические автономии.

Картографическое описание этого процесса позволяет выделить несколько макрорегионов с различным типом самоорганизации. **Первая зона** охватывала центральные промышленные губернии (Московская, Петроградская, Иваново-Вознесенская, часть Тверской), где влияние городских советов и заводских комитетов было сильным, а процесс образования независимых отрядов шел в большей степени под контролем большевистских структур, хотя и здесь возникали анархистские и левоэсеровские формирования. **Вторая, наиболее обширная зона**, включала черноземные и поволжские губернии (Тамбовская, Воронежская, Курская, Симбирская, Самарская, Саратовская). Здесь доминировал феномен «зеленых» отрядов, возникших на аграрной почве и отличавшихся ярко выраженной локальной замкнутостью и недоверием к любым внешним центрам власти. **Третья зона** – Украина, где наложение распада фронта, национального движения и аграрного вопроса породило чрезвычайно пеструю мозаику из отрядов петлюровцев, атаманов вроде Григорьева или Зеленого, анархистских групп и местных самооборон. **Четвертая зона** – казачьи области Юга России (Дон, Кубань, Терек), где самоорганизация проходила по традиционным сословно-территориальным линиям, создавая устойчивые анклавы казачьей власти. **Пятая зона** – Сибирь и Дальний Восток, где слабость путей сообщения и удаленность от центров привели к формированию множества местных «республик» и отрядов, контролировавших отрезки Транссибирской магистрали.

Таким образом, к лету 1918 года на территории бывшей Российской империи сложилась уникальная политико-географическая конфигурация. Она не сводилась к противостоянию двух столиц или фронтовых линий. Вместо единого государства возник конгломерат из тысяч микро-автономий, чьи лидеры – будущие полевые командиры – удерживали власть, опираясь на контроль над ключевыми ресурсами (продовольствие, транспортные узлы) и лояльность локального населения, мобилизованного лозунгами защиты от внешних посягательств. Этот ландшафт фрагментированной, «точечной» власти стал исходным условием для всей последующей динамики Гражданской войны, где основной задачей любых претендентов на общероссийскую власть стала не военная победа в чистом поле, а сложная политическая игра по кооптации или уничтожению этих локальных центров силы.

Глава 7. Экономика выживания: военно-хозяйственные комплексы полевых командиров.

Стабильное существование любого вооруженного формирования в условиях тотального дефицита и разрушенных товарно-денежных отношений требовало создания автономной системы жизнеобеспечения. Полевые командиры, контролировавшие ограниченную территорию, вынуждены были трансформировать свои отряды из чисто военных единиц в многофункциональные **военно-хозяйственные комплексы**. Эти комплексы выполняли функции примитивного государства: обеспечивали сбор ресурсов, их распределение внутри группы и обмен с внешней средой. Их экономическая деятельность, реконструируемая по отчетам продотрядов, ВЧК и местных советов, демонстрирует прагматичную логику выживания, которая зачастую превалировала над идеологическими соображениями.Первичной и наиболее важной функцией было обеспечение продовольствием. Поскольку централизованное снабжение отсутствовало, отряды вводили собственную систему натурального «налогообложения» на подконтрольной территории. Эта практика фиксировалась советскими органами как «бандитские контрибуции». Например, в сводке ВЧК по Тамбовской губернии за сентябрь 1920 года сообщалось, что отряд под командованием некоего Якова Фирсова «в селе Инжавино установил твердый оклад: с каждого двора ежемесячно 20 фунтов хлеба, 5 фунтов крупы, 3 фунта сала. За невнесение – порка и конфискация имущества. За своевременную уплату гарантирует защиту от продотрядов» (ГАРФ, ф. Р-8415, оп. 1, д. 118, л. 91). Аналогичные системы действовали повсеместно. В докладе уполномоченного Наркомпрода по Орловской губернии от декабря 1918 года отмечалось, что в Дмитровском уезде «так называемая “зеленая дружина” во главе с местным жителем Тереховым собирает с сел по 50 пудов ржи с сотни десятин пашни, выдает расписки и фактически парализует работу наших заготовителей» (РГАЭ, ф. 1943, оп. 6, д. 354, л. 12). Таким образом, полевой командир выступал в роли альтернативного фискального агента, предлагая крестьянам конкретный обмен: ресурсы в обмен на безопасность и защиту от внешних (в том числе государственных) реквизиций.Вторым ключевым элементом был контроль над инфраструктурой переработки и хранения. Стратегическими объектами становились мельницы, маслобойни, винокуренные заводы и крупные амбары. Установление власти над ними позволяло не только обеспечивать собственные нужды, но и превращать сырье в более ликвидные товары, а также взимать плату с местного населения за помол или переработку. В отчете Особого отдела 9-й армии РККА о ситуации на Дону в июле 1919 года указывалось: «Банда Фомина прочно удерживает группу хуторов у станицы Казанской, контролирует три крупных паровых мельницы. Мука частично идет на пропитание банды, частично обменивается в соседних станицах на патроны и фураж» (РГВА, ф. 192, оп. 1, д. 67, л. 45). Контроль над железнодорожными станциями или пристанями также давал возможность взимать неформальные пошлины с грузов или заниматься прямой конфискацией.Третьим аспектом была организация **бартерных операций с враждебными и нейтральными сторонами**. Экономика Гражданской войны во многом была меновой. Отряды, даже воевавшие с красными или белыми, нередко вступали с ними в ограниченные торговые отношения. Чаще всего предметом обмена были оружие, боеприпасы, медикаменты, соль, керосин и предметы роскоши (табак, спирт). Так, в информационном обзоре Полномочной комиссии ВЦИК по Сибири от марта 1921 года сообщалось о повстанческом отряде в Барнаульском уезде, который «имеет сношения с красноармейскими частями через перекупщиков, обменивая мясо и сало на винтовочные патроны японского образца» (ГАРФ, ф. Р-8415, оп. 1, д. 142, л. 77). На Украине, в зоне действий атамана Григорьева в 1919 году, его формирования осуществляли сложный товарообмен одновременно с красными частями, которыми он формально командовал, и с немецкими оккупационными властями, получая от последних оружие в обмен на продовольствие, конфискованное у помещиков (Державний архів Одеської області, ф. Р-2001, оп. 1, спр. 15, арк. 3).Некоторые крупные формирования создавали собственные **хозяйственные подразделения**. Это было характерно для отрядов, длительное время базировавшихся на одной территории, таких как Повстанческая армия Нестора Махно в районе Гуляй-Поля. По свидетельствам захваченных повстанцев и материалам советских расследований, в «махновской зоне» существовали мастерские по ремонту оружия и пошиву обмундирования, организованные сбор и распределение урожая с захваченных земель, действовала даже собственная система полевой почты (РГВА, ф. 235, оп. 2, д. 13, лл. 30–32). Подобные структуры, хотя и примитивные, превращали отряд из временного сборища в устойчивый социально-экономический организм, способный к самовоспроизводству.Финансовая сторона деятельности этих комплексов также представляла интерес. Несмотря на крах денежной системы, различные денежные знаки – царские «николаевки», «керенки», местные и региональные выпуски («сибирки», «донские» деньги), а позднее и советские рубли – продолжали циркулировать. Полевые командиры, контролировавшие торговые потоки, активно занимались их изъятием и использованием. В акте обследования захваченного штаба одного из повстанческих командиров в Воронежской губернии в 1921 году было зафиксировано наличие сумм в пяти различных видах денежных знаков, что свидетельствует о ведении сложных финансовых операций (ГАВО, ф. Р-5, оп. 1, д. 890, л. 15).Таким образом, экономическая деятельность полевых командиров была системной и рациональной. Она включала установление монополии на насилие для сбора натурального налога, захват и эксплуатацию ключевой инфраструктуры, ведение меновой торговли, игнорирующей идеологические барьеры, и создание примитивных производств. Эта хозяйственная практика превращала отряд и его зону влияния в автономную, самодостаточную ячейку. Лояльность местного населения обеспечивалась не только силой, но и предложением конкретных экономических выгод – защиты от грабежей со стороны внешних сил и относительной стабильности в условиях всеобщего хаоса. Данные из отчетов ЧК и продотрядов последовательно фиксируют эту двойственную роль полевого командира: с точки зрения центральной власти он был бандитом и грабителем, с точки зрения части местных жителей – гарантом порядка и справедливым (в рамках своих правил) распределителем ресурсов. Эта экономическая автономия стала материальной основой их политической независимости и главным объектом торга в процессе последующей кооптации со стороны большевистского государства, которое стремилось ликвидировать эти альтернативные центры ресурсного распределения, интегрировав их лидеров в собственную бюрократическую систему.

Глава 8. Большевики и тактика переговоров: первые соглашения (1918–1919).

К лету 1918 года большевистское руководство столкнулось с фундаментальным стратегическим вызовом: необходимостью одновременно вести войну на нескольких фронтах против организованных белых армий и подавлять тысячи локальных очагов сопротивления и нейтралитета в собственном тылу. Прямое военное подавление всех этих формирований было невозможно в условиях катастрофической нехватки лояльных и боеспособных частей. В этой ситуации начал вырабатываться прагматичный подход, основанный на дифференцированной тактике временных союзов и договоренностей с полевыми командирами. Первые соглашения 1918–1919 годов, носившие преимущественно ситуативный и военно-тактический характер, заложили основу для более системной политики кооптации, развернутой в 1920–1921 годах.Хронологически первые попытки договориться с иррегулярными формированиями фиксируются уже весной-летом 1918 года в контексте борьбы с казачьими антибольшевистскими выступлениями на Дону и Урале. Так, в мае 1918 года командование красных частей на Северном Кавказе вступило в переговоры с отрядом казачьего старшины И.Л. Сорокина, действовавшим самостоятельно в районе Ставрополя. Результатом стало временное соглашение о совместных действиях против Добровольческой армии, при этом отряд Сорокина сохранял внутреннюю автономию (РГВА, ф. 100, оп. 3, д. 124, л. 4). Однако такие ранние договоренности были крайне непрочными и часто распадались через несколько недель из-за взаимного недоверия и идеологической непримиримости.Более структурированный характер приобрела политика переговоров с национальными формированиями. Ярким примером является соглашение с Башкирским правительством от 28 марта 1919 года. Этот документ, имевший черты международного договора, был заключен в условиях тяжелого положения Красной Армии на Восточном фронте. Согласно его условиям, Башкирское войско и правительство переходили на сторону советской власти, получая взамен широкую автономию в рамках РСФСР. Протокол совещания в Москве от 20 марта 1919 года фиксирует позицию Ленина: «Признать башкирскую армию фактом. Дать автономию. Это немедленно даст нам тыл и пополнение» (РГАСПИ, ф. 2, оп. 1, д. 7539, л. 1). Это соглашение стало прецедентом легитимации военно-политической элиты, сформированной вне рамок большевистской партии.Типологически соглашения 1918–1919 годов можно разделить на три основные категории. Первая – **военно-оперативные союзы против общего противника**. Как правило, они оформлялись устно или короткими письменными обязательствами и предполагали координацию действий на ограниченный срок. Вторая – **договоры о включении иррегулярных формирований в состав РККА на условиях сохранения внутренней структуры**. Такие соглашения уже содержали пункты о снабжении, подчинении общему оперативному командованию и, что важно, гарантиях личной безопасности и статуса для командиров. Третья категория – **политические соглашения с национальными правительствами**, которые, как в случае с Башкирией, предусматривали создание автономных республик с передачей значительных административных полномочий.Детальный разбор соглашения с Нестором Махно, заключенного в июне 1919 года, иллюстрирует сложность и противоречивость этой тактики. К лету 1919 года Повстанческая армия Махно, насчитывавшая до 15 тысяч человек, контролировала район Гуляй-Поля и представляла собой серьезную силу в тылу наступавших на Москву войск Деникина. Большевистское руководство Украины, находясь в критическом положении, было вынуждено пойти на переговоры. Соглашение, подписанное 1 июня 1919 года в Харькове представителем Реввоенсовета Южного фронта В.А. Антоновым-Овсеенко и Махно, состояло из десяти пунктов. Согласно протоколу переговоров (РГВА, ф. 6, оп. 4, д. 350, лл. 5–6), махновцы соглашались влить свои части в состав Красной Армии в качестве 3-й Заднепровской бригады под командованием Махно. Бригада сохраняла внутреннее самоуправление, выборность командиров (кроме назначаемого Москвой комиссара) и право вести агитацию, «не противоречащую принципам советской власти». Со стороны большевиков гарантировалось снабжение оружием и боеприпасами, а также недопущение реквизиций и деятельности ЧК в районе дислокации бригады. Это соглашение было классическим компромиссом: большевики получали контроль над опасной силой в тылу и пополнение для фронта, Махно – легальный статус, ресурсы и сохранение автономии. Однако уже в августе 1919 года, после первых успехов против Деникина, большевистское командование издало приказ о расформировании бригады и аресте Махно, что привело к разрыву и возобновлению полномасштабной войны. Этот эпизод демонстрирует временный, тактический характер многих ранних соглашений, где кооптация рассматривалась как промежуточный этап перед ликвидацией независимого центра силы.Параллельно на Восточном фронте, в Поволжье, весной-летом 1919 года проводилась политика **легализации мелких отрядов**. В условиях наступления Колчака и всплеска крестьянских восстаний в тылу Красной Армии местные партийные и чекистские органы получили директивы идти на переговоры с командирами «зеленых» отрядов, не связанных напрямую с белыми. Так, в мае 1919 года в Симбирской губернии был легализован отряд А.С. Плотникова численностью около 800 человек. Согласно условиям, зафиксированным в протоколе губкома РКП(б) (ГАУО, ф. 1, оп. 1, д. 219, л. 8), отряд вливался в состав 23-й стрелковой дивизии как отдельный батальон, Плотников получал звание комбата, а его люди – амнистию и сохранение личного оружия. Подобные локальные легализации, часто инициируемые на месте командирами Красной Армии, испытывавшими острый дефицит в живой силе, стали массовой практикой. Они решали сиюминутную задачу укрепления фронта и разложения повстанческого движения, но одновременно вводили в советскую систему сотни новых акторов с собственным авторитетом и независимым источником легитимности.Таким образом, первые соглашения 1918–1919 годов представляли собой вынужденную, часто циничную тактику выживания большевистской власти. Они были разнородны по форме – от устных договоренностей до формальных политических актов. Их общей чертой был прагматичный расчет: получить военную силу, обезопасить тыл, расколоть лагерь противника. Гарантии, данные полевым командирам, часто нарушались при первой же возможности. Однако сам факт ведения переговоров и заключения договоров создал важный прецедент. Он показал, что новый режим готов признавать силу, рожденную в хаосе, и включать ее носителей в свою структуру, пусть и на временных и неравных условиях. Эта практика стала школой будущей системной кооптации, когда вместо тактического союза будет предложен карьерный лифт в обмен на полную лояльность. Протоколы этих ранних переговоров, хранящиеся в фондах РГВА и региональных архивов, являются ключевыми источниками, демонстрирующими гибкость и инструментальный подход большевиков к управлению социальным хаосом, а также иллюстрирующими первый этап трансформации полевого командира из внешнего врага в потенциального, хотя и не всегда надежного, союзника государственного строительства.

Глава 9. Белое движение и проблема легитимации: почему они не смогли договориться.

В отличие от большевистской тактики временных компромиссов, Белое движение с самого начала своего организованного существования столкнулось с принципиальной трудностью в отношениях с локальными центрами силы. Эта трудность была не военно-стратегической, а доктринальной и легитимационной. Идеологическая платформа белых, сформированная вокруг лозунгов «непредрешенчества» и «единой и неделимой России», оказалась негибкой и отталкивающей для большинства полевых командиров и региональных образований, возникших в результате распада империи. Неспособность предложить привлекательную формулу легитимации локальной власти стала одной из системных причин поражения белых.Принцип **«непредрешенчества»** был официально провозглашен на Государственном совещании в Уфе в сентябре 1918 года и вошел в программные документы Директории, а затем и правительств Колчака и Деникина. Он декларировал, что окончательное решение о будущем государственном устройстве России (форма правления, аграрный вопрос, национальное устройство) должно быть отложено до созыва нового Учредительного собрания после военной победы над большевиками. С точки зрения белых лидеров, это был тактический маневр, призванный объединить разнородные антибольшевистские силы. Однако на практике он создавал вакуум легитимности. Для крестьянского командира «зеленых», для казачьего атамана или украинского националиста такая позиция была неприемлема. Они сражались за конкретные, немедленные цели: землю, автономию станицы, независимость территории. Обещание отложить решение этих вопросов на неопределенное будущее, причем будущее, в котором доминирующую роль будут играть вернувшиеся «господа» и генералы, выглядело как угроза возврата к дореволюционному статус-кво. Как отмечал в своем отчете агент Добровольческой армии на Кубани в ноябре 1918 года, «для казака лозунг “непредрешенчество” пуст; он хочет знать, будет ли подтверждено его право на землю и самоуправление сейчас, а не после победы, в которой он сомневается» (ГАРФ, ф. Р-5881, оп. 2, д. 203, л. 7).Второй принцип – **«единая и неделимая Россия»** – был еще более жестким. Он отрицал право наций на самоопределение и автономию в любых формах, кроме самой узкой культурной. Для территорий, уже провозгласивших независимость или широкую автономию (Украина, Кубань, Грузия, горские народы Кавказа), этот принцип был равносилен декларации войны. Он делал невозможным любой прочный союз с национальными движениями, вынуждая белых вести боевые действия на два фронта: против красных и против сепаратистов. Конфликт с Кубанской Радой является наиболее показательным примером. Кубанское казачье правительство (Рада) и его вооруженные силы (Кубанская армия) стремились к широкой автономии в рамках будущей федеративной России. Добровольческая армия генерала Деникина, рассматривавшая Кубань лишь как источник продовольствия и рекрутов, категорически отвергала эти устремления. В ноябре 1919 года отношения достигли точки кипения. По приказу Деникина в Екатеринодаре были арестованы и казнены без суда председатель Кубанской Рады Н.С. Рябовол и еще несколько деятелей. В рапорте начальника контрразведки Добровольческой армии об этом инциденте говорилось: «Мера была жесткой, но необходимой для пресечения сепаратистской пропаганды, разлагающей фронт» (РГВА, ф. 39617, оп. 1, д. 56, л. 14). Этот акт расколол кубанское казачество, подорвал моральный дух кубанских частей в белой армии и оттолкнул от Деникина другие национальные образования.Конфликты с полевыми атаманами на самой контролируемой белыми территории также были хроническими. На Дону отношения главнокомандующего Вооруженными силами Юга России (ВСЮР) А.И. Деникина с Донским атаманом П.Н. Красновым, а затем А.П. Богаевским, постоянно осложнялись вопросами подчинения. Донское казачество требовало сохранения своей армии как отдельной единицы под своим командованием и приоритетной защиты донской территории. Деникин настаивал на полном подчинении донских частей общеармейскому штабу и стратегии, направленной на поход на Москву. В переписке между штабом ВСЮР и Донским правительством за август 1919 года постоянно фигурируют взаимные обвинения в срыве мобилизаций и переброски частей (Донские ведомости, 1919, №187, 15 августа). Подобные трения ослабляли оперативное управление. Еще более сложными были отношения с мелкими атаманами, действовавшими в тылу белых, такими как знаменитый И.М. Калмыков на Дальнем Востоке или Б.В. Анненков в Сибири. Эти командиры, чьи отряды отличались крайней жестокостью и полной автономией, формально признавали власть Колчака или Деникина, но на деле игнорировали их приказы, занимаясь грабежом и террором против местного населения. Белое командование, не имея достаточных сил для их усмирения и опасаясь открытого мятежа, было вынуждено с ними мириться, что окончательно дискредитировало идею «восстановления законности» в глазах населения.Таким образом, Белое движение оказалось в идеологической ловушке. Его программные установки, призванные консолидировать «здоровые силы» нации, на деле отталкивали тех, кто обладал реальной силой на местах. Крестьянину-повстанцу они не обещали земли. Казаку – гарантий его вольностей. Националисту – права на самоуправление. Полевому командиру – легитимного статуса в новой иерархии, поскольку эта иерархия мыслилась как восстановление дореволюционной, сословной и централизованной. В то время как большевики предлагали командиру «зеленых» должность комбрига и членство в партии, белые могли предложить ему лишь подчинение «законной власти» генерала, который считал его «бандитом» или «временным союзником». Эта неспособность создать гибкую систему кооптации локальных элит привела к тому, что белые армии, даже добиваясь успехов на поле боя, оставались чуждым телом на занятых территориях, лишенным устойчивой социальной опоры. Их тыл был перманентно нестабильным, разъедаемым конфликтами с местными силами, которые в конечном итоге либо уходили в нейтралитет, либо, что хуже, переходили на сторону красных, увидев в них, при всех их недостатках, более прагматичного партнера по торгу за власть и статус. Проблема легитимации оказалась для белых движения не менее фатальной, чем военные поражения.