Читать книгу Леон онлайн - - Страница 4

Приподнятое, лучше поднимающее настроение онтологически возможно лишь в экстатично-временном отношении присутствия к брошенному основанию себя самого.

(М. Хайдеггер, «Бытие и время», пер. В. В. Бибихина)

За ним гнались. Дан бежал по узким коридорам, которые многократно изгибались и ветвились, как лабиринт, и все время слышал за поворотом топот ног преследователя, но никогда его не видел, ужас был таким сильным, что от него раскалывалась голова. Он знал, что его спасение – это вопрос жизни и смерти: попасться означало быть уничтоженным, поэтому он бежал, его судорожное дыхание отражалось от стен и возвращалось, усиленное эхом. Конца лабиринту не было: новые коридоры открывались за каждой дверью, и он снова бежал, понимая, что попал в какую-то странную ловушку. Преследователь приближался: его гулкие шаги звучали уже совсем близко, он рванул на себя очередную дверь и бросился внутрь с криком: «Мама! Мама!» За дверью была спальня – он понял, что находится в доме своих родителей, где он родился и вырос, и это была спальня родителей. Больше дверей не было, он в страхе забился в угол, присев в надежде, что его не увидят, и успев удивиться, какая гигантская в комнате кровать – ему удалось полностью скрыться за ней. В комнату вошел его отец. Он был гигантского роста, был пьян и разъярен. «Что ты здесь делаешь, ублюдок? Что с тобой?» – заревел он, шагая в сторону Дана, тот закрыл голову руками и… проснулся.

За окном была кромешная темнота, воздух в комнате был душным и жарким, над Даниэлем нависала Мира.

– Дан, что с тобой? Ты кричал во сне, – она смотрела на него с тревогой и какой-то нежностью, которой он не ощущал от нее уже давно. Дан перевел дыхание и сел:

– Кошмар приснился. Какое-то наваждение, постоянно снятся кошмары, – ответил он, и почувствовал, как слезы страха и обиды подступают к глазам. Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и вдруг Мира обняла его – нежно, как ребенка, и прижала к себе. Он не стал возражать, положил голову к ней на грудь и закрыл глаза. Слезы сами потекли из его глаз, и он даже не пытался их остановить: они с женой давно не были вот так вместе, близко и откровенно. Мира последнее время была холодна к нему, и он отвечал ей тем же… или это он был холоден, а она отвечала? Как бы то ни было, их разговоры ничем не отличались от разговоров двух коллег в коридоре: какие-то в той или иной степени формальные вопросы, формальные ответы, вежливое «Как прошел день?» и «Что будешь на ужин?» – и все. Близости у них тоже не было – Дан уже даже и не мог вспомнить как долго, да ему особо и не хотелось. И все же, под всей этой нейтральностью жены все еще была та Мира, которой он 17 лет назад сделал предложение: заботливая, любящая и нежная. Что же произошло?

Если бы Даниэль сам пришел к себе на прием и рассказал эту историю, Дан-психотерапевт непременно задал бы важный вопрос: «Когда вы впервые отметили изменения в ваших отношениях?» И он знал ответ на этот вопрос: 8 лет назад Мира завела разговор о детях, а он согласился, что – пора, однако, при этом внутри он вовсе не хотел никаких детей. Представляя, как он будет стеснен в свободе, будучи отцом, как ему придется брать на себя ответственность за семью, как к его сложным чувствам на работе добавятся сложности воспитания и взаимодействия в рамках триады – ему хотелось бежать со всех ног. Но он понимал, что причин отказаться у него нет, и они принялись готовиться к рождению ребенка: они обсуждали, как это будет, что нужно купить, как перепланировать квартиру и прочие мелочи. Они перестали предохраняться, но однако беременность не наступала. Так прошло два года, и Мира забила тревогу: что-то не в порядке, так быть не должно. Потом было несколько лет походов по врачам: обследования, анализы, рекомендации, но ничего не помогало. Никаких объективных причин не находилось, и врачи, казалось, просто пробуют все подряд: назначают витамины, предлагают пролечить что-то, чего сами и не находили, рекомендовали сроки воздержания, а после – снова попытки. Дан содействовал, но где-то в глубине души радовался: момент появления ребенка откладывался, а впереди маячила полная невозможность, которая его устраивала полностью. Когда речь зашла об ЭКО, Мира пошла на попятную: она изучила особенности процедуры, и ее напугали риски последствий. Дану ничего не стоило поддержать ее и успокоить, если бы он этого хотел, однако, он наоборот – стал убеждать ее в том, что это опасно, не говоря напрямую о том, что стоит остановиться, но вел дискуссию в этом направлении. И Мира сдалась. Они обсудили, что, видимо, им придется смириться с бездетностью, она довольно тоскливо перечислила преимущества такой жизни, и вопрос был закрыт. Даниэль выдохнул, казнь отменена, можно просто продолжать жить, как и раньше, но почти сразу он стал замечать, что Мира ведет себя как-то иначе. Она стала задумчивой, отстраненной, старалась не подавать виду, но, разумеется, изменения не могли скрыться от наметанного взгляда опытного психотерапевта. Он не стал расспрашивать, так как догадался о причине и не хотел возвращаться к болезненному вопросу, решив просто подождать, пока она не отгорюет свое несостоявшееся материнство, и все не вернется на круги своя, но, разумеется, все пошло совсем не так. Со временем, он стал замечать, что сам держится холоднее, старается поменьше находиться дома, тем более, что работа его была интересной, перспективы привлекательными, он погрузился в исследования, выступал, набирал все больше пациентов – работа заняла все пространство, которое раньше занимали их отношения.

«Что я сделал не так?» – думал он. Понятно что. Он просто был с ней нечестен. Он ее бросил наедине с очень серьезной жизненной проблемой, не поддержал, отдалился, испугавшись. Он гнал от себя эту мысль, но она неизменно возвращалась, когда-то – в виде вины, когда-то – в виде обиды на жену, когда-то – в виде злости. Но что он мог сделать? Ребенок не появлялся не по его вине. Что-то не стыковалось в их организмах, и чтобы это преодолеть, можно было разве что пойти на дорогую, относительно вредную процедуру, которая, к слову, тоже не давала никаких гарантий. И он не делал ничего. Можно было бы поговорить об этом всем с женой, но он боялся, что тогда придется пойти до конца.

Они сидели какое-то время на кровати, обнимаясь, потом Мира принесла ему воды, и они снова легли спать. Дан был благодарен Мире за ее поддержку, и его охватил стыд за свою отчужденность. Потихоньку пробравшись к ней под одеяло, он обнял ее сзади и прижался к ней. Она сонно что-то пробормотала, и он с улыбкой заснул.

Больше ему ничего не снилось, и он проснулся от будильника. Какое-то время бестолково смотрел на экран телефона, пытаясь понять, зачем ему просыпаться в такую несусветную рань, пока не вспомнил: Леон. В голову полились потоком воспоминания о его первой встрече с загадочным человеком, странный звонок перед сном, все его сомнения и страхи, он потряс головой, чтобы отогнать эти мысли, откинул одеяло и пошел в ванную. Мира тихо спала: утром она спала крепко, и никогда не просыпалась, когда он собирался на работу. По дороге он купил в пекарне упаковку сунчаниц, стакан латте с двойной порцией кофе, крекеры, которые любил жевать в перерывах между пациентами, и, сутулясь от пронизывающего утреннего холода, побрел в сторону своего центра.

Рада сидела за стойкой, как обычно, он ей кивнул и пошел было в кабинет, быстро скидывая куртку в шкаф, однако, она его остановила:

– Даниэль, вчера, когда вы ушли, вами кто-то интересовался.

Дан похолодел, хотя, собственно, чего ему было бояться: он работает в этом центре, и время от времени им интересуются потенциальные пациенты, однако, если бы это было что-то обычное, вряд ли Рада бы сформулировала это так, она бы скорее всего сказала что-то вроде: «К вам хотел записаться пациент».

– Кто? – спросил он, глядя на нее поверх очков.

– Не знаю. Звонил какой-то мужчина, спросил, работаете ли вы в этом центре, а когда я ответила, что да, – звонок сорвался.

Дан сразу подумал о вчерашнем звонке. Видимо, человек, который ему позвонил, его разыскивал, но почему тогда он не просил у Рады его телефон? И откуда у него вообще его номер?

– Какой него был голос? – он не знал, что хочет узнать: голос звонившего он бы и сам описать не смог: какой-то нейтральный голос, непонятно, молодой или пожилой, интонаций характерный тоже не было.

– Голос был странный. Скорее всего, иностранец, у него был какой-то легкий акцент. Он говорил спокойно, по-деловому.

Странно. Видимо, это другой человек. Никакого акцента вчера он не услышал, он бы точно обратил внимание. Хотя, акцент можно и сымитировать…

– Хорошо. Если снова позвонит – попроси его номер, пожалуйста, – он пошел к себе в кабинет, сел за стол и стал в задумчивости жевать сунчаницы одну за другой, не чувствуя вкуса, и запивать безвкусным кофе. До сеанса оставалось еще 15 минут и надо было решить один предельно важный вопрос: сообщать Леону о звонках или нет? Особенно о вчерашнем звонке: как ни крути, а речь в нем шла, скорее всего, о Леоне, ни один из прочих пациентов Дана точно не подходил на роль того, за кем ведется слежка, да и вряд ли можно допустить такое совпадение по времени. Сначала Даниэль хотел все рассказать сразу, но потом задумался, и понял, что все совсем не так просто. Во-первых, это бы скорее всего прекратило работу с Леоном, а этого Дан не хотел, он хотел и дальше исследовать этот сложный случай. Тревожная ситуация, вызванная появлением Леона, как будто на время сделала его живее, растопила вечную мерзлоту его унылой повседневности, с ним снова его азарт, адреналин, молодость. Что-то с ним начало происходить после этой сессии с человеком без лица, что-то очень лично для него важное, и хоть в этом было стыдно признаться, Дан понимал: ему нужно, чтобы Леон не исчез.

С точки зрения психотерапии вносить этот реальный контекст в только зарождающийся альянс было бы ошибкой, надлежало сосредоточиться на том, что говорит клиент, а не на том, что приходит извне, это Дан знал еще с университетской скамьи. Да и угрозы, собственно, пока никакой не было ни видно, ни озвучено: странный голос просто констатировал факт о том, что ведется слежка. Касается ли это Дана? Не особо. С другой стороны, очень хотелось сбросить с себя эту ответственность и передать вопросы безопасности тому, кто наверняка знает в ней толк, плюс это может быть прямой угрозой для клиента, разве не должен Дан заботиться о его безопасности в первую очередь?

Но была еще одна причина. Дан вовсе не был уверен, что звонок на самом деле был. Не приснился ли он ему? В телефоне звонок не зафиксировался, и сейчас, когда Дан о нем думал, звонок вовсе не выглядел таким уж реальным. Звонок в центр ничего не дает – голос другой, да и это наверняка обычный клиент, то есть все, чем может поделиться Дан – это своей тревогой. А вот этого он точно делать не хотел: предъявлять клиенту, да еще такому, свой вероятный разрыв с реальностью, страх, панику… на это он пойти не мог.

Он посмотрел на часы и в очередной раз потряс головой, чтобы привести себя в порядок. «Надо во всем сначала разобраться,» – подумал он, и решил пока ничего Леону не сообщать.

Леон позвонил на этот раз абсолютно вовремя, как будто сидел и ждал, когда цифры на часах сменят друг друга, и нажал на звонок ровно в восемь ноль-ноль.

На экране появилась та же фигура, в том же кресле, только свет падал чуть иначе, и были видны контуры лица, короткие волосы, но не само лицо. Леон сидел, чуть откинувшись. Ничего не произнося, он задумчиво смотрел (во всяком случае, так это выглядело) на Дана и что-то крутил в пальцах. В горле Дана пересохло: он вдруг подумал, а что, если звонил сам Леон? Тогда если он ему ничего не расскажет – проверка провалится. Хотя… была одна отговорка о том, что он не был уверен, что речь идет о Леоне, но это, конечно, очень слабо. «Хорошо, подождем немного, я же умею импровизировать? Умею. Вот и буду импровизировать».

Леон тем временем протянул руку к столу, взял коробок спичек, достал одну, чиркнул и поджег сигарету, которая была в его пальцах. Он был готов к разговору.

– Доброе утро, Леон, – молчать было уже слишком тяжело, и Даниэль решил открыть игру.

– Перейдем к делу, Даниэль, – без приветствия Леон в своей манере сразу смешал карты. – У вас бывает ощущение космического одиночества, но не в смысле того, что вокруг вас никого нет, а в смысле, что вас совсем никто не понимает? Вы знаете, меня ведь окружают люди, которых принято считать умными и успешными, это и правда люди непростые, да только вот… Среди них нет никого, кто бы на самом деле думал мозгом. Иногда я думаю: «Вот он, нашел!» – хватаюсь за чью-то руку, поднимаю человека на свой уровень, но всегда выясняется, что это была ошибка. Человек обычно оказывается настолько глуп, что пытается меня обмануть и воспользоваться мной, и тогда я понимаю, что переоценил его, это очень разочаровывает. Я наивен в этом плане, столько раз ошибаться, сколько это делал я, нормальный человек бы точно не смог. И приходится от них избавляться, как от обесценившихся бумаг на брокерском счете, именно так, да: купил, подержал и продал. И всегда в проигрыше. Я ведь должен быть с вами честен, Даниэль? Мы же должны быть друг с другом честными?

«О боже, к чему это он?» – мыли Дана забегали по черепной коробке в панике. «Неужели, он действительно в курсе? Может, рассказать ему?» Но он подавил волнение, и относительно спокойно ответил:

– Да, Леон, конечно, это очень важно. Иначе какой смысл в нашей работе? – и тут же почувствовал, что краснеет.

Но Леон, казалось, ничего не замечал и продолжил:

– Когда я думаю о вас, я пытаюсь вычислить: чем мне может помочь человек, который, скорее всего, интеллектуально гораздо меня примитивнее. Я не хочу вас обидеть: на самом деле я вас совсем не знаю, просто мой опыт такой, что до сих пор я не встречался с равным собеседником. А неравные… чем они могут быть полезны? Нет, конечно, они могут делать что-то простое, на что у меня не хватает ни сил, ни времени, ни желания, но здесь-то речь идет о другой работе, не так ли?

Дан покраснел еще сильнее, на этот раз от злости: этот тип невыносим! Но он быстро успокоил себя обычной профессиональной метафорой: «Думай о нем, как о ребенке. Да, сейчас он фантазирует о своем всемогуществе, это просто его способ видеть мир, ты здесь ни при чем». Он успокоился и ответил:

– Да, разумеется, мы с вами запросто можем находиться на очень разных позициях по тесту айкью. С другой стороны, Леон, неужели, вы воспринимаете любое общение как нечто вроде игры в шахматы? Вам нужен равный партнер, или вы озабочены поиском равного соперника? Ведь если речь идет о втором, то вы вынуждены всегда жить на войне.

Он был доволен своей речью и реакцией Леона: тот слегка отпрянул, как будто слова Дана его зацепили. Неужели, у этой глыбы есть чувства? Интересно…

Леон подумал какое-то время и ответил:

– Ты думаешь, что кто-то в этом мире не живет на войне? Да, многие наивные люди так и думают: они не видят вокруг себя огромных зубастых рыб, которые питаются ими и им подобными. Не стоит думать об этом примитивно – речь не идет о настоящем поедании, просто эти рыбы вас покупают. А я очень не хочу, чтобы меня купили. Я сам предпочитаю покупать.

– Да? И что же вы купили вчера? Меня или мое время? Или мое внимание? Может быть, мое сочувствие и лояльность? – Дан чувствовал, как из-за эмоций его слегка срывает в очень неприятную сторону: он знал за собой, что иногда его очень тянет поспорить, что было обычно совсем неуместно в работе. Сейчас это еще можно было хотя бы как-то называть конфронтацией с целью инсайта, но опасная пропасть была рядом, и он решил быть осмотрительнее, чтобы не свалиться в нее.

– Я купил себе профессионала, я надеюсь. Пятьдесят минут чистого профессионализма, больше меня ничего не интересует, – он усмехнулся, и затянулся сигаретой, которая догорела уже до половины без его участия.

Это было очень привычно: обесценивание – частое оружие пациентов, и Дан, наконец-то, почувствовал себя в своей тарелке.

– Леон, раз вы называете себя умным, вы наверняка должны понимать, что профессионализм – это пустое слово. Мой профессионализм состоит в моей способности вас выслушать, и, в первую очередь, понять. А понять можно лишь того, кому сочувствуешь, разве нет? И при всем вашем интеллекте, это не то, что лежит в сфере вашего контроля, или в сфере контроля ваших денег, вы даже не сможете залезть ко мне в голову, чтобы понять, как я к вам отношусь на самом деле, – он решил, что провокации это неплохой способ «обуздать» Леона, пока это было единственным, на что тот откликался эмоционально. Главное – не перейти границу…

– А ты хорош. Аргумент неплохой, правда, я даже стал бы говорить, что в начале нашей встречи заметил, что ты явно что-то от меня скрываешь, и это что-то очень важное, если бы мне не казалось, что это может помешать нашей работе. Такой вот ты для меня нечитаемый, мистер мозговед. Да, и сейчас ты в панике от того, что я сказал. Мне не хочется, чтобы это продолжалось, поэтому… – он драматично помолчал, пока Дан лихорадочно пытался хоть что-то сообразить. – У меня есть предложение, как решить твою дилемму. Давай я просто скажу тебе: оставь эту тайну у себя, мне она неинтересна в любом случае, я отказываюсь о ней говорить, можешь расслабиться. Поможет это тебе? – и он уставился на Дана темным овалом лица. Даниэль мог поклясться, что сейчас на этом лице довольная ухмылка.

Ему и правда стало легче, более того, он внезапно ощутил благодарность к пациенту и обрадовался: «Связь! Хьюстон, прием, есть контакт!» – и тут же решил закрепить:

– Вы правы, Леон. Должен признать, что вы действительно очень проницательны, более того – вы действительно очень умны и великодушны. У меня действительно есть одна дилемма, которую я пока не знаю, как решить, и не хочу вносить в разговор, хотя, возможно, в будущем нам нужно будет ее обсудить. И мне кажется, что вы только что совершили в меня инвестицию. Но как мне к ней относиться, теперь я вам должен? Когда-нибудь, быть может, этот день и не наступит, вы, возможно, обратитесь ко мне за ответной услугой?» – он не смог удержаться, и не процитировать эту известную фразу, тем более что Леон сидел точно в той же позе, что и Марлон Брандо, только кошки на коленях не хватало.

Леон внезапно расхохотался, да так заразительно, что Дан невольно улыбнулся сам:

– Ах ты засранец, Даниэль! Ну ты правда хорош, похоже, я сейчас на той стадии, о которой рассказывал тебе только что, мне в тебе видится очень сильный потенциал.

– Как думаете, три с половиной сессии нам хватит на то, чтобы я превратился в стремительно падающую акцию? – Дан решил «добить» метафору капитала, он чувствовал, что клиент явно настроен сегодня на эту волну.

– Мне бы не хотелось, Даниэль. Вы мне нравитесь, – он снова неожиданно сменил регистр на «вы». – И мне бы совсем не хотелось вас продавать. Понимаю, звучит отвратительно, но я пытаюсь говорить с вами честно.

Дан иронично вздохнул и ответил:

– Вы знаете… мне кажется, что для вас на данном этапе это уже очень неплохо. Я тоже вижу в вас перспективу, Леон, – он понимал, что играет с огнем, но чувствовал, что это единственный шанс воспользоваться брешью в обороне Леона: возможно, он среагирует на такое сближение благосклонно.

– Расслабился я что-то тут с тобой, – вдруг строго сказал Леон, но тут же почти что тепло добавил: – Мне это нужно, согласен, но знал бы ты, Даниэль, как я при этом боюсь…

Дан оторопел от такого признания, и какое-то время сидел молча. Леон умел удивлять… или умел хорошо играть. А ведь играть он точно умел, не мог не уметь. И вот как – верить ему или нет? Леона буквально окружало облако паранойи, расслабиться в его присутствии казалось просто нелогичным, но как тогда работать в таких условиях? И Дан решил довериться чутью, как делал много раз.

– Вы сейчас звучите очень откровенно, Леон. И еще… у меня почему-то есть фантазия, что это для вас совсем необычно. Возможно, вы впервые настолько откровенны.

– Не совсем так, Даниэль. Я, конечно, был моложе, был и куда прямее, куда более открытым. Просто это приводило к очень плохим результатам. Пока я не чувствую угрозы, этому способствовали меры безопасности, которые я принял с тобой, но боюсь, что я недолго смогу протянуть в таком состоянии. Давай пока я в нем, ты меня о чем-нибудь спросишь, о чем-то важном, и закончим на сегодня. Вижу, что время еще есть, но мне правда не по себе, я чувствую себя усталым, как будто работал три дня кряду.

Дан кивнул: он и сам ощутил, что голос Леона становится все более напряженным, однако, хотел перебросить мостик для следующей сессии, поэтому быстро сказал:

– Не сочтите за наглость, но у меня к вам сразу два вопроса. Как думаете, можем мы попробовать найти ответы на оба?

– Ну попробуй задать. Я сделаю все, что смогу.

– Хорошо. Вы говорите, что вам не по себе, когда чувствуете себя открытым. Может быть, это не усталость, а страх, что я сейчас вас… оставлю? Вы говорили о вашем опыте доверия, и он довольно печальный.

Леон откинулся на кресле, бросил в пепельницу давно погасшую сигарету, чиркнул спичкой снова, раскурил вторую и длинно затянулся. Похоже было, что он пытается совладать с чувствами. Когда он ответил, голос его был ровным:

– Я никому не позволяю себя оставлять первым.

Дан сочувственно кивнул, показывая всем видом, как он понимает собеседника, и надеясь, что сигнал будет принят – это было очень важно. Леон молчал какое-то время, а потом сказал:

– Ну а второй вопрос?

– Хорошо. Второй вопрос такой: вы говорите, что устали, – это усталость тела или усталость бытия? Вам тяжело жить или тяжело быть?

На этот раз Леон курил еще дольше, вдумываясь в затейливый вопрос. Даниэль ждал: он понимал, что Леон наверняка поймет то, о чем он хочет спросить.

– Кажется, мне тяжело существовать в присутствии других. Как будто я всё время должен подтверждать, что я есть. Если вы меня понимаете.

– Я вас понимаю, Леон. Действительно понимаю. Это звучит как очень тяжелая обязанность, я вам сочувствую.

– Спасибо, – коротко ответил Леон и отключился, не прощаясь.

Дан откинулся: он только сейчас заметил, что всю сессию просидел прямо, а ладони его вспотели. «Вот это битва…» – подумал он. «Все живут на войне», – так он сказал? Но сегодня был прорыв, если это все, конечно, не притворство. Дан много раз сталкивался с тем, как клиенты разыгрывают целые драмы, лишь бы не показать себя настоящего, но… обычно это было очень хорошо заметно, а здесь чутье Дана молчало. Странно, всего вторая встреча, возможно, Леон и правда довольно неординарная личность. Обычные люди так не могут.

Дан поймал себя на том, что думает о своих пациентах в категориях «обычный» и «необычный» человек, это что-то новое… или что-то старое. Ну да, он давно уже думал о них, как об обычных людях, которые неинтересны ему со своими обычными бытовыми проблемами: кто-то разводится, кто-то женится, кто-то детей рожает, кто-то не хочет. Все крутится вокруг животного размножения: образование пары, секс, дети и все по кругу, ничего нового. Иногда попадается какой-то совсем вопиющий случай: бред, мания, депрессия, но даже при всей своей необычности такие пациенты тоже стали «обычными» – обычные больные с обычными диагнозами. Если бы они были активами – стал бы Дан в них инвестировать? Вряд ли. Инвестирует ли он в них сейчас? Честно – тоже нет.

Дан вспомнил как сидел в обнимку с женой сегодня ночью, и подумал: «Хорошо, Дан, а ты-то тогда какой? У тебя проблемы с женой, они связаны с детьми. Получается, ты – обычнее некуда? А что ты сейчас такое делал – пытался надуть щеки перед загадочным Леоном, выпендривался своим знанием Хайдеггера и философии? Ты не хочешь, чтобы он тебя раскусил, да? А ты «хорош»!

Ему стало стыдно, и он поспешил запить свой стыд остывшим латте и заесть последней сунчаницей – на этот раз почему-то вкус ощущался даже избыточно сильно: горечь кофе, ароматная корица, кисло-сладкая лимонная цедра и сливочный вкус заварного теста. Его отпустило, и он вышел прогуляться перед супервизией.

На улице стало чуть теплее, чем утром, и он решил сделать круг по кварталу, в котором работал. Через дорогу от центра он увидел припаркованный автомобиль – обычно на этом месте никто не парковался, так как парковка была выделена для инвалидных машин, однако, некоторые люди понаглее пренебрегали этим правилом, что злило Дана как добропорядочного гражданина европейской страны. У машины тоже не было инвалидного значка, и он неодобрительно посмотрел на водителя: парень в кожаной куртке с меховым воротником, немного непривычно смуглое для здешних жителей лицо, он сидел и что-то просматривал в своем смартфоне. Номер машины забавно совпадал с последними цифрами телефона Дана, и он задумался: может, это хороший знак? Мысленно пожелав парню попутного полицейского, Дан отвернулся и зашагал в сторону проспекта, где имел обыкновение прогуливаться.

Нагулявшись, он вызвал такси, и поехал к своему супервизору на другой конец города. Остановив машину около небольшого дома на четырех владельцев, Даниэль пошел в знакомый подъезд, на котором висела табличка: «Ирина Мерель, психоаналитик». Кабинет Ирины размещался в квартире, соседней с ее собственной: она выкупила половину дома, и теперь могла жить и работать, не выходя на улицу. Квартира, которой являлась кабинетом, была двухуровневой, на втором этаже была небольшая кухня, где Ирина варила себе и своим супервизантам кофе, а внизу стояла современная дизайнерская кушетка, кресло из той же коллекции со встроