Читать книгу Империя души, живые маяки 3 - - Страница 2

Часть 1. Начало пути.

В своем доме, высоко в столичном шпиле, Михаил долго не мог успокоиться. Он металсь по кабинету, сжимая кулаки. Воздух звенел от его ярости, подавленной и оттого еще более разрушительной.

– Как они могли! – вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. – Почему не поддержали?! Они совсем обросли паразитами! Они лишились не только мозгов и человечности! Они лишились инстинкта самосохранения! Слепые черви на трупе собственной империи!

Он видел их лица – самодовольные, сытые, неспособные увидеть дальше края своей тарелки. Они думали, что защищают реликвию, а на самом деле хоронили себя заживо, подписывая смертный приговор всему, что их кормило и оберегало.

Его спасла Аэлита. Его наложница из плебеев. Она вошла без звука, как призрак, принесла ему кубок прохладного вина с Древнего Эдема и просто положила свою руку на его затылок. Ее прикосновение было легким, успокаивающим.

– Господин, – ее голос был тихим, как шелест страниц, – их мир ограничен горизонтом их владений. Они не видят звезд, они видят только их стоимость.

Она была генетически стерильна, как и все наложницы ее класса – чтобы не оставлять незаконных потомков. И ее иммунная система была шедевром имперской биоинженерии, тихо и эффективно разлагавшей любые болезнетворные микробы, вирусы и бактерии, делая ее идеально чистой и безопасной для патриция. Иногда Михаилу казалось, что эта же система разлагала и любые ее собственные болезненные эмоции, оставляя лишь тихую, мудрую преданность.

Вино и ее присутствие постепенно усмирили бурю в его душе. Ярость сменилась холодной, расчетливой решимостью. Они сказали «нет». Что ж. Он сделает это без их благословения.

***

На следующий день, едва занялся рассвет, Михаил уже сидел за своим терминалом. Отбросив эмоции, он погрузился в сухие, технические характеристики.

**Охранная система «Страж-Плюс». Последняя модель.**

Его взгляд скользил по строкам, выуживая ключевые параметры, которые предстояло обойти.

* **Эшелонированное поле сканирования.** Не просто датчики движения. Сплошное лазерное покрытие Лидар-Х, выявляющее малейшее нарушение целостности воздушной среды. Шаг сетки – 2 миллиметра. Проникнуть, не пересекая луч, физически невозможно.

* **Квантовый сенсорный барьер.** Опутывал периметр объекта. Реагировал не на массу или движение, а на квантовые флуктуации любого живого существа или робототехники. Обмануть его можно было только одним – абсолютной пустотой.

* **Нейросеть-анализатор «Аргус-7».** Искусственный интеллект, обучавшийся на триллионах часов видеозаписей. Он отслеживал не просто аномалии, а паттерны поведения, микровыражения, маршруты. Любое существо, действующее не так, как прописано в его базе «нормальных» паттернов для данной локации, немедленно помечалось как угроза.

* **Импульсно-пучковое оружие «Молчание».** Не убивало, а мгновенно выжигало нейронные связи в коре головного мозга любого биологического объекта в радиусе 500 метров, превращая его в овощ. Не имело физических снарядов, работая на принципе направленного энергоимпульса.

* **Адаптивная стелс-броня.** Сами корпуса сканеров и излучателей были покрыты материалом, поглощающим все известные виды излучения, делая их невидимыми для большинства сканеров. Найти их, чтобы отключить, было первой нетривиальной задачей.

* **Прямое подключение к Ядру Безопасности Республики.** Любая попытка взлома, отключения или даже аномального сигнала в системе немедленно дублировалась в Центр управления, поднимая тревогу самого высокого уровня.

Михаил откинулся на спинку кресла, сдвинув брови. Это был не забор. Это была интеллектуальная, смертоносная стена, практически совершенная.

Но «практически» – было ключевым словом.

Он знал общие характеристики. Но ему были нужны конкретные, привязанные к месту. Расположение сенсоров, маршруты патрулей дронов, частотные каналы связи, графики обновления протоколов и, самое главное, – слепые зоны, которые всегда остаются даже в самой совершенной системе, порожденные самой ее сложностью.

Ему нужна была схема. Конкретная схема «Стража-Плюс» на Жемчужине.

И для этого требовалось совершить первое предательство. Не против рода. Пока нет. Против бюрократической машины Республики. Ему нужен был человек в Департаменте безопасности. И он знал, к кому обратиться.

Конкретные, индивидуальные характеристики системы «Страж-Плюс» на Жемчужине могли ему дать только два человека в Империи. Тот, кто её производил – дядя Альберт из Дон Романовых, чьи заводы собирали электронные компоненты для всех систем безопасности. И тот, кто её устанавливал – дядя Фон Ленц, курировавший в Совете вопросы оборонного строительства и располагавший полными схемами развёртывания любого объекта.

