Читать книгу Обломки непрожитой жизни - - Страница 5

Марину он впервые увидел в очереди в поликлинике.

Людмила записалась на приём к кардиологу – после всех переживаний у неё пошаливало сердце. Сашка взял выходной, чтобы сопроводить мать. Они сидели в коридоре среди бабушек с авоськами и мам с детьми и ждали своей очереди.

В коридоре стоял тяжёлый запах хлорки – едкий, колкий, он въедался в одежду и волосы. Сквозь него пробивался другой – слабый, но узнаваемый запах болезни, лекарств и страха. Потёртый линолеум местами истончился до бетона. Где-то капал кран – монотонно, раздражающе. Пластиковый стул холодил через джинсы. На стене висел плакат «Курение – медленное самоубийство» с почерневшим лёгким.

Сашка листал затёртый журнал «Техника молодёжи» – кто-то вырвал из него страницы, осталась только первая половина статьи про новые процессоры Intel. Бабушка рядом вязала и что-то бормотала себе под нос. Ребёнок в углу хныкал – тихо, устало.

И тут вошла она.

Она держала за руку мальчика лет шести. Высокая – почти вровень с Сашкой, а он был за метр девяносто. Темноволосая – волосы собраны в простой хвост, но несколько прядей выбились и падали на лицо. Простое серое пальто – советское, с потёртыми манжетами, воротник затёрт до блеска. Сапоги стоптанные, каблук на правом чуть скошен. Но было в ней что-то такое, что заставило Сашку замереть, забыть про журнал, про всё.

Может быть, дело было в том, как она держалась – прямо, с достоинством, несмотря на поношенное пальто и стоптанные сапоги. Спина ровная, подбородок приподнят. Движения плавные, несуетливые. Она шла медленно – под шаг мальчика, который едва переставлял ноги.

А может быть дело в её глазах – карих, с золотистыми искорками, когда она повернулась к свету. Глаза смотрели одновременно устало и решительно. Будто она была готова к бою, но бой этот длился уже слишком долго.

Или в том, как бережно она придерживала сына – рука на его плече, лёгкое прикосновение, но в нём чувствовалась готовность подхватить в любую секунду. Словно боялась, что он исчезнет, упадёт, сломается.

Мальчик был бледным и худеньким. Не просто худой – изможденный. Руки как веточки, запястья тоньше, чем должны быть у шестилетки. Шея длинная, хрупкая, на ней голова казалась слишком большой. Под глазами тени – синеватые, глубокие. Губы бескровные. Он медленно шёл, каждый шаг давался с усилием, опираясь на руку матери. Дышал часто, неглубоко – Сашка слышал это дыхание даже через шум коридора.

Они сели напротив. Женщина помогла мальчику устроиться на стуле, поправила на нём куртку – слишком большую, явно на вырост. Достала из сумки термос, налила в крышечку что-то – чай, наверное. Пар пошёл вверх, и мальчик жадно припал к крышечке губами. Пил маленькими глотками, руки дрожали.

Сашка украдкой разглядывал их поверх журнала. Не мог оторвать взгляд. Что-то в этой картине – усталая красивая женщина, больной ребёнок, термос с чаем – царапнуло что-то внутри. Сжало горло.

– Мам, я устал, – мальчик прислонился к плечу матери. Голос слабый, но Сашка расслышал.

– Потерпи, Артёмка. Скоро пойдём к доктору.

Голос. Её голос. Низкий, глубокий – непривычный для женщины. С лёгкой хрипотцой, будто она когда-то много курила или плакала. Или кричала до хрипоты. Голос уставший, но в нём была сталь. Мягкая сталь – так бывает.

Сашка почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Не просто сжалось – перехватило дыхание. Дурацкое ощущение, будто он оступился на лестнице, падает, и земля уходит из-под ног. Сердце ёкнуло, пропустило удар. Ладони вспотели. Он сжал журнал так, что страницы смялись.

Это было неправильно. Он же даже не знал её. Он просто увидел красивую женщину с больным ребёнком. Мало ли их. Город полон красивых женщин.

Но он не мог оторвать взгляд. Смотрел, как она гладит сына по голове – осторожно, нежно, как гладят что-то очень хрупкое. Как поправляет ему воротник куртки. Как достаёт из сумки книжку – потрёпанную, с заломами на обложке.

– Почитаем? – спросила она мягко.

Мальчик кивнул. Она открыла книгу и начала читать вполголоса. «Незнайка на Луне» – Сашка разглядел обложку. Голос её был монотонным, убаюкивающим. Мальчик слушал, прикрыв глаза.

– Ткаченко, заходите! – медсестра выглянула из кабинета. Полная женщина лет пятидесяти, в мятом халате, с уставшим лицом.

Людмила поднялась, но пошатнулась – слегка. Сашка заметил. Он подхватил её под локоть.

– Иди, сынок. Я сама.

– Мам, я с тобой.

– Не надо. Посиди здесь. Я быстро.

Она исчезла за дверью кабинета. Сашка сел обратно. И понял, что теперь совсем нечем заняться. Журнал валялся рядом, но читать не хотелось. Он смотрел на женщину напротив.

Она читала сыну, склонив голову. Прядь волос упала на щёку – тёмная, блестящая. Она не поправляла её, увлечённая чтением. На шее – тонкая золотая цепочка, совсем простая, без подвески. Пальцы длинные, ухоженные, но ногти коротко обстрижены – руки женщины, которая работает. Над верхней губой – маленькая родинка, почти незаметная.

Сашка запоминал детали, не понимая зачем. Как будто знал, что они понадобятся.

Вышла Людмила – бледная, с рецептами в руках. Пальцы дрожали, когда она складывала бумажки в сумку.

– Мам, что сказали?

– Потом, дома. Пойдём.

Голос натянутый. Плохие новости, понял Сашка. Сердце совсем не в порядке.

У выхода он обернулся. Не мог не обернуться. Женщина как раз оторвала взгляд от книги – может, почувствовала, что на неё смотрят. Их взгляды встретились на секунду – не больше. Карие глаза с золотистыми искорками. Тёплые. Грустные. Но добрые.

Она слегка улыбнулась – вежливо, отстранённо. Уголки губ приподнялись, но глаза остались грустными. Дежурная улыбка незнакомцу.

Но этой секунды было достаточно.

Сашка шёл по коридору и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Как будто мир сдвинулся на миллиметр. Всё осталось на месте, но стало другим.

Дома Сашка не мог ни на чём сосредоточиться.

Открывал учебник по электронике – перед глазами возникали её карие глаза с золотистыми искорками. Буквы расплывались, схемы не складывались в единое целое. Он читал одну и ту же страницу три раза и не мог понять, о чём там написано.

Садился ужинать – мать поставила на стол гречку с котлетами, запах домашней еды заполнял кухню – но он не чувствовал вкуса. Вилка застывала на полпути ко рту. Он вспоминал, как она читала сыну, склонив голову. Как прядь волос падала ей на щёку. Как её длинные пальцы держали книгу.

Даже голос её не выходил из головы. Низкий, с лёгкой хрипотцой. Он прокручивал в памяти две фразы, которые успел услышать: «Потерпи, Артёмка. Скоро пойдём к доктору». Всего два предложения, но он слышал их снова и снова, как заевшую пластинку.

Ночью не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок – на знакомую трещину в углу, на пятно от протёкшей когда-то крыши. За окном гудели редкие машины. Часы на стене тикали – громко, назойливо. Три часа ночи. Четыре. Пять.

Он пытался понять, что с ним. Это же глупо. Мало ли красивых женщин в городе. Он видел её всего несколько минут. Даже не разговаривал. Просто посмотрел.

Но что-то зацепило. Может, то, как она держалась – с достоинством, несмотря на потёртое пальто. Может, голос – такой необычный. Может, то, как она смотрела на сына – с такой отчаянной нежностью, будто он мог исчезнуть в любую секунду.

Или может, дело было в её глазах. В той секунде, когда их взгляды встретились. Он увидел в них что-то знакомое. Усталость. Одиночество. Решимость продолжать, несмотря ни на что.

Он узнал в ней себя.

Всю неделю Сашка не мог выбросить её из головы.

Даже на складе, таская мешки с сахаром, он думал о ней. Кто она? Где живёт? Замужем ли? Как зовут? Работает или сидит с больным ребёнком?

Мешок падал на пол с глухим стуком, и Сашка представлял, как спрашивает её имя. Как она отвечает. Как они разговаривают.

Глупо, конечно. Совершенно по-идиотски. Он даже не знал, увидит ли её снова.

Димка заметил:

– Ты чего такой задумчивый? Влюбился?

– Отстань.

– Точно влюбился! Вижу по роже. Кто она?

– Никто. Отвали, Австралопитек.

Но Димка не отваливал. Приставал с расспросами, строил теории, подкалывал. Сашка отмалчивался, но знал – все видно как на ладони.

Рафик тоже заметил:

– Саня, ты в порядке? Что-то не в себе.

– Всё нормально.

– Не похоже. Два мешка не туда отнёс. За всё время работы такого не было.

– Просто устал.

Рафик прищурился, но промолчал. Закурил, выпустил дым. Потом сказал:

– Если проблемы – говори. Я же вижу, что-то не так.

– Нет проблем. Честно.

– Ладно. Но если что – ты знаешь, где меня найти.

В следующий вторник Сашка отвёз маму в поликлинику раньше на полчаса.