Но напрямую к ним пойти и спросить – значило подписать себе и им приговор. Эдвард узнает о любом таком запросе мгновенно. Нужна была дымовая завеса. Сложная, многоходовая интрига, скрывающая истинную цель под слоями семейного лавирования.

И тут в голове Михаила родился план. Грубый, но потенциально работающий. Он не пойдет к Альберту или Ленцу. Он начнет с верхов. С той, чье слово до сих пор значило для Эдварда если не всё, то очень многое.

Ему нужна была сводная тётя Ната. Та самая Наталья Дон Ромни, некоронованная императрица Республики, мать Эдварда и главный дипломат клана. Та, что за чашкой чая могла сдвигать министерские посты и менять бюджетные потоки. Если она, хоть на йоту, усомнится в решении сына – в роду начнется брожение. А в суматохе семейных разборок можно будет незаметно выудить и технические детали у менее осторожных родственников.

Его миссия начиналась не со взлома, а с гостиной тети Наты. И это, как он подозревал, было куда опаснее.

Часть 2. Пыль в глаза.

Салон тёти Наты находился не в официальной резиденции, а в старом, ещё «доимперском» особняке в самом сердце аристократического квартала. Здесь пахло не озоном и технологиями, а воском для паркета, старыми книгами и неизменным черным чаем, который подавали в фарфоровых чашках тоньше яичной скорлупы.

Михаила встретила сама тётя Ната. В свои без малого девяносто лет (которые благодаря имплантам выглядели на изящные пятьдесят) она сохраняла осанку балетной дивы и взгляд бухгалтера-ревизора, видящего все скрытые активы и пассивы собеседника.

– Мишенька, – произнесла она, позволяя ему поцеловать свою неподвижную, идеально ухоженную руку. – Какой ветер занес моего учёного племянника в мою скромную обитель? Неужели для того, чтобы обсудить со старухой каталог новых артефактов?

Её улыбка была тёплой, но глаза оставались холодными и оценивающими. Она знала. Конечно, знала. В её салоне стены не просто имели уши – они имели нейросеть 50-го уровня, анализирующую каждое слово, каждый микровыражение.

Михаил принял предложенную чашку, делая вид, что собирается с мыслями. Он начал издалека, как и планировал. Не о камне, не о маяках. О наследии. О памяти. О том, как легко великие дела предков превращаются в пыльные экспонаты в музеях, лишаясь своей животворящей силы.

– Тётя, мы становимся хранителями реликвий, но перестаём быть хранителями духа, – сказал он с хорошо разыгранной грустью. – Мы запираем наше прошлое в сейфы, боясь его потерять, и не понимаем, что тем самым хороним его заживо. Эдвард… дядя… он видит угрозу в самом акте служения. Он хочет сохранить букву, убив смысл.

Он внимательно следил за её лицом. Ни одна мышца не дрогнула, но он уловил едва заметное изменение в её позе – лёгкий, почти неосязаемый интерес.

– Эдвард – глава рода, – её голос был ровным, как поверхность озера. – Его долг – сохранять стабильность. А стабильность, мой мальчик, редко рождается в горниле радикальных жестов. Твой прадед… он был великим человеком. Но он был дикарём. Мы же – цивилизация. Иногда долг цивилизации – законсервировать дикаря, чтобы он не взорвал своими благими намерениями всё, что было построено.

Михаил понимал, что играет с огнём. Она не покупалась на его романтические идеи. Ему нужно было копнуть глубже, затронуть то, что волновало её – архитектора семейной политики.

– А если стабильность – это иллюзия, тётя? – тихо спросил он. – Если то, что мы считаем прочным фундаментом, на самом деле трещит по швам, и только мы, ослепленные собственным комфортом, этого не видим? Я не призываю к жестам. Я призываю к диалогу. К тому, чтобы эксперты рода – дядя Альберт, дядя Ленц – оценили масштаб угрозы. Не как стражи сейфов, а как инженеры, видящие износ конструкции.

Он произнёс эти имена небрежно, будто между прочим, как часть некоего «совета мудрецов». Но его сердце заколотилось. Он перешёл к сути.

Тётя Ната отхлебнула чаю, поставила чашку с тихим, идеально чистым звоном.

– Инженеры, – повторила она задумчиво. – Альберт… Да, его отдел качества как раз выпустил отчёт о надёжности систем нового поколения. «Страж-Плюс», кажется. Он хвалился, что даже ему не под силу найти в них уязвимости без доступа к исходным схемам развёртывания. Гордится, как ребёнок.

Она посмотрела на Михаила, и в её взгляде вдруг мелькнуло что-то острое, цепкое, почти хищное.

– Ты очень изменился, Миша. Раньше ты видел только пыль веков. А теперь говоришь об износе конструкций. Интересно, что… или кто… пробудил в тебе этот практицизм?

Михаил почувствовал, как по спине пробежал холодок. Она не только раскусила его игру, но и дала понять, что раскусила. И, что самое опасное, её это, кажется, развлекло. Она дала ему кроху – намёк на то, что Альберт обладает схемами. Но одновременно и предупредила, что он находится под наблюдением.

– Жизнь, тётя, – уклончиво ответил он. – Она заставляет смотреть на вещи под другим углом.

– Разумеется, – она кивнула, и её улыбка снова стала светской и непроницаемой. – Надеюсь, твой новый угол зрения не приведёт тебя к опасным обрывам. Семья – это наша крепость, помни об этом. И иногда стены крепости должны быть глухи.

Визит был окончен. Михаил вышел из особняка, неся с собой двойное чувство. С одной стороны – ценную информацию: Альберт действительно был ключом. С другой – тревожное осознание, что тётя Ната видит его насквозь. И её предупреждение было не заботой, а первым, очень тонким, щелчком по носу.

Он развязал одну нить в этом клубке, но теперь все остальные стали только туже.

––

На светском рауте, устроенном тётей Натой, к нему подплыла графиня Ирина, известная своей пафосностью и страстью к доносам. Её улыбка была сладкой, как сироп, и такой же липкой.– Михаил Алексеевич, как поживает ваша… наука? – протянула она, томно обмахиваясь веером. – Говорят, вы изучаете самые тёмные периоды нашей истории. Не слишком ли мрачное занятие для такого молодого человека?– Ах, Ирина Петровна, – с обворожительной улыбкой ответил Михаил, – вы не поверите, какие интересные аналогии порой обнаруживаешь. Вот, например, институт наследственного долга… Удивительно, но в некоторых архаичных обществах он считался… формой прогресса. Правда, ненадолго. – Он сделал многозначительную паузу, глядя на её внезапно побелевшее лицо. – Но это, конечно, просто академические штудии. К реальности не имеют никакого отношения.Он видел, как в её глазах загорелся азарт охотника, учуявшего добычу. Она что-то записала в свой мини-коммуникатор. Прекрасно. Пусть бежит с доносом о его «крамольных» сравнениях. Это отвлечёт внимание от его реальных изысканий.***Позже, в углу салона, он «случайно» столкнулся с юной поэтессой Лилей, чья невинность была столь же искусной, как и её слежка. Она читала свои вирши о «звёздной тоске».– Очаровательно, – томно произнёс Михаил, подходя. – В ваших строфах я слышу отзвуки древних земных поэтов. Вот, например: «И пыль веков на башнях Тимерли…» Нет, простите, «на башнях Империи». – Он намеренно исказил цитату из запрещённого стихотворения о бренности власти. – Какая глубокая мысль о… бренности всего сущего.– О да! – воскликнула Лилия, её глаза блеснули. Она явно старалась запомнить искажённую цитату для отчёта. – Именно бренность!– Абсолютно, – с feigned восторгом согласился Михаил. – И ведь как точно подмечено: даже самые прочные башни со временем… осыпаются. Превращаются в пыль. Право, ваши стихи заставляют задуматься о вечном.Он продолжал нести эту околесицу ещё минут десять, запутывая следы и наслаждаясь тем, как юная шпионка старательно запоминала его «крамолу», даже не подозревая, что стала участницей его игры.Уходя из салона, он поймал на себе взгляд тёти Наты. В её глазах читалось не одобрение и не гнев. Скорее… уважительная настороженность. Она поняла, что имеет дело не с наивным идеалистом, а с игроком, готовым пачкать руки в семейной пыли. И это делало его одновременно и более опасным, и более интересным.

––

Потянулась длинная, утомительная череда визитов, растянувшаяся на два месяца. Михаил действовал не спеша, тщательно выверяя очередность встреч и их формальные поводы – то обсуждение нового музейного каталога, то исторического исследования по ранней имперской геральдике. Ничего, что могло бы вызвать подозрения у Эдварда или его людей.

Среди прочих были, конечно, и ключевые визиты – к дяде Альберту и дяде Ленцу.

**Дядя Альберт Дон Романов** принял его на своем производственном комплексе «Омега-Сектор». Разговор крутился вокруг технологий, надежности систем и философии качества.

«Видишь ли, племянник, – разглагольствовал Альберт, любуясь голограммой нового процессора, – совершенство не терпит суеты. Вот наш «Страж-Плюс». Каждый чип, каждая линия кода… Чтобы найти уязвимость, нужно быть не гением, а тем, у кого на руках полная схема развертывания. Архитектурные чертежи, мои дорогие! Без них это как искать иголку в стоге сена… в полной темноте… и когда этот стог еще и стреляет в тебя».

Михаил кивал, делая вид, что поглощен техническими деталями, мысленно отмечая эту ключевую фразу: «архитектурные чертежи». Альберт, увлекшись, сам указал на слабое место своей системы.

**Дядя Ленц Фон Грец**, человек с обветренным лицом и взглядом, привыкшим к звездным картам, был более сдержан. Их беседа проходила в тихом кабинете с видами на космодром.

«Безопасность, Михаил, – это не стены, – сказал он, отхлебывая крепкий кофе. – Это предвидение. Чтобы защитить что-то, нужно понимать не только что защищаешь, но и от кого. И просчитать все векторы атаки. Даже те, что исходят изнутри семьи».