Сердце колотилось всю дорогу в троллейбусе. Придёт или нет? Вдруг это была разовая консультация? Вдруг они больше не придут? Или придут, но в другой день?

Он сидел на том же месте, на том же холодном пластиковом стуле. Держал в руках тот же потрёпанный журнал. Но не читал. Смотрел на дверь.

И она пришла.

В том же сером пальто, с тем же бледным мальчиком. Когда они вошли, Сашка почувствовал, как сердце подпрыгнуло и ударилось о рёбра. Воздуха вдруг стало мало. Он сделал глубокий вдох – хлорка, болезнь, её духи.

Духи. Он не заметил их в прошлый раз. Лёгкие, цветочные. Ландыш, кажется. Или фиалка. Дешёвые советские духи, но от них кружилась голова.

Они сели на то же место. Женщина достала термос, налила чай. Мальчик пил маленькими глотками, руки дрожали так же, как неделю назад. Может, даже сильнее.

На этот раз Сашка решился.

Когда Людмила ушла к врачу, он подождал минуту – чтобы не выглядело слишком нарочито – и пересел поближе. Два стула между ними. Не рядом – это было бы слишком. Но достаточно близко, чтобы разговаривать.

Ладони вспотели. Во рту пересохло. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно по всему коридору.

– Извините… – Голос прозвучал хрипло. Сашка прокашлялся. – Извините. Можно узнать, как вас зовут?

Она подняла голову от книги – тот же «Незнайка», та же заломанная обложка – и удивлённо посмотрела на него. Вблизи она оказалась ещё красивее. Тонкие черты лица – высокие скулы, прямой нос, чёткая линия подбородка. Кожа бледная, но чистая. Родинка над губой. Ресницы длинные, без туши. Брови тёмные, с изломом.

– Марина. А что?

Голос тот же – низкий, хрипловатый. Вблизи он звучал ещё глубже. Обволакивал, как бархат.

– Просто… Я видел вас на прошлой неделе. Запомнил.

Боже, как это глупо прозвучало. Как школьник какой-то, который первый раз девчонке признаётся. Сашка почувствовал, как уши горят.

Марина слегка улыбнулась. Уголки губ приподнялись – всего чуть-чуть, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Удивление. И, может быть, лёгкая насмешка.

– Понятно. А вы?

– Александр. Можно просто Саша.

– Очень приятно, Александр.

Подчёркнуто официально. Не Саша, а Александр. Дистанция обозначена чётко, как мелом на асфальте. Вот граница – не переступай.

Но Сашка не сдавался. Не тогда, когда сердце колотилось так, что больно било в грудь.

– Вы часто сюда ходите? К врачу, я имею в виду.

– Раз в неделю. Артёму нужны процедуры.

Мальчик, услышав своё имя, открыл глаза и с любопытством посмотрел на Сашку. Взгляд был удивительно взрослым для шестилетки. Настороженный, оценивающий. Такие глаза бывают у детей, которые слишком рано узнали, что мир может причинять боль. Которые видели много врачей, больниц, процедур. Которые привыкли, что люди исчезают из их жизни – врачи меняются, знакомые сторонятся, даже отцы уходят.

В этом взгляде читалось осторожное любопытство, смешанное с недоверием. Кто ты? Зачем пришёл? Ты останешься или уйдёшь, как все?

– Привет, – улыбнулся Сашка. Попытался сделать улыбку тёплой, неопасной.

Артём не ответил. Просто смотрел. Потом медленно, устало прижался к матери. Она обняла его, погладила по голове.

– Он у меня стеснительный, – сказала Марина. В голосе звучала извиняющаяся нотка.

– А что с ним? Если не секрет.

Марина помолчала. Взгляд ушёл куда-то в сторону, на плакат с почерневшим лёгким. Она словно решала, говорить или нет. Пальцы сжали книгу сильнее – костяшки побелели.

– Врождённый порок сердца. Нужна операция.

Голос спокойный, ровный. Слишком спокойный. Так говорят о вещах, которые повторяют слишком часто. О проблемах, с которыми живут так долго, что эмоции притупились, остался только факт.

– Здесь не делают?

– Делают. Но… – Она взглянула на сына, и в её глазах мелькнуло что-то острое, болезненное. – Шансов мало. Процентов десять, может, пятнадцать. Есть клиника в Германии, там другие технологии. Там восемьдесят процентов выживаемости. Но это деньги, которых нет. И виза. И многое другое.

Она говорила тихо, без надрыва. Без жалобы. Просто констатировала факты, как диктор в новостях. Но Сашка видел, как дрожат её пальцы на книге. Как напряглись плечи. Как она сглотнула, прежде чем продолжить.

– А муж? – вырвалось у Сашки. Потом он понял, что это бестактно, и хотел взять слова обратно. Но было поздно.

Марина повернулась к нему. Посмотрела прямо в глаза. Взгляд был твёрдым, открытым.

– Нет мужа. Сбежал, когда узнал о болезни ребёнка.

Прямо, без обиняков. Без попытки смягчить, приукрасить. Без слёз. Просто факт. Сашке понравилась эта прямота. Честность без прикрас.

– Мне жаль, – сказал он. И это было искренне.

– Не надо жалеть. Мы справляемся. Правда, Артёмка?

Мальчик кивнул. Обнял мать за шею – тоненькие руки, острые локти. Она прижала его к себе, поцеловала в макушку.

Вышла Людмила. Разговор прервался. Но когда они уходили, Сашка обернулся и сказал:

– До встречи в следующий вторник?

Марина кивнула. В её глазах мелькнуло что-то тёплое. Может быть, благодарность. Может быть, надежда. А может быть, просто признание того факта, что одиночество чуть-чуть отступило.

– До встречи, Александр.

Следующего вторника Сашка ждал как праздника.

Даже рубашку погладил – белую, единственную приличную. Хотя обычно ходил в чём придётся – джинсы, футболка, свитер. Достал из шкафа джинсы получше – турецкие, не те, что уже протёрлись на коленях. Побрился тщательно, хотя щетина была ещё не очень заметна. Плеснул на шею одеколон отца – «Шипр», резковатый, но лучше, чем ничего.

Рафик заметил, когда Сашка пришёл на работу:

– Ты чего вырядился? На свидание?

– Да так… К врачу с матерью.

Рафик расхохотался – громко, заразительно. Золотой зуб блеснул.

– Вырядился как жених к врачу! Во врачицу влюбился, что ли?

Сашка промолчал, но уши предательски покраснели. Горели, как маяки.

– Точно влюбился! – Рафик хлопнул его по плечу. – Молодец, пацан. Давно пора. Кто она?

– Никто. Просто знакомая.

– Знакомая! Из-за знакомой не наглаживают рубашку. Ладно, не хочешь говорить – не надо. Но совет дам: не тяни. Хороших быстро разбирают.

В поликлинике Марина уже ждала. Без сына.

Сашка замер на пороге. Она сидела на том же месте, но одна. В руках – не книжка, а какие-то бумаги. Читала, хмурилась. От неё пахло теми же духами – ландыш или фиалка, лёгкие, едва уловимые.

– Артём в больнице, – ответила она на немой вопрос, когда Сашка подошёл. Голос усталый. – Проходит обследование.

– Серьёзное?

– Как обычно. Уже привыкла.

Но Сашка видел – не привыкла. В глазах застыла тревога. Пальцы нервно теребили край бумаги – туда-сюда, туда-сюда. Под глазами залегли новые тени – не выспалась, наверное. Или плакала.

Людмила ушла к врачу. Они остались вдвоём.

Сидели рядом, разговаривали. Сначала неловко, с паузами. Потом легче. Марина рассказывала, Сашка слушал.

Она работает швеёй на дому – с больным ребёнком на обычную работу не устроишься. Сидит дома, шьёт на заказ. Платья, брюки, подрубить, ушить, перешить. Копейки платят, но хоть что-то. Живут с матерью-пенсионеркой – та помогает с Артёмом, сидит с ним, когда Марина бегает по больницам. Денег хватает на еду и лекарства. Больше ни на что. Артёму нужны постоянные препараты – дорогие, импортные. Иногда приходится выбирать: купить лекарство или мясо на неделю.

Она говорила просто, без жалоб. Но каждая фраза резала, как бритвой. Сашка слушал и чувствовал, как внутри всё сжимается. Как хочется помочь. Дать денег. Решить проблему. Спасти.

– А вы? Учитесь? – спросила Марина, когда закончила.

– В техникуме. Третий курс. Электротехника. И работаю на складе. У Мамедовых.

– У Мамедовых? – Она подняла брови. – Серьёзно?

– Старший смены. Ну, начальник склада.

– Совмещаете учёбу и работу? Молодец.

В её голосе не было снисходительности. Не было того тона, каким взрослые разговаривают с детьми: «Ах, какой умница, как стараешься». Она говорила как с равным. Как с мужчиной, а не с мальчишкой. Это подкупало. Это грело.

Когда Людмила вышла от врача, Марина уже собиралась уходить. Складывала бумаги в сумку – старую кожаную, потёртую. У дверей Сашка решился. Сердце колотилось так, что дыхание сбивалось.

– Может, встретимся? Не здесь. Просто… прогуляемся?

Марина остановилась. Повернулась к нему. Посмотрела внимательно, долго. Изучающе. Будто взвешивала что-то. Будто решала задачу со многими неизвестными.

– Александр, вы же понимаете – я старше. У меня ребёнок. Больной ребёнок. Какие прогулки?

Голос не резкий. Не отталкивающий. Просто констатирующий факты. Вот реальность. Вот препятствия. Вот почему это невозможно.

– А какая разница? – Сашка старался говорить уверенно, но голос предательски дрогнул на последнем слове. – Просто прогулка. В парке. В воскресенье. Просто поговорить. Без… без всего.

Она колебалась. Он видел это. Видел, как в её глазах борются «да» и «нет». Как хочется сказать «да» – потому что устала, потому что одиноко, потому что приятно, когда кто-то смотрит на тебя не как на «мать больного ребёнка», а как на женщину. И как разум говорит «нет» – потому что нет времени, нет сил, нет права на личную жизнь, когда сын умирает.

Потом она кивнула:

– Хорошо. В три у главного входа. В парке Панфилова.

– В три. Буду ждать.

Она улыбнулась – быстро, мимолётно – и ушла. Сашка смотрел ей вслед. На её прямую спину. На потёртое пальто. На стоптанные сапоги. И думал, что никогда не видел никого красивее.

Всю неделю Сашка ходил как во сне.

На складе таскал мешки на автомате – не чувствовал веса, не замечал усталости. Мысли были далеко. В парке Панфилова. В воскресенье. В три часа.

Димка заметил первым:

– Ты чего витаешь в облаках? Любовные переживания?

– Отстань.

– Точно! – Димка снял очки, протер их футболкой, надел обратно. – Кто она? Из техникума?

– Не твоё дело.

– Ну ладно, молчи. Но по роже всё видно. Светишься, как лампочка на сто ватт.

Но скрыть это было невозможно. Сашка и правда светился. Шёл по улице и улыбался без причины. Люди оборачивались – что с парнем? Насвистывал мелодии, которых не знал. В столовой техникума взял двойную порцию котлет и не заметил, что они пересолены. Димка пробовал с его тарелки и морщился:

– Ты это есть будешь? Там соли как в Мёртвом море!

– Нормально. Вкусно даже.

– Точно влюблён. Только влюблённые не чувствуют вкуса.

На работе Рафик подмигивал, но не приставал с расспросами. Понимал – есть вещи, о которых мужчины не говорят. Только подбросил Сашке дополнительную смену:

– На свидание деньги нужны. На кино сводишь, в кафе. Не тяни в парк, как школьник. Женщины любят, когда в них вкладываются.

В воскресенье Сашка пришёл за полчаса до назначенного времени.

Стоял у главного входа в парк Панфилова, переминался с ноги на ногу. Проверил часы – десять раз за пять минут. Смотрел на дорогу. Нервничал. Вдруг не придёт? Вдруг передумала? Вдруг что-то случилось с Артёмом?

Ноябрь выдался тёплым – плюс пять, без ветра. Солнце пробивалось сквозь облака – неяркое, бледное, но всё равно приятное. Под ногами шуршали последние листья – жёлтые, красные, коричневые. Пахло сыростью, прелой листвой, дымом из труб. Где-то жарили шашлык – запах мяса и дыма тянуло ветерком.

В парке было немноголюдно. Пенсионеры на лавочках кормили голубей. Молодая пара с коляской медленно шла по аллее. Подростки играли в футбол на площадке – мяч глухо стучал, они кричали, ругались, смеялись.

Два часа пятьдесят пять. Сашка снова проверил часы. Ладони вспотели. Он вытер их о джинсы.

Два часа пятьдесят восемь.

И она пришла.

В джинсах и свитере она выглядела моложе. Почти как его ровесница. Джинсы обычные, синие, чуть потёртые на коленях. Свитер бежевый, крупной вязки – видно, сама связала. Волосы распущены – длинные, тёмные, блестящие. Падают на плечи волнами. Без макияжа. Только губы чуть подкрашены – светлая помада, едва заметная.

Сашка замер. Просто стоял и смотрел. Как она идёт – лёгкой походкой, без обычной усталости. Как ветер треплет её волосы. Как она улыбается, увидев его.

– Не передумали? – спросила она, подойдя. В голосе звучала лёгкая насмешка.

– Нет. А вы?

– Пока нет. – Она огляделась по сторонам. – Давно здесь не была. Года три, наверное. Всё как было.

– Пойдём?

Они пошли по главной аллее. Медленно, не спеша. Листья шуршали под ногами – мягко, приятно. Где-то каркали вороны. Ветер был тёплым, почти весенним.

Говорили обо всём и ни о чём. Оказалось, у них много общего. Марина любила Ремарка, Сашка тоже о нем слышал. Она обожала «Битлз», он предпочитал «Машину времени», но это было поводом для шуток, а не для споров.

О погоде, о городе, который менялся на глазах. О том, что раньше в парке было больше людей. О том, что киоски теперь на каждом углу. О том, что скоро, говорят, откроют «Макдоналдс», и все смогут попробовать настоящие американские гамбургеры.

Разговор тёк легко, без натуги. Паузы не были неловкими. Иногда они просто шли молча, слушая шорох листьев и карканье птиц. И это тоже было хорошо.

Потом свернули к пруду. Хотя какой это пруд – скорее большой бетонный бассейн, сделанный для лодочного аттракциона. Вода была тёмной, почти чёрной. На поверхности плавали последние листья. Утки сбились в кучку у берега – ждали, когда кто-нибудь принесёт хлеб. По периметру тянулась бетонная кромка, облупленная от времени. На противоположном берегу, под навесом, дремали несколько лодок – покосившиеся, с облезшей краской. Летом здесь было весело, звучала музыка, дети катались по кругу, теперь же все казалось забытым. Из-за холодов посетителей не было.

Сели на лавочку. Доски были холодными, влажными. Марина поёжилась, подняла воротник свитера.

– Холодно? – спросил Сашка.

– Немного. Но ничего. Я давно не дышала свежим воздухом. Больницы, квартира, больницы, квартира. Замкнутый круг.

– Вы должны отдыхать. Хотя бы иногда.

– Когда? – Она усмехнулась. – У меня сын, который может умереть в любой момент. Какой отдых?

– Именно поэтому. Иначе вы не выдержите.

Марина помолчала. Смотрела на воду, на уток, на отражение голых деревьев в воде.

– Знаете, Александр, вы правы. Я сама себя загнала в клетку. Из страха, из чувства вины. Если я отвлекусь хоть на минуту – вдруг что-то случится? Вдруг я не успею? Поэтому я рядом постоянно. Контролирую каждый вдох, каждый шаг. И от этого схожу с ума.

Голос дрогнул на последних словах. Она сжала руки в кулаки, костяшки побелели.

Сашка хотел обнять её. Прижать к себе, сказать, что всё будет хорошо. Но не решился. Слишком рано. Слишком много между ними.

– Вы сильная, – сказал он просто.

– Нет. Я просто не могу иначе.

Они сидели молча. Потом Марина спросила:

– Кстати, сколько вам лет? Точно?

– Девятнадцать. В июне будет двадцать.

– А мне двадцать три. Разница в четыре года. Это много.

– Ерунда. Мой отец старше матери на десять лет.

– Ну, он мужчина – это другое. Мужчина может быть старше. А когда женщина старше… – Она покачала головой. – Люди осуждают.

– Плевать на людей.

– Легко сказать. – Она повернулась к нему. – И потом, у меня есть ребёнок. Больной ребёнок. Какой мужчина свяжется с такой женщиной?

– Я свяжусь.

Слова вырвались сами. Сашка не планировал их говорить. Но они вырвались – честные, прямые.

Марина замерла. Смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Александр, я вижу, как ты на меня смотришь. – Она перешла на «ты», сама не заметив.– И я… мне это приятно. Но ты должен понимать – у меня нет времени на романы.

– Марина, ты что, отговариваешь меня от нас? От чего? Мы просто гуляем.

Сашка взял её за руку. Рука была холодной – ледяной. Пальцы тонкие, длинные. Он сжал её ладонь в своей – осторожно, бережно.

– А может, вам как раз и нужны прогулки? – Снова на «вы». – Хоть иногда. Хоть час в неделю не думать о болезнях и лекарствах. Просто быть женщиной. Не матерью. Не сиделкой. Просто Мариной.

Она долго смотрела на него. В её глазах боролись слёзы и улыбка. Потом кивнула:

– Может быть. Может быть, ты прав.

Не убрала руку. Они сидели так, держась за руки. Смотрели на воду, на уток, на осенний парк. И Сашка чувствовал – это важный момент. Что-то меняется. Что-то начинается.

С того дня они встречались каждое воскресенье.

Гуляли по парку – у пруда, по аллеям, вокруг памятника Панфилову. Иногда заходили в маленькое кафе на углу. Внутри было тепло, пахло кофе и свежей выпечкой. Пили кофе из толстых белых чашек – горький, крепкий, с сахаром. Ели пирожки с мясом – горячие, с хрустящей корочкой.

Марина оттаивала медленно, неохотно. Как весенний лёд – сначала трещины, потом проталины, потом полная оттепель.

Сначала говорили о пустяках. Потом о важном. Она рассказывала о своей жизни – не все сразу, по кусочкам. О муже, который ушёл. О том, как она узнала о болезни Артёма – ему было полтора года, он задыхался по ночам. Врачи сказали сразу: порок сердца, тяжёлый, нужна операция. Но операция стоит денег, которых нет. И потом муж стал отдаляться. Сначала задерживался на работе. Потом перестал приходить домой. Потом исчез совсем. Развод оформили заочно – он где-то в России, в Москве кажется.