В его словах сквозила недвусмысленная тревога. Он чувствовал назревающий конфликт и, кажется, был готов к тому, что стабильность Эдварда может оказаться иллюзией.

Оба дяди, как и большинство родни, выслушали его смягченную, лишенную мистики версию – версию о долге перед наследием, выходящем за рамки простого сохранения в сейфе. Они видели в нем не бунтаря, а озабоченного будущим рода продолжателя дела Георгия.

И пока что единственным осязаемым результатом этих двух месяцев визитов были предварительные, осторожные заверения в поддержке. Родственники кивали, соглашались с его тревогами, осуждали «короткосрочность» мышления Эдварда. По неформальным подсчетам Михаила, таких набралось уже более двух третей.

Но это была поддержка на словах. Хрупкий, ни к чему не обязывающий консенсус, который мог рассыпаться от одного резкого слова Эдварда. У него была тень мандата, но не было реальных рычагов. И самое главное – у него все еще не было тех самых «архитектурных чертежей».

Он зажег огоньки согласия в глазах семьи. Теперь ему нужен был хоть один человек, готовый перевести это согласие в действие. Рискнуть. Преступить. Но кто?

Часть 3. Откажись.Разговор с дядей Ленцем принес не просто намёк, а точный координатный удар. Узнав, что установкой занималась фирма Лилии Дик, Михаил почувствовал призрачный шанс. Он отправился к ней без прикрытия легенд, полагаясь лишь на память о детской дружбе и общем наследии.Они встретились в её рабочем кабинете – стерильном помещении, больше похожем на операционный зал. Лилия, худая, подтянутая, с глазами, в которых читался холодный расчёт, выслушала его, не перебивая. Он выложил всё: камень, маяки, слепоту рода.Когда он закончил, в комнате повисла тяжёлая пауза. Лилия откинулась в кресле, сложив пальцы домиком.– Ты просишь невозможного, Миша, – её голос был ровным, лишённым эмоций. – «Страж-Плюс» на Жемчужине – это не система. Это организм. Совершенный. Я сама подписывала акт о его приёмке и до сих пор не до конца понимаю, как он работает на пределе своих возможностей.Она вызвала голограмму, и в воздухе замерла трёхмерная схема, испещрённая переплетающимися линиями сенсоров и зонами покрытия.– Смотри, – она указала на мерцающие узлы. – Лидар-Х с шагом в два миллиметра. Пролезть, не пересекая луч, нельзя. Квантовый барьер. Он реагирует на саму потенциальную возможность вторжения, на намерение. Нейросеть «Аргус-7»… – она горько усмехнулась, – …она не просто учится. Она эволюционирует. Каждая попытка взлома, даже самая теоретическая, обсчитанная на суперкомпьютере, уже заложена в её базу как учебный сценарий. Она знает все известные векторы атаки. И придумывает новые.Лилия обвела рукой всю сложную структуру.– Любой сценарий, который ты можешь придумать, любая уязвимость, которую ты найдёшь, – это уже учтённый и закрытый риск. Здесь нет «слепых зон». Есть только зоны с шестью уровнями контроля вместо семи. Тебе не просто не пройти. Ты не сделаешь и шага. «Молчание» выжжет твой разум, прежде чем ты осознаешь, что пересёк периметр.Она посмотрела на него с странной смесью жалости и уважения.– Я не могу дать тебе схему. Потому что даже я не владею ей в полной мере. Система автономна. Она сама решает, как себя защищать. И она решила, что неприкосновенна. Я доверяю тебе, Миша. Но я не могу дать тебе билет в один конец в лечебницу для овощей. Это не предательство. Это констатация факта. Пройти нельзя.Визит принёс плоды. Но эти плоды были горькими и ядовитыми. Теперь у Михаила была не надежда, а окончательное, подкреплённое экспертизой понимание: система идеальна. Ему не пройти. Никак.Молчание затягивалось. Михаил смотрел на голограмму идеального убийцы, ощущая тяжесть на плечах. Она была права. Каждый его возможный ход уже был просчитан, каждая лазейка – запечатана. Это была не стена, которую можно обойти или разрушить. Это был разум, превосходящий его собственный.И тогда Лилия сделала нечто неожиданное. Её пальцы провели по интерфейсу, и на стол легла неприметная флешка.– Я даю тебе это не потому, что верю в успех, – её голос прозвучал тихо и устало. – Я даю тебе это потому, что верю *в тебя*. Верю, что ты не безрассудный фанатик. И когда ты изучишь эти данные, когда увидишь всю глубину ловушки… ты одумаешься.– Ты учёный, Михаил. Ты привык анализировать факты. Вот факты: вероятность проникновения – 0,000034%. Вероятность нейтрализации – 99,99998%. Это не риск. Это самоубийство. И ты, изучив это, поймёшь, что некоторые битвы проиграны до начала. Ты не пойдёшь на верную смерть. Ты передумаешь. Ты найдёшь другой путь. Я верю в это.Она отдавала ему информацию не как оружие, а как лекарство – горькое, но необходимое, чтобы вылечить его от иллюзий. Она верила, что холодные, неопровержимые цифры заставят его отступить, заставят искать обходной путь, собирать союзников, действовать умом, а не отчаянием.Михаил взял флешку. Она была тяжела, как весь мир.Она посмотрела на него с странной надеждой, смешанной с печалью. И вдруг сделала нечто совершенно для неё несвойственное – подошла вплотную и обняла его. Не как инженер или стратег, а как женщина, чувствующая обречённость мужчины, которого не может остановить.– Останься, – прошептала она, прижимаясь к нему. Её губы коснулись его шеи, пальцы вцепились в спину с отчаянной силой. – Забудь про камень, про маяки… Мы можем всё. У нас есть власть, связи. Мы можем быть вместе. Я могу сделать тебя счастливым, а не мёртвым.Это была её последняя попытка. Попытка отговорить его не логикой, а теплом своего тела, обещанием другой жизни, где не нужно жертвовать собой. Она предлагала ему всё, что имела – себя, свою защиту, свой ум.Но Михаил мягко, но неуклонно освободился из её объятий. В его глазах она прочитала не отступление, а ту самую решимость, которую так надеялась в нём сломить.– Спасибо, – тихо сказал он, но это прозвучало как прощание.Когда дверь закрылась за ним, Лилия медленно опустилась в кресло, ощущая холод пустоты. Она не смогла его остановить. Ни доводами, ни телом. И тогда в её уме, отточенном на стратегическом планировании, родился новый, отчаянный план. Если она сама не смогла его удержать, может, это смогут сделать другие. Женщины. Много разных женщин. Красивых, умных, опасных. Она начнёт мягко знакомить его с ними, сводить, создавать ситуации. Любовные интриги, страсть, привязанность – всё, что может привязать живого человека к жизни, создать якорь, который заставит его отказаться от самоубийственной миссии. Это была её последняя надежда – победить его фанатизм простым человеческим счастьем.

Часть 4. Искать.Квалификация военного пилота была лишь блестящей оберткой, бесполезной против интеллекта «Стража». Стать шпионом или диверсантом за несколько недель было невозможно. Оставался один путь – технический. И Михаил погрузился в архивы под прикрытием исследования «нейросетей и генов в руках преступников».Он выкачивал терабайты данных, изучая не взлом, а природу слепоты систем. Он моделировал их логику, ища сбой. Дни сливались в ночи, превращаясь в бесконечный поток голограмм, схем и отчётов. Он спал у терминала, просыпался от спазмов в спине и снова погружался в цифровой океан. Но все пути вели в тупик. Система была совершенна.Изнеможение накатывало волнами. Однажды ночью, на третьи сутки без сна, его сознание поплыло. Пальцы ещё скользили по интерфейсу, но глаза уже не видели текста. Перед ним проплывали образы. Не схемы, а воспоминания.Детство. Сад в поместье на Эдеме. Он, маленький, играет в прятки. Забирается в густые заросли генномодифицированных роз. Дышит тихо-тихо, прижимаясь к прохладной земле. Сквозь листву видны ноги взрослых – они ищут, зовут. Но их взгляды скользят по кустам, не замечая его. Он невидимка. Он часть сада. Камень. Дерево.В тот миг реальность и галлюцинация слились.Его собственный интеллект, его ученость – были тупиком. И его тело – вот что было его главным врагом.Он резко выпрямился, ударившись коленом о стол. Боль пронзительная, настоящая. Но в ней была истина.Каждая клетка его организма, улучшенная генами патрициев, излучала уникальный, квантово-заряженный сигнал. Каждый имплант, даже самый крошечный, вшитый для связи или здоровья, был маяком. Системы были идеально настроены на отслеживание этого «цивилизованного» прогресса. Они видели не человека, а совокупность технологий и модификаций.Чтобы стать невидимым, нужно было стать тем, кого системы не ожидали и не могли классифицировать. Нужно было отбросить всё.*Стать «диким».*Вернуться к тому, с чего начался его род. К биологическому базису, лишенному любой электроники и модифицированных генов. К телу, которое не излучало ничего, кроме собственного, природного электромагнитного поля. К организму, который системы, запрограммированные на поиск сложных целей, сочли бы фоновым шумом – неотличимым от камня, дерева или простого зверя.Это была единственная уязвимость. Не в коде, а в парадигме. Системы были насторожены против прогресса. Они игнорировали дикость.Ирония была оглушительной. Чтобы спасти наследие первого «дикаря», ему самому предстояло им стать. Ценой отказа от всего, что делало его патрицием.Он посмотрел на свои руки – эти совершенные инструменты, способные силой мысли управлять звездолётами. Скоро они будут дрожать от холода, стираться в кровь о камни. Он отказывался от себя. Ради того, чтобы найти себя настоящего.Путь был ясен. Он вёл вниз. В тьму. В дикость.

Часть 5. Тёмная сделка.

Информация из архивов висела в сознании Михаила тяжёлым, токсичным облаком. Упоминания были скупы, как надгробные epitaphs: «…субъекты предприняли меры по необратимому подавлению активности генетических маркеров долга… деструкция интерфейсных нейросетевых кластеров…»

Это была не кража. Это – ересь. Уничтожить ген плебея – значило разорвать цепи, на которых держалась вся пирамида Республики. Не только финансовую основу, как долги предков. Саму основу власти, вшитую в ДНК, в саму биологию. Право патриция повелевать было зеркалом долга плебея подчиняться. Разбей одно – рассыпется и другое.

Такую технологию не хранили на складах. Её не производили на заводах Омега-Сектора. Её вынашивали в подпольных лабораториях, в кишках астероидов, там, где сама идея Республики была пустым звуком. У самых отчаянных, самых неуловимых преступников. У тех, для кого сама жизнь была войной против системы.

Михаил не был восторженным юнцом, верящим в благородных разбойников. Он был учёным. Он читал отчёты. Он знал цену «сделок с душой». И он помнил книгу Джексона. «Игра в тёмную». Тактический ход его прадеда, Георгия, когда тому пришлось работать на мадам Зиг. Позже историки оправдывали это высшей целью. Но в самих мемуарах сквозила иная правда – густая, как смоль, горечь от прикосновения к миру, где честь была товаром, а слово обеспечивалось не данью предков, а дулом бластера.

Михаил шёл на сделку с совестью сознательно. Холодно, почти клинично. Как на хирургическую операцию, где пациентом была его собственная честь. Чтобы спасти дыхание галактики, ему предстояло на время перестать дышать самому. Затаиться. Одичать не только телом, но и душой.

Но где? Где найти этих теней?

Прямой запрос в криминальные базы данных был бы мгновенным самоубийством. «Аргус-7» отслеживал такие паттерны даже в зашифрованных каналах уровня «Апостол».

Оставались старые, аналоговые методы. Память. И доступ к тем, кто помнил.

Он вызвал Васю. Не мысленным импульсом – голосом, по старинному, ненадёжному аудиоканалу.

– Вася. Мне нужен доступ к нефильтрованным историческим архивам. К первоисточникам по раннему этапу становления Империи. Особенно – по ликвидации незаконных синдикатов в секторе «Зеро».

– Сектор «Зеро»? – голос помощника прозвучал удивлённо, даже испуганно.

– Господин, это же… мусорные поля. Там даже дроиды-уборщики не работают. Данные признаны преступными и опасными для нейросетей.

– Именно поэтому они мне и нужны, – отрезал Михаил. – Найди способ. Не через официальные запросы. Через… коллекционеров. Через старые, автономные терминалы в университетских подвалах. Используй протоколы, которые считаются устаревшими. Как будто ищешь исторический артефакт, а не информацию.

Он делал вид, что всё ещё археолог. Искал пыль. Самую тёмную пыль.

Пока Вася рылся в цифровых катакомбах, Михаил погрузился в мир, который ненавидел. Мир теневых контактов, намёков, полунамёков. Он посетил несколько закрытых аукционов, где продавались «серые» технологические реликвии. Не артефакты Золотого Века, а обломки эпохи хаоса – пиратские коммуникаторы, незарегистрированные импланты.

Он не спрашивал ни о чём напрямую. Он слушал. Он смотрел. Он был учёным, изучающим поведение опасного вида.И ключ нашёлся там, где он не ожидал – не в данных, а в поэзии. Вернее, в старом отчёте о психологическом портрете одного из лидеров синдиката «Клондайк», того самого, что когда-то потряс основы Империи. В приложениях был фрагмент его личного дневника, перехваченный агентами Белой Гвардии. Не код, не координаты. Стихи. Точнее

– одна строфа:«Мой дом – не скала и не сталь,

А тихая заводь в порту,

Где светятся рыбки в кристалле,

И стынет на плитах медьцу».

Бессмыслица. Бред поэта-дилетанта. Сотни аналитиков прошли мимо, сочтя это метафорой или бредом. Но Михаил увидел иное. Увидел глазами историка.

«Тихая заводь» – старинное название для укрытия, спокойной гавани.

«Порт» – мог быть Порт-Одиссей, единственная крупная космическая гавань в заброшенном секторе «Зеро».

«Рыбки в кристалле»… Аквариум. Название бара. Легендарного подпольного бара «Аквариум» в доках Порт-Одиссея, того самого, где, по слухам, десятилетиями встречались те, кого разыскивала Республика. Бар, стены которого были сделаны из бронестекла, а за ним плавали светящиеся рыбы с плантации Глубокого Ковчега.

А «медьцу»? Опечатка? Или… старинное, вышедшее из употребления слово, означавшее «мету»? Улицу? Улицу Меди… Медицинскую? В Порт-Одиссее была улица Старая Медицинская, ведущая от главных доков к заброшенному госпиталю.

Это была карта. Приглашение, брошенное как вызов, на протяжении ста лет ждавшее того, кто сможет его прочитать.

Михаил вышел из своей башни в столичном шпиле. Впервые за долгие недели он не составлял сложных планов. Он просто шёл по вечернему городу, ощущая, как его гены, эти совершенные нанокомплексы, молча наблюдают за его падением. Он шёл на встречу с тенью. С преступником, чьё имя стало синонимом хаоса.

И он чувствовал не страх, а странное, леденящее спокойствие. Тот же покой, что был в глазах Георгия на пороге смерти.

Решение было принято. Путь – найден. Теперь оставалось только сделать шаг.

Вперёд. В тёмную сделку. В «Аквариум». Где в сияющей воде плавали безмолвные рыбы-свидетели, а на стенах, возможно, до сих пор витало эхо стихов, написанных рукой величайшего злодея Империи.И там, в этой тихой заводи, он должен был найти того, кто научит его стирать самого себя.

Часть 6. Порт-Одиссей.Воздух в «Аквариуме» был густым, как бульон, сваренный из вековой пыли, пота, перегара и озона. Он вяз в лёгких, обволакивал горло, и каждый вдох казался сознательным усилием. Михаил стоял на пороге, и этот воздух – первый глоток реального, нефильтрованного мира – обжёг его изнутри.Он был сигнальной ракетой, вспыхнувшей в ночи. Его серый комбинезон из самоочищающейся ткани, его осанка, сама структура его молекул, источавших едва уловимый запах стерильности и власти – всё кричало о нём. Патриций. Чужая порода. Диковинный зверь, забредший в клетку к голодным хищникам.Гул голосов не стих, но изменился. Он стал приглушённым, рычащим. Десятки пар глаз скользнули по нему – не с любопытством, а с оценкой. Холодной, мгновенной, как удар щупалец из темноты. Здесь не было нейросетевых масок, скрывающих эмоции. Здесь эмоции были оружием, и они были обнажены.– Смотри-ка, какой чижик залетел, – сиплый голос справа прозвучал как скрежет железа.Михаил двинулся к стойке, чувствуя, как его собственная походка, отточенная в симуляторах невесомости, слишком плавная, слишком идеальная, режет грубую реальность этого места. Он был концертом Моцарта, ворвавшимся в рёв индастриала.Бармен, массивный голем с имплантами, вживлёнными прямо в кожу черепа, медленно вытирал бокал. Его глаза были пусты. Не враждебны. Пусты. Как у дроида на сборочной линии.– Тебе чего? – голос был ровным, лишённым вопросительной интонации. Констатация факта присутствия помехи.Именно тогда Михаил увидел их. Первых настоящих плебеев.Не Ваську, его помощника, который был «долгом», но всё же личностью. Не техников на орбите. Двое у дальней стены, в тени. Охранники. Их тела были грубыми симфониями усиленной мускулатуры и стальных имплантов. Но не это было страшно. Их движения, когда один из них переступил с ноги на ногу, были выверены до миллиметра. Экономны. Функциональны. И их взгляды… В них не было ни мысли, ни злобы, ни скуки. Только пустота. Абсолютная. Они смотрели на мир – на него – как на набор объектов, подлежащих categorisation: «угроза» или «не угроза». Они не были людьми. Они были биороботами, чья программа «долг» была вшита так глубоко, что съела всё остальное. Смотреть на них было страшнее, чем на любого озлобленного бандита. В бандите была жизнь, пусть и уродливая. Здесь – лишь функциональная пустота.– Я жду встречи, – сказал Михаил, и его собственный голос прозвучал чужим, слишком чистым в этом хриплом гуле.– Все здесь кого-то ждут, аристократ, – раздался насмешливый голос совсем рядом. Невысокий, вертлявый человек с лицом, испещрённым татуировками-схемами, облокотился на стойку. Его ухмылка была оскалом. – Одни – корабля. Другие – смерти. А ты? Может, своего дворецкого? Или личного психолога?Сзади раздался грубый, отрывистый смех. Михаил не оборачивался. Он чувствовал спиной их взгляды – тяжёлые, липкие. Он был игрушкой. Диггером, который вот-вот сломается, и все жаждали увидеть, как именно.– Мне нужен Слим, – сказал Михаил, глядя в пустые глаза бармена. Он произнёс это имя, выуженное из архивов, как пароль. Как молитву отчаявшегося.Человек-схема свистнул.– Ого! Малыш знает слова! Думаешь, это тебе поможет? Слим разговаривает с теми, кто может предложить что-то, кроме своего высокомерного генокода.Михаил почувствовал, как по его спине пробежала холодная игла. Не гнева аристократа. А гнева зверя, загнанного в угол. Того самого «дикого», что дремал под слоями инженерии.Он медленно повернулся к насмешнику. Его движение было уже иным. Не плавным, а резким, точным.– Я могу предложить то, от чего вас всех здесь тошнит, – его голос прозвучал тихо, но прорезал гул. – Выход из вашей клетки.Он обвёл взглядом зал, встречая враждебные, пустые, голодные лица.– Вы все здесь – бухгалтеры. Ведут учёт своих обид и мелких пакостей. Вы думаете, вы бунтуете? Вы – часть системы. Ваше существование здесь – необходимое условие их комфорта там, наверху. Вы – грязь, которая нужна, чтобы подчеркнуть чистоту. Вы – тень.Он сделал шаг вперёд, и человек-схема инстинктивно отпрянул.– А я пришёл предложить не сделку. Я пришёл предложить молот. Который разобьёт саму тюрьму.В зале повисла тишина, нарушаемая лишь мерным жужжанием фильтров в аквариуме. Холодные, светящиеся рыбы за стеклом были единственными безучастными свидетелями.Из тени отделилась фигура. Высокая, худая. Человек в простом тёмном комбинезоне. Его лицо было острым, а глаза – серыми и бездонными, как космос. В них светился интеллект, лишённый тепла.– Молот, – произнёс он. Голос был ровным, как голос бармена, но в нём была не пустота, а бездна. – Интересный инструмент. Часто бьёт по рукам того, кто его держит.– Слим? – спросил Михаил.– Возможно. А кто ты? Кроме патриция, играющего в революционера.– Я – тот, кто готов стать «диким». По-настоящему. Но мне нужен инструмент.Слим медленно кивнул, его глаза сканировали Михаила.– «Диким»… – он произнёс это слово с лёгкой насмешкой. – Это не отказ от нейросети. Это отказ от себя. От иммунитета. От связи. Ты станешь куском мяса. Одиноким и уязвимым. Ты уверен?– Я не из-за романтики, – отрезал Михаил. – Я из-за долга.Слим рассмеялся. Сухо.– Долг. Какое патрицианское слово. У нас здесь другие слова. «Цена». «Риск». Ты – мальчик, который просит поиграть с кузнечным прессом. Ты не знаешь, что такое боль.В этот момент дверь скрипнула. Вошли трое в потрёпанной броне. Их взгляды сразу нашли Михаила.– Смотри-ка, чижик, – хрипло произнёс самый крупный, со шрамом через глаз. – Слим, ты теперь с аристократией водишься?Михаил почувствовал, как ситуация качнулась. Он стал разменной монетой.Слим не повернулся.– Видишь? Твоё присутствие – уже проблема. Внимание равно смерти. Почему я должен рисковать?– Потому что я знаю, для чего нужен молот, – сказал Михаил, глядя ему в глаза. – А вы лишь прячете его в тени.– Смелые слова, – прошипел человек-схема.Крупный бандит подошёл вплотную, его тень накрыла Михаила.– Может, проверим, насколько он смел? Покажем ему настоящую жизнь в Порту.Слова кончились. Михаил оценил угрозу: три против одного. Вероятность победы – ничтожна. И тогда в нём щёлкнуло. Он отпустил контроль. Перестал быть Михаилом Романовым. Стал «дикарём».Его взгляд скользнул по стойке. Грязный бокал. Бутылка. Скоба. Мозг, лишённый интерфейса, увидел траектории. Возможности.– Я не его друг, – тихо сказал Михаил. – И не ваш. Я – буря. И если вы не дадите мне молот, я обрушусь на вас голыми руками.Бандит засмеялся и сделал шаг, его рука потянулась к Михаилу.Всё завертелось.Тело двинулось само. Короткий удар по руке. Подсечка второму. Толчок третьего на первого. Грязно. Жестоко. Эффективно. Less than two seconds.Он не добивал. Отскочил. Дышал ровно. В баре – шок. Аристократ дрался. Как они.Бандит со шрамом поднимался, ярость исказила его лицо. Рука потянулась к шокеру.– Хватит.Голос Слима прозвучал негромко, но с абсолютной властью. Рука бандита замерла.– Ты испортил мне мебель, патриций.– Добавь к моему счёту, – ответил Михаил, всё ещё в том же ясном состоянии «дикости».Слим смотрел на него. Его холодные глаза взвешивали каждую молекулу.– Молот, – наконец произнёс он. – «Стиратель». Он не продаётся. За него платят. Будущим. Если ты выживешь и сделаешь то, что обещаешь… когда могущественные враги придут за тобой, ты отдашь мне то, что они будут искать. Ты станешь моим долгом.Михаил почувствовал ледяной холод. Он продавал не честь. Он продавал будущее. Становился тем, кого презирал.– Я согласен.Слим кивнул.– Тогда добро пожаловать в ад. Следуй. И постарайся не умереть по дороге.Он развернулся и пошёл вглубь бара, к тёмному проходу. Михаил шагнул за ним, ощущая на спине взгляды. Теперь в них не было насмешки. Было предвкушение. Игрушка оказалась гранатой.Переступая порог в неизвестность, он чувствовал, как последние остатки старой жизни отваливаются, как мёртвая кожа. Впереди была тьма. И молот.