– Знаешь, что самое страшное? – говорила она однажды, размешивая сахар в кофе. – Не то, что он ушёл. А то, что я не удивилась. Я поняла, что ждала этого. Знала – он не выдержит. Некоторые люди не созданы для испытаний. Они как цветы в теплице – красивые, пока всё хорошо. Но стоит наступить холодам…

– А ты? – спросил Сашка.

– А я, видимо, сорняк. – Она усмехнулась. – Не красивая, но живучая.

– Ты красивая.

Она посмотрела на него – долгим, внимательным взглядом. Потом отвела глаза.

– Ты молодой ещё. Многого не понимаешь.

– Я понимаю, что ты красивая. И сильная. И удивительная.

– Александр…

– Марина, почему ты отталкиваешь меня? Каждый раз, когда я говорю что-то хорошее, ты закрываешься.

– Потому что боюсь.

– Чего?

– Привязаться. Поверить. А потом ты уйдёшь, как все. И мне будет ещё больнее.

– Я не уйду.

– Все так говорят.

Они замолчали. В кафе играла музыка – что-то тихое, печальное. За окном падал первый снег – редкий, мокрый. Оседал на асфальте и сразу таял.

На четвёртое свидание Сашка принёс подарок. Плюшевого мишку – большого, мягкого, светло-коричневого. Глаза-пуговки, бантик на шее.

– Это Артёму. Передай, пожалуйста.

Марина взяла мишку в руки. Прижала к груди. Глаза заблестели – влажно, ярко.

– Спасибо. Он любит мягкие игрушки. У него их целая коллекция. Он каждому даёт имя, придумывает истории.

– Представишь нас друг другу?

Марина помолчала. Погладила мишку по голове.

– Как-нибудь. Не сейчас.

– Почему?

– Потому что боюсь. Если он привяжется к тебе, а ты уйдёшь… Он слишком хрупкий. Эмоционально. Физически. Ему нельзя переживать.

– Марина, я не уйду. Сколько раз повторять?

– Говорить легко. Но жизнь с больным ребёнком – это не прогулки в парке. Это бессонные ночи. Это постоянный страх. Это больницы, процедуры, лекарства. Это когда он задыхается, и ты не можешь помочь. Когда он плачет от боли, а ты бессилен. Ты готов к этому?

Сашка не знал, что ответить. Потому что не знал. Как можно быть готовым к тому, чего не видел?

– Я хочу попробовать, – сказал он честно.

Марина кивнула. Не сказала ни «да», ни «нет». Просто кивнула.

В декабре случилось неизбежное.

Они гуляли поздно вечером – после девяти. Марина отпросилась у матери, оставила Артёма спящим. Шли по ночному городу – по пустым улицам, мимо закрытых магазинов, мимо редких прохожих.

Было холодно – минус десять. Снег скрипел под ногами. Дыхание паром. Фонари отбрасывали жёлтые круги света на снег. В окнах домов горели огни – тёплые, уютные.

Сашка проводил её до дома. Старая пятиэтажка на окраине – панельная, серая, облупившаяся. Подъезд тёмный – лампочка разбита. Пахло мочой и кошками.

У подъезда Марина обернулась:

– Спасибо за вечер.

– Марина…

Не договорил. Она сама шагнула навстречу и обняла его.

Первый поцелуй был осторожным, почти невесомым. Губы коснулись губ – мягко, нежно. Вкус её губ – сладковатый, с привкусом кофе и сигарет. Она курила, понял Сашка. Тайком, наверное. От стресса.

Второй поцелуй был другим – отчаянным, жадным. Как будто они оба слишком долго этого ждали и больше не могли держаться. Она прижалась к нему всем телом – он чувствовал её через пальто, свитер, все слои одежды. Чувствовал, как колотится её сердце. Или это его собственное сердце так билось?

Её руки на его шее – холодные пальцы, горячее дыхание. Запах её волос – шампунь, мороз, что-то своё, неповторимое. Холод стены подъезда за спиной – кирпич, шершавый, ледяной даже через куртку.

Целовались долго – минуту, две, пять. Время остановилось. Мир сжался до этого подъезда, до этих губ, до этого тепла между ними.

Потом она оторвалась. Дышала тяжело, прерывисто. Глаза блестели в тусклом свете фонаря.

– Не надо, – прошептала она, не разжимая объятий.

– Почему?

– Потому что я не могу. Не имею права. У меня другие приоритеты.

– Плевать на приоритеты.

– Нельзя плевать. У меня сын…

– Я знаю про сына. Я всё знаю. И мне всё равно.

Она прижалась лбом к его груди. Стояла так, обнимая его, дрожа – от холода или от эмоций.

– Ты не понимаешь, во что вляпаешься, – прошептала она в его куртку. – Ты молодой, красивый, у тебя вся жизнь впереди. А я – женщина с багажом. С умирающим ребёнком. С прошлым, которое не отпускает. Тебе нужна другая. Молодая, свободная, без проблем.

– Мне нужна ты.

Она подняла голову. Посмотрела на него – долго, изучающе. Пальцем провела по его щеке – нежно, почти невесомо.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно.

– Господи. – Она рассмеялась – коротко, с надрывом. – Мне двадцать три, а я чувствую себя на сорок. А ты целуешь меня у подъезда, как школьник. И это… это первое хорошее, что случилось за последние пять лет.

Поцеловала его снова – быстро, коротко. Потом вырвалась из объятий и побежала к двери подъезда.

– Марина!

Она обернулась на пороге.

– В следующее воскресенье. В три. Не опаздывай.

И исчезла в темноте подъезда.

Сашка стоял и смотрел на светящееся окно третьего этажа. Губы горели. Сердце колотилось. Руки помнили её тепло, её форму под пальто. Он стоял на морозе, но не чувствовал холода.

Влюбился. По-настоящему, без возврата.

Дома Людмила ждала его с ужином. Картошка с мясом – пахло луком и укропом. На столе дымились тарелки.

– Где ты пропадаешь? Уходишь каждое воскресенье.

– Гуляю.

– Один?

Сашка молчал. Ел картошку, не чувствуя вкуса. Всё ещё чувствовал на губах её поцелуй.

– Сашенька, у тебя есть девушка?

Он поднял глаза. Людмила смотрела с тревогой – материнская тревога, которую не спрячешь.

– Есть.

– Серьёзно?

– Да.

– Познакомишь?

– Потом, мам. Обязательно, потом.

Людмила хотела что-то сказать, но промолчала. Только вздохнула тяжело. Понимала – если сын уже завёл девушку, значит, скоро уйдёт. Все уходят рано или поздно. Дети вырастают и улетают из гнезда.

Но «потом» наступило быстрее, чем планировалось.

В январе Марина позвонила на работу. Сашка дал ей номер склада на случай экстренной ситуации. Рафик передал трубку с озабоченным видом:

– Тебя какая-то женщина. Голос дрожит.

– Александр? – Марина говорила едва слышно. – Можем встретиться? Срочно.

– Что случилось?

– Не по телефону. Приезжай в кафе. В наше. Пожалуйста.

Сашка отпросился у Рафика – тот махнул рукой, мол, беги – и помчался через весь город. Троллейбус плёлся мучительно медленно. Сашка сидел на краешке сиденья, сжимал кулаки. Что случилось? Артём? Что-то с Артёмом?

В кафе было тепло и пахло кофе. Марина сидела в углу, в их обычном месте. Перед ней нетронутая чашка кофе – остывшая, с плёнкой на поверхности. Она комкала салфетку – методично, нервно. Салфетка превратилась в мокрый комок.

Глаза покраснели. Без макияжа она выглядела ещё бледнее, моложе. И беззащитнее.

Сашка сел напротив, накрыл её руку своей.

– Что случилось?

Она подняла голову. Губы дрожали.

– Артём… Врачи говорят, что без операции – максимум год. Может, и меньше. Полгода, если начнутся осложнения.

Сердце ухнуло вниз.

– Так делайте операцию!

– Где? – Голос сорвался на крик, она сразу понизила тон. – Где, Александр? Здесь вероятность выжить – десять процентов. Десять! Это почти гарантированная смерть. В Германии – восемьдесят процентов. Но чтобы туда попасть…

Она замолчала. Провела рукой по лицу – устало, обречённо.

– Мне отказали в визе. В четвёртый раз. Говорят, что я незамужняя женщина с ребёнком, нет гарантий, что вернусь. Боятся, что останусь нелегально. Нужен муж. Стабильность. Гарантии возврата.

Сашка молчал. В голове проносились мысли – быстро, сумбурно. Виза. Муж. Германия. Операция. Восемьдесят процентов. Жизнь ребёнка.

– А если выйти замуж?

Слова вырвались сами собой. Он не планировал их говорить. Они просто вырвались – горячие, импульсивные.

Марина подняла голову. Уставилась на него – ошеломлённо, недоверчиво.

– Что?

– Если выйти замуж. За меня. Тогда дадут визу?

– Александр, ты с ума сошёл? Тебе девятнадцать!

– И что? Выйдешь за меня?

– Это не игра! – Она схватила его за руку, сжала сильно. – Это официальный брак, понимаешь? Штамп в паспорте, обязательства, документы. Это навсегда. Или надолго. Ты понимаешь, о чём говоришь?

– Понимаю. Выйдешь?

Марина закрыла лицо руками. Плечи затряслись – она плакала. Тихо, без звука. Слёзы текли сквозь пальцы.

– Ты даже Артёма почти не видел. Ты не знаешь, каково это. Ты не понимаешь…

– Увижу. Пойму. Выйдешь?

Она подняла лицо. Щёки мокрые от слёз. Нос покраснел. Она выглядела ужасно и прекрасно одновременно.

– Боже. Боже мой. – Голос сорвался. – Да. Да, выйду.

Они обнялись прямо в кафе, не стесняясь косых взглядов официантки и пожилой пары за соседним столиком. Сашка чувствовал, как колотится её сердце под тонким свитером. Или это опять его собственное сердце билось так бешено?

Она плакала ему в плечо. Всхлипывала – коротко, судорожно. Он гладил её по волосам и шептал:

– Всё будет хорошо. Всё устроится. Я обещаю.

Но сам не верил в эти слова. Потому что не знал, как это всё устроится. Знал только одно – она нужна ему. И он сделает всё, чтобы помочь.

Дома разговор вышел тяжёлым.

Сашка пришёл поздно вечером. Вся семья сидела за столом – ужинали. Николай читал газету, Людмила разливала чай, Света намазывала хлеб маслом.

– Мне нужно вам что-то сказать, – начал Сашка с порога.

Все подняли головы.

– Я женюсь.

Тишина. Николай медленно сложил газету. Людмила замерла с чайником в руках. Света уронила нож – он звякнул о тарелку.

– Женишься? – переспросил Николай. Голос ровный, но под ним чувствовалось напряжение. – На ком?

– На Марине. Я люблю её.

– Любишь. – Николай чуть не подавился словом. – Тебе девятнадцать! Какая любовь?

– А в каком возрасте можно любить? В сорок? В пятьдесят?

– Не хами отцу! – Людмила поставила чайник на стол так резко, что чай расплескался. – Сашенька, подумай. Ты же её совсем не знаешь.

– Знаю достаточно.

– Сколько? – спросила Света тихо. – Месяц? Два?

– Три месяца.

– Три месяца! – Николай вскочил. Стул едва не упал. – За три месяца ты решил жениться? Ты с ума сошёл!

– Я её люблю!

– У неё ребёнок! – выкрикнула Людмила. – Больной ребёнок! Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю. И что? Я готов стать ему отцом.

– Боже мой. – Людмила опустилась на стул. – Боже мой, что ты творишь.

Света встала и подошла к брату. Взяла за руку.

– Саш, а ты уверен, что она тебя любит?

– А какая разница?

– Как какая? – Глаза Светы расширились. – Может, ей просто нужно замуж выйти? Чтобы получить визу для лечения ребёнка?

– Света!

– Что «Света»? Я правду говорю. Женщине с больным ребёнком нужно в Германию. Виза нужна, деньги, поддержка. Тут подвернулся молодой дурачок с деньгами и добрым сердцем…

– Заткнись!

Сашка выдернул руку и отступил. Света смотрела на него с болью.

– Саш, я не хочу тебя обидеть. Просто… Подумай. Трезво. Без эмоций.

– Не ори на сестру! – рявкнул Николай. Лицо покраснело, вены вздулись на шее. – Она права! Эта женщина использует тебя!

– Нет!

– Да! И ты настолько влюблён, что не видишь очевидного!

Скандалили до полуночи. Кричали, плакали, хлопали дверями. Соседи стучали в стену. Людмила рыдала на кухне. Николай пил водку – залпом, не закусывая. Света пыталась быть голосом разума, но её не слушали.

Сашка молчал. Сидел в своей комнате, смотрел в окно. За окном падал снег – медленно, красиво. Город засыпал под белым одеялом.

Он понимал, что семья права. В каком-то смысле. Марине нужен муж – для визы, для статуса, для денег на лечение. Может быть, она действительно использует его.

Но даже если так – какая разница? Ребёнок умирает. Ему можно помочь. И Сашка поможет. Потому что любит Марину. Потому что не может иначе.

Когда все успокоились и легли спать, Света зашла к нему в комнату.

Без стука, как в детстве. Села на край кровати, где лежал Сашка, уставившись в потолок на знакомую трещину.

– Злишься?

– Отстань.

– Саша, я не хотела тебя обидеть. Просто… я волнуюсь за тебя.

Сашка отвернулся к стене. Молчал.

– Понимаешь, – Света говорила тихо, осторожно подбирая слова, – я помню, как ты в детстве всех защищал. Помнишь Кольку-очкарика? Ты подрался с тремя старшеклассниками, когда они его дразнили. Пришёл домой с разбитым носом, но гордый. А ту девочку со сломанной куклой? Ты отдал ей своего солдатика. Единственного, с которым играл месяцами. Ты всегда бросался на помощь. Не думая о себе.

– И что?

– А то, что сейчас ты снова спасаешь. Женщину с больным ребёнком. И это благородно, правда. Красиво. Но… – Её голос дрогнул. – А кто спасёт тебя, Саша?

Сашка сел и посмотрел на сестру. В свете настольной лампы – единственной горящей в комнате – она казалась старше. Морщинки у глаз, которых раньше не было. Усталость во взгляде. Когда она успела так повзрослеть?

– Света, я люблю её.

– Знаю. Я вижу. Ты светишься, когда о ней говоришь. Глаза горят. – Она придвинулась ближе. – Но любовь – это не только спасение. Это ещё и позволение спасти себя. Взаимность. Равенство. А она… Она позволит тебе спасти её ребёнка. Но позволит ли спасти тебя?

– Не знаю.

– Вот именно. – Света взяла его за руку. – Саш, я не против Марины. Может, она хороший человек. Может, она действительно тебя любит. Но сейчас ей нужна помощь. Срочная. Критическая. И она хватается за любую соломинку. А ты не соломинка. Ты живой человек. С чувствами, мечтами, будущим.

Сашка молчал. Смотрел на их сплетённые руки.

– Помнишь, как мы в детстве играли? – продолжила Света. – Ты был рыцарем, а я – принцессой в башне. Ты сражался с драконом из подушек, спасал меня.

– Помню. Ты вечно требовала, чтобы дракон был пострашнее. Чтобы интереснее было.

– Потому что знала – ты победишь. Ты всегда побеждал, Сашка. Ты самый упрямый человек, которого я знаю. – Она улыбнулась сквозь слёзы. – Только вот в жизни драконы бывают не только снаружи. Иногда они внутри нас. И победить их сложнее.

– К чему ты?

Света вздохнула. Погладила его руку – нежно, по-матерински.

– К тому, что твой дракон – это неумение думать о себе. Неумение сказать «нет». Ты готов жениться на женщине, которая… – Она помолчала, выбирая слова. – Прости, но она видит в тебе средство. Может, не только средство. Может, есть чувства. Но сейчас, в этой ситуации, ты для неё прежде всего – возможность спасти сына. И ты это знаешь. Но всё равно лезешь в пасть к дракону.

– Даже если и так. – Сашка повернулся к ней. – Разве плохо быть средством спасения ребёнка? Ребёнок умирает, Света. Шестилетний мальчик. Если я могу помочь – почему не помочь?

Света прижалась лбом к его плечу.

– Неплохо. Но грустно. Потому что ты достоин большего, братик. Достоин того, чтобы тебя любили не за то, что ты можешь дать. Не за деньги, не за помощь, не за спасение. А просто за то, что ты есть. Просто за Сашку. Смешного, упрямого, доброго до глупости.

Они помолчали. За окном выл ветер. Снег стучал в стекло – мелкими колючими крупинками. Ночь была долгой.

– Света?

– Что?

– Спасибо. За правду. Даже если она неприятная.

Она подняла голову. Глаза блестели от слёз.

– Я всё равно буду на твоей свадьбе. И буду улыбаться. И желать счастья. Потому что ты мой дурашливый братишка, и я люблю тебя больше всех на свете.

– И я тебя люблю.

– Только пообещай мне одну вещь.

– Что?

– Если станет совсем плохо – позови. Не будешь геройствовать в одиночку. Не будешь молча страдать, как ты всегда делаешь. Позови, и я приду. Хоть с края света. Хоть из-под земли.

– Обещаю.

Света поцеловала его в макушку – как делала мама в детстве, когда укладывала спать. Потом встала и вышла тихо, прикрыв за собой дверь.

Сашка ещё долго лежал, думая о её словах. О драконах внутри. О любви, которая требует жертв. О том, что, может быть, он действительно идёт на заклание. Добровольно, с открытыми глазами.

Но к утру решение не изменилось.

Дракон так дракон. Он победит. Он всегда побеждал.

По дороге на работу зашёл в ЗАГС – узнать, какие документы нужны для регистрации брака. Паспорта, заявление, месяц ожидания. Можно ускорить, если есть уважительная причина.

Болезнь ребёнка – уважительная причина.

С Артёмом познакомился через неделю. Марина всё откладывала, находила причины. Но Сашка настоял – если мы женимся, я должен знать его. Он должен знать меня.

Пришёл к ним домой. Старая пятиэтажка, третий этаж. Квартира двушка – маленькая, тесная, но чистая. Пахло стиральным порошком и чем-то сладким – мать Марины пекла булочки.

Артём сидел на диване, укрытый пледом. Худенький ещё больше, чем Сашка помнил. Лицо бледное, синева под глазами. Но глаза живые, любопытные.

Сашка сел рядом. Протянул руку:

– Привет. Я Саша.

Артём посмотрел на руку. Потом на мать. Марина кивнула – мол, это тот самый, о котором я рассказывала. Мальчик медленно протянул свою руку – маленькую, тонкую, холодную.

– Привет. Я Артём.

Голос тихий, но твёрдый.

– Мама сказала, что вы поженитесь.

Прямо в лоб. Без обиняков. Сашка оценил эту прямоту.

– Да. Ты не против?

Артём задумался. Серьёзно, по-взрослому.

– А вы будете жить с нами?

– Да. Если ты не против.

– И в Германию поедете?

Сашка замялся. Они с Мариной ещё не говорили об этом детально. Кто поедет, кто останется, как всё будет.

– Посмотрим. Главное, чтобы ты выздоровел.

Артём серьёзно кивнул. Изучал Сашку взглядом – внимательно, оценивающе. Потом вдруг улыбнулся – быстро, застенчиво.

– Мама сказала, что это вы подарили мне мишку. Спасибо. Я его Сашей назвал.

Что-то кольнуло в груди. Резко, болезненно. Этот худенький мальчик с серьёзными глазами и взрослыми вопросами назвал игрушку его именем.

– Правда? А почему?

– Потому что он добрый. Как вы. Мама говорит, вы добрый.

Сашка не знал, что ответить. Ком подкатил к горлу.

– Хочешь, я тебе ещё что-нибудь принесу? Машинку? Книжку?

– Книжку! – Артём оживился. – Про динозавров. Я их люблю. У меня есть «Незнайка», но я её уже сто раз читал.

– Договорились. В следующий раз принесу.

Они просидели час. Артём рассказывал про динозавров – какие они были, как назывались, кто кого ел. Знал удивительно много для шестилетки. Говорил с увлечением, глаза горели. Сашка слушал, кивал, задавал вопросы.

Марина сидела рядом и смотрела на них. Глаза блестели. Когда Артём устал и задремал, она проводила Сашку до двери.

– Спасибо, – прошептала она. – Он тебя принял. Это… это много значит.

– Он хороший мальчик.

– Лучший на свете. – Голос дрогнул. – И если ты поможешь мне его спасти, я… я буду тебе благодарна всю жизнь.

Сашка хотел сказать: мне не нужна благодарность. Мне нужна ты. Но промолчал. Обнял её – крепко, долго. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо.

– Всё будет хорошо, – прошептал он ей в волосы. – Обещаю.

Расписались в конце января.

Скромно, без торжества. В ЗАГСе было холодно – батареи еле грели.

Свидетели – Димка и подруга Марины Лена. Димка пришёл в костюме – единственном, который у него был, на три размера больше. Лена в ярком платье, с начёсом и толстым слоем косметики.

Людмила пришла. Села в угол, смотрела с каменным лицом. Одета в черное пальто – как на похороны. Николай демонстративно не явился. Прислал Свету – она одна улыбалась, обнимала брата, поздравляла.

– Желаю счастья, – шептала она Сашке. – Настоящего счастья.

Марина была в простом сером платье – том самом, в котором они познакомились в поликлинике. Волосы собраны в пучок. Без фаты, без цветов, без всего, что обычно бывает на свадьбах. Лицо бледное, губы сжаты.

Расписывали быстро. Сотрудница ЗАГСа – пожилая женщина с очень своеобразным макияжем – монотонно читала текст. Сашка расписывался, рука дрожала. Марина тоже. Кольца не было – купят потом, если будут деньги.

– Поздравляю. Теперь вы муж и жена.

Поцеловались – коротко, формально. Для протокола.

После ЗАГСа поехали к Сашке домой – временно, пока не разберутся с документами и визами. Людмила уже ждала на пороге – лицо закрытое, глаза холодные.

– Пока поживёте здесь, – сухо сказала она. – У Саши своя комната. Надеюсь, ненадолго.

– Спасибо, Людмила Николаевна. – Марина попыталась улыбнуться. – Мы… мы ненадолго. Пока разберёмся с документами. Получим визу, уедем.

– Ага. – Людмила развернулась и ушла на кухню.

Ненадолго затянулось на месяц.

Месяц ада.

Людмила с невесткой не поладили с первого дня.

Всё было не так. Марина готовила – Людмила находила что покритиковать: пересолила, недоварила, не те специи. Марина убирала – Людмила переделывала за ней: не так вытерла, не так сложила, пыль осталась. Марина играла с Артёмом – Людмила качала головой: балует, не так воспитывает, ребёнок избалованный.

На кухне пахло двумя разными духами – они не смешивались, противостояли друг другу. Людмилины – старые, советские, тяжёлые. Маринины – лёгкие, цветочные. В воздухе висело напряжение – густое, осязаемое.

За ужином тишина – только звуки вилок по тарелкам. Скрежет, стук, скрип. Артём ел молча, испуганно поглядывая на бабушку. Марина смотрела в тарелку. Людмила демонстративно игнорировала невестку.

Сашка метался между ними. Пытался сгладить, помирить, объяснить. Бесполезно.

– Твоя мама меня ненавидит, – говорила Марина по ночам. Лежали в его узкой кровати – тесно, неудобно. Она шептала в темноту, боясь, что услышат.

– Она привыкнет. Дай ей время.

– У меня нет времени! Артёму нужна операция! Визу обещали через месяц, если все документы в порядке. Я не могу ждать, пока твоя мать соизволит меня принять!

– Марина, потерпи. Пожалуйста.

Она отворачивалась к стене. Плакала тихо, чтобы не слышали. Он гладил её по спине, чувствовал, как вздрагивают плечи.

А потом случилось нечто совсем неожиданное.

Николай пришёл вечером – пьяный, пахло перегаром и табаком. Но решительный. Шаги твёрдые, взгляд прямой.

– Люда, нам нужно поговорить.

Людмила стояла у плиты – жарила картошку. Даже не обернулась.

– О чём говорить?

– Я ухожу.

Тишина. Даже картошка перестала шкварчать – как будто мир замер. Артём, игравший в углу с мишкой, поднял голову.

– Что значит «уходишь»? – Людмила медленно повернулась. Лопатка в руке застыла. Лицо побледнело.

– То и значит. – Николай говорил глухо, не глядя в глаза. – Есть другая женщина. Люблю её. Ухожу к ней.

Грохот. Людмила выронила сковородку. Масло брызнуло на пол – горячее, шипящее. Несколько капель попали на ногу, она даже не заметила.

– Почти тридцать лет вместе… – Голос сел до шёпота. – И ты…

– Прости, Люда. Так получилось.

Сашка вскочил из-за стола и схватил отца за грудки – резко, яростно. Рубашка затрещала.

– Ты что творишь, гад?!

– Руки убрал! – Николай оттолкнул сына – сильно, зло. Сашка споткнулся, налетел на стул. – Хватит с меня. Я тоже имею право на счастье!

– Счастье?! Ты бросаешь мать!

– А ты привёл в дом чужую бабу с ребёнком! – Николай ткнул пальцем в сторону Марины, которая прижимала к себе Артёма. – Кто из нас хуже? Ты женился на первой встречной ради чего? Ради визы для её ребёнка! А я хоть честно говорю!

Они бы подрались – Сашка уже сжал кулаки, Николай выставил руки вперёд. Но Людмила встала между ними.

– Уходи, – сказала она тихо. Голос мёртвый, без эмоций. – Уходи и не возвращайся.

Николай постоял, открыл рот – хотел что-то сказать. Но не нашёл слов. Развернулся и пошёл к двери. В прихожей что-то грохнуло – это он снимал с вешалки куртку, задел зонт. Потом хлопнула дверь – громко, окончательно. Потом тишина.

Людмила всё стояла у плиты. Смотрела на разлитое по полу масло. Оно медленно растекалось – вязкое, блестящее в свете лампы. Тридцать лет брака растеклись так же. Медленно, неотвратимо, жирным пятном на линолеуме.

Она наклонилась и подняла сковородку. Металл обжег пальцы – она не заметила. Поставила на плиту. Выключила газ. Руки двигались автоматически – заведённая кукла, выполняющая программу.

Потом села на стул и закрыла лицо ладонями.

Не плакала. Странно – почему не было слёз? Должны быть слёзы. Тридцать лет рухнули, а она сидит сухоглазая. Только внутри всё выгорело дотла. Пустота, как после пожара. Чёрная, дымящаяся.

Марина подошла – осторожно, боясь напугать.

– Людмила Николаевна, я… может, чаю?

– Не надо.

– Или я могу…

– Ничего не надо. – Людмила подняла голову. Глаза сухие, но мёртвые. – Ступай к себе. И забери ребёнка. Не хочу никого видеть.

Марина взяла Артёма за руку и увела в комнату Саши. Света проводила их взглядом, потом обняла мать. Людмила сидела неподвижно – окаменевшая, застывшая.

Где-то на кухне капал кран – кап, кап, кап. Она всегда просила Николая починить его. Теперь просить некого.

Через полчаса Людмила встала и молча вытерла масло с пола. Движения точные, механические. Выбросила тряпку. Помыла пол. Повесила сковородку на место.

Потом ушла в свою комнату и заперлась. Не вышла ни к ужину, ни на следующий день к завтраку.

С того дня в доме стало невыносимо.

Людмила ходила как тень – бесшумная, отсутствующая. Готовила, убиралась, стирала. Но молчала. На вопросы отвечала односложно. Глаза пустые – смотрят, но не видят.

На Марину смотрела с нескрываемой ненавистью. Как будто та была виновата в уходе мужа. Как будто это из-за неё всё рухнуло.

Марина пыталась помочь:

– Людмила Николаевна, может, я приготовлю?

– Не надо. Я сама.

– Или я могу убрать?

– Я сказала – не надо!

– Людмила Николаевна, я понимаю, вам сейчас тяжело, но…

– Ты ничего не понимаешь! – Людмила развернулась – резко, зло. Лицо искажено. – Ты знаешь, что такое прожить с человеком тридцать лет?! Родить ему детей, варить ему супы, штопать носки, терпеть его настроения?! А потом услышать: «Я ухожу. Есть другая»?!

– Это не моя вина…

– Твоя! – Людмила ткнула пальцем в грудь Марине. – Пришла сюда со своим ребёнком! Перевернула всё вверх дном! Сын женился на первой встречной, муж ушёл! Всё из-за тебя!

– Это несправедливо!

– Справедливо?! – Людмила засмеялась – истерично, с надрывом. – Ты знаешь, что такое справедливость? Почти тридцать лет преданности, любви, терпения! А в итоге – одна! Одна в этой квартире с чужими людьми!

Она развернулась и ушла в свою комнату. Хлопнула дверью. Щеколда лязгнула – звонко.

Марина стояла на кухне и дрожала. Артём прижался к её ноге, испуганно смотрел большими глазами.

– Мама, почему бабушка кричит?

– Не бойся, солнышко. Бабушке сейчас плохо. Она не со зла.

Но сама понимала – так дальше нельзя.

Сашка метался между двумя женщинами.

Утром просыпался от запаха двух разных завтраков – Людмила готовила для себя и Светы, Марина для Артёма и Саши. Два стола, два мира.

Мать страдала – он видел это. Похудела, осунулась. Под глазами синяки. Ходит по квартире, как призрак. Иногда стоит у окна и смотрит вниз – час, два. На что смотрит? Ждёт, что Николай вернётся?

Жена нервничала – тоже видел. Грызёт ногти, курит на балконе (думает, он не знает, но запах чувствуется). Артём всё чаще лежит – устаёт быстрее, дышит тяжелее. Время уходит.

А Сашка разрывается. Утешить мать – обидеть жену. Поддержать жену – предать мать. Вечером приходит с работы, и обе смотрят на него с немым упрёком: выбери.

Но как выбрать между матерью и женой? Между кровью и любовью?

Димка говорил:

– Братан, съезжай. Снимите комнату. Хоть сарай, но отдельно.

– На что снимать? У меня все деньги на визу, на билеты, на клинику уходят.

– Тогда терпи. Но недолго. Так можно… Либо мать сломается, либо жена. Либо ты.

– Я не сломаюсь.

– Все так говорят. – Димка поправил очки. – А потом раз – и сломался. И осколки собирать.

В марте Марина поставила ультиматум.

Пришла к нему на склад – впервые. Сашка грузил мешки, увидел её в дверях – растерялся.

– Марина? Что случилось?

– Нам нужно поговорить. Срочно.

Отпросился у Рафика. Вышли на улицу. Было холодно – ветер с гор, колючий. Марина кутается в пальто, дрожит.

– Саш, так больше нельзя. – Голос твёрдый, решительный. – Нужно что-то решать.

– Что решать?

– Ехать в Германию. У меня уже есть приглашение от клиники. Визу обещали на следующей неделе. Билеты можем купить через месяц. Ты со мной?

Сашка молчал. В голове крутились мысли – быстро, сумбурно.

– Марина, как я могу? Мать одна осталась. После ухода отца она…

– А мой сын? – Голос сорвался на крик. Марина сжала его руку – сильно, до боли. – Он не в счёт?! Артём умирает! Понимаешь?! Каждый день может быть последним! А ты думаешь о матери!

– В счёт, но…

– Никаких «но!» – Она отпустила его руку, отступила. – Либо ты с нами, либо…

– Либо что?

– Либо я еду одна. С Артёмом. Как-нибудь справлюсь.

– Ты же не получишь визу без мужа! Нам же вместе одобрили!

– Получу. – В глазах холод, решимость. – Найду способ. Продам мамину квартиру, найду спонсора, возьму кредит. Сделаю всё, что угодно, лишь бы спасти сына.

– Марина, давай найдём врачей здесь! Может, съездим в Москву? Там тоже хорошие клиники!

– Я три года искала здесь врачей! – Она почти кричала. Прохожие оборачивались. – Три года! Объездила всех! Москва, Питер, Новосибирск! Везде говорят одно: порок слишком сложный, технологий нет, риск огромный! Только Германия! Хватит! Ты едешь или нет?!

Сашка молчал. В голове хаос. Бросить мать сейчас, после ухода отца? Она же не переживёт. Света говорила вчера: «Мама не ест. Похудела на десять кило. Я боюсь за неё». Как оставить?

Но и Артём… Мальчик умирает. Каждый день слабее. Вчера упал на ровном месте – просто шёл и упал. Лежал, не мог встать. Марина кричала, вызывала скорую.

– Мне нужно время, чтобы подумать.

– У тебя есть три дня, – отрезала Марина. – Три дня. Потом я еду. С тобой или без тебя.

Развернулась и ушла. Сашка смотрел ей вслед. Спина прямая, шаг твёрдый. Не оглянулась.

Три дня Сашка не спал.

Ходил по ночному городу – по пустым улицам, мимо спящих домов. Мороз кусал лицо. Снег скрипел под ногами. Думал.

С одной стороны – мать. Она вырастила, вскормила, пожертвовала всем. Сейчас ей так плохо – хуже некуда. Муж ушёл, сын собирается уехать. Она останется одна. Совсем одна. Света работает, у неё своя жизнь. Мать будет сидеть в пустой квартире и смотреть в окно. Ждать, что хоть кто-то вернётся.

С другой стороны – жена. Пусть формально, пусть по расчёту, но жена. Он расписался. Поклялся. И ребёнок, который назвал игрушку его именем. Который спрашивает: «Саша, а ты с нами в Германию?» Артём умрёт без операции. Это не «может быть». Это «точно». Врачи сказали: полгода максимум.

Сашка сидел на скамейке в парке – том самом, где они гуляли с Мариной. Смотрел на деревья еще покрытые снегом. Вспоминал, как они сидели здесь, держались за руки. Как она говорила: «Ты сильный». Как он обещал: «Я помогу».

Но помогать оказалось сложнее, чем обещать.

На третий день решение так и не пришло. Точнее, пришло, но Сашка боялся себе в этом признаться.

Он не мог бросить мать.

Просто не мог. Физически не мог представить, как садится в самолёт, улетает, оставляет её одну. Как она будет сидеть на кухне и плакать. Как перестанет есть. Как однажды Света позвонит и скажет: «Мама в больнице. Сердце не выдержало».

Он не мог.

Даже ради Артёма. Даже ради Марины. Даже понимая, что это жестоко, эгоистично, неправильно.

Не мог.

– Я не могу, – сказал он Марине на четвёртый день. Голос глухой. – Прости, но я не могу оставить мать.

Они стояли у подъезда его дома. Марина пришла за ответом. Артём остался с её матерью.

Она кивнула. Ни слёз, ни истерик. Просто кивнула – коротко, резко.

– Я так и знала. – Голос спокойный. Слишком спокойный. – Что ж, спасибо хотя бы за попытку. Завтра пойдём в ЗАГС, подадим на развод.

– Марина, подожди! Может, есть другой выход?

Она посмотрела на него – долго, пристально. Будто видела впервые. Или прощалась.

– Другого выхода нет, Александр. Ты сделал выбор. Мама важнее.

– Это нечестно!

– А что в жизни честно? – Она усмехнулась – горько, без радости. – То, что у моего шестилетнего сына больное сердце? То, что я должна выбирать между твоей матерью и жизнью своего ребёнка? В жизни нет ничего честного, Александр. Есть только выбор. Ты свой сделал. Я сделаю свой.

Она развернулась, чтобы уйти. Сашка схватил её за руку:

– Марина, погоди! Я найду деньги! Поеду за вами через месяц, два! Мать успокоится, Света поможет, и я…

– Не надо. – Она высвободила руку. – Не надо обещать то, чего не выполнишь. Ты не поедешь. Потому что всегда будет причина остаться. То мать заболеет, то работа, то ещё что-то.

– Но я люблю тебя!

Марина остановилась. Стояла спиной, не оборачивалась.

– Знаю. Я тоже тебя люблю. – Голос дрогнул. – По-своему. Но любовь – это не только чувства. Это ещё и действия. Выбор. И ты выбрал не меня.

Ушла, не оборачиваясь. Сашка смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом.

Потом сел на ступеньки подъезда и закрыл лицо руками.

Не плакал. Мужчины не плачут. Но внутри что-то оборвалось – тонкая струна, которая держала всё вместе.

Через неделю Марина забрала вещи.

Пришла, когда Людмилы не было дома. Собрала быстро, молча. Артём сидел на кровати и обнимал мишку по имени Саша.

– Мы больше не увидимся? – спросил он тихо.

– Увидимся, – соврал Сашка. – Обязательно увидимся.

– А мишку можно с собой?

– Конечно. Он же твой.

Артём кивнул. Слез с кровати – медленно, осторожно. Подошёл к Саше, обнял за ноги. Сашка присел на корточки, обнял в ответ. Мальчик был лёгким, как птичка. Хрупким, как стекло.

– Выздоравливай, – прошептал Сашка. – Слышишь? Выздоравливай обязательно.

Артём уткнулся в его плечо.

Марина стояла у двери с сумками. Смотрела на эту картину. Лицо каменное.

– Пойдём, Артёмка. Такси ждёт.

Мальчик отпустил Сашку, взял мать за руку. Они вышли.

На пороге Марина обернулась:

– Прощай, Александр.

Не «до свидания». Прощай. Навсегда.

Дверь закрылась. Сашка сидел на кровати в опустевшей комнате. Пахло её духами – ландышем, фиалкой. Скоро и этот запах выветрится.

Ещё через месяц пришли документы о разводе.

Сашка подписал, не читая. Рука дрожала – бумага заходила ходуном.

Людмила ожила после отъезда невестки. Даже иногда улыбалась. Начала готовить борщ – любимый Сашкин. Интересовалась, как дела на работе. Пыталась быть нужной, заботливой.

Но Сашка видел – это только видимость. Маска, под которой пустота. Внутри она была сломлена уходом мужа. И никакой отъезд невестки этого не исправит.

– Прости меня, сынок, – сказала она как-то вечером. Сидели на кухне, пили чай. – Из-за меня ты потерял жену.

– Не из-за тебя, мам. Я сам так решил.

– Нет, из-за меня. – Она смотрела в чашку, не поднимая глаз. – Я эгоистка. Держу тебя при себе, не даю жить. Ты должен был поехать с ней.

– Мам, перестань.

– Нет, правда. Ты молодой, жизнь впереди. А я… Я прожила своё. Зачем я тебя держу?

– Потому что ты моя мать. И я тебя люблю.

Людмила заплакала – тихо, беззвучно. Слёзы капали в чай.

Но червячок сомнения уже поселился в Сашке. Правильно ли он поступил? А если бы поехал? Может, мать справилась бы? Света помогла бы?

Но уже поздно. Выбор сделан. Назад дороги нет.

Летом пришла весть – через общих знакомых.

Артём умер. Так и не дождались операции. Виза затянулась, денег не хватило, время вышло. Ночью перестало биться сердце. Марина держала его за руку. Он сжимал мишку по имени Саша.

Марина куда-то уехала. Никто не знал куда. Лена говорила – в Россию, к родственникам. Или в Казахстан. Или просто исчезла.

Сашка запил.

Впервые в жизни – по-настоящему, с головой. Приходил домой пьяный – качался, натыкался на стены. Людмила плакала, Света уговаривала. Бесполезно.

Димка вытаскивал его из кабаков. Находил в подворотнях, отпаивал рассолом. Тащил к себе, укладывал спать.

– Ты что задумал? Споить себя насмерть?

– Я убил его, Дим. – Сашка смотрел в потолок пустыми глазами. – Убил пацана. Если бы я поехал, если бы помог…

– Не ты убил. Болезнь убила.

– Если бы да кабы! – Сашка сел, схватил Димку за футболку. – Я мог спасти! Понимаешь?! Мог! Но выбрал мать! Выбрал, спокойную жизнь без проблем! А мальчик умер!

– Хватит причитать! – Димка оттолкнул его. – Что сделано, то сделано! Время вспять не повернёшь! Ты либо живёшь дальше, либо сдохнешь в луже блевотины! Выбирай!

К осени Сашка взял себя в руки.

Перестал пить – резко, в один день. Просто решил и перестал. Вернулся на работу. Рафик принял обратно, ничего не спросил.

Но внутри что-то сломалось. Навсегда. Сашка стал тише, замкнулся. Улыбался реже. Почти не смеялся.

Димка говорил:

– Ты как робот стал. Работаешь, ешь, спишь. А где жизнь?

– Это и есть жизнь.

– Нет. Это существование.

Но Сашка не мог иначе. Чувства притупились, эмоции стёрлись. Он функционировал – не жил.

Решение уехать пришло неожиданно.

Осенью, когда город стал серым, холодным, чужим. Когда каждый угол напоминал о Марине. Вот здесь они гуляли. Вот здесь целовались. Вот эта поликлиника, где всё началось.

– Поеду в Томск, – объявил он матери за ужином. – Поступлю в университет.

– Сашенька, не надо! – Людмила схватила его за руку. – Не оставляй меня!

– Мам, мне нужно. Понимаешь? Нужно. Здесь я задыхаюсь. Здесь на каждом шагу… – Не договорил.

Людмила плакала, умоляла, хваталась за него. Но Сашка был непреклонен. Решение принято. Окончательно.

В сентябре 95-го купил билет до Новосибирска, а оттуда – в Томск. Поступил в политехнический университет – с дипломом техникума взяли без экзаменов.

Но начать сначала не получилось. Потому что прошлое не отпускает. Оно сидит внутри, как заноза. Болит, ноет, напоминает.

31 декабря 2024 года.

Александр лежал на полу в кухне. Кровь почти перестала течь – свернулась, загустела, потемнела до черноты.

Дыхание стало совсем редким – вдох раз в минуту. Сердце билось слабо – еле-еле, на последнем издыхании.

Голос зазвучал мягко, почти сочувственно:

– А ты когда-нибудь задумывался, как сложилась бы твоя жизнь, если бы ты поехал с Мариной?

– Тысячу раз думал. Миллион раз.

– И?

– Артём был бы жив. Марина была бы рядом. У нас были бы дети. Семья. Счастье.

– Ты уверен?

Перед глазами поплыла картинка. Нечёткая, размытая, как старая фотография.

Маленькая квартира в немецком городке. Он возвращается с работы – грязный, уставший, пахнущий потом и стройкой. Работает нелегально – на стройках, грузчиком, где придётся. Документы не в порядке, виза просрочена, но надо как-то жить.

Марина встречает с упрёками:

– Опять пьяный?

– Я не пьян. Я устал.

– Устал! А я не устаю? Артём после операции, за ним уход нужен круглосуточный! Я не сплю ночами!

– Я работаю по двенадцать часов!

– И что? Думаешь, этого достаточно? Нам не хватает на лекарства! На реабилитацию! Я просила тебя найти ещё одну работу!

– Я и так вкалываю как проклятый!

Скандалы каждый день. Деньги, быт, усталость. Артём выжил после операции – это да. Но жизнь превратилась в ад. Они стали чужими. Любовь ушла, остались раздражение, обвинения, недосказанность.

А вечером – звонок от Светы. Голос дрожит:

– Саш, мама в больнице. Инфаркт. Врачи говорят… Если бы её привезли раньше…

– Что говорят?!

– Она была одна. Упала на кухне. Соседи нашли её только утром. Если бы ты был рядом…

Чувство вины разъедает изнутри. Бросил мать. Ради чего? Ради жизни нелегала? Ради скандалов? Ради чужой страны, где он никто и звать никак?

И Марина однажды говорит – холодно, устало:

– Может, нам стоит развестись? Зачем мучить друг друга?

– Из-за Артёма терпел. Из-за тебя. А теперь… Теперь что?

– Теперь я понимаю, что ты женился не на мне. Ты женился на своём представлении о благородстве. На идее спасения. А я – просто повод.

И они разводятся. Через три года после отъезда. Сашка остаётся один в чужой стране. Без жены, без сына (Артём остаётся с матерью), без матери (которая так и не простила), без дома.

Картинка растворилась. Голос продолжил:

– Видишь? Не всегда тот путь, от которого ты отказался, лучше выбранного. Иногда все пути ведут в ад. Просто в разный ад.

– Но Артём был бы жив, – прошептал Александр. – Это же главное?

– Главное? – Голос задумался. – А мать? Она умерла бы раньше. От инфаркта, от одиночества. Ты бы нес вину в любом случае— за Артёма, потому что остался, за мать, если бы уехал. Выбор без правильного ответа.

– У тебя были свои ценности, – продолжил голос. – Мать. Семья. Долг. Ты остался верен этим ценностям. Ценой собственного счастья, но остался верен.

– Это было правильно?

– А что такое «правильно»? – Голос стал почти философским. – Ты сделал выбор в соответствии со своими приоритетами. Марина сделала свой выбор – спасти сына любой ценой. Людмила держала тебя, потому что боялась остаться одна. Николай ушёл, потому что не выдержал тяжести. Каждый делал то, что мог. Никто не виноват. И все виноваты.

– Но Артём…

– Артём прожил бы в Германии дольше. Может быть. Или нет – операции не всегда успешны, осложнения случаются. Но твоя мать точно не пережила бы твой отъезд после ухода отца.

Александр закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возникла Марина. Молодая, красивая, с грустными карими глазами. Стоит в том сером пальто у подъезда.

«Прости меня», – мысленно сказал он ей. – «Прости, что не смог. Прости, что выбрал мать. Прости, что Артём умер».

И ему показалось, что она улыбнулась. Той самой улыбкой – отстранённой, вежливой. Но теперь в ней не было упрёка. Только понимание. Только прощение.

Марина растворилась. Вместе с ней растворился Артём – худенький мальчик с мишкой.

Остался только голос.

– Готов к следующему воспоминанию? – спросил он.

– А есть выбор? – мысленно усмехнулся Александр.

– Выбор есть всегда. Даже сейчас. Даже на краю.

А Александр снова закрыл глаза и поплыл в воспоминания. В сентябрь 95-го. В поезд, который увозил его прочь от боли.

Но боль поехала с ним.

Так всегда бывает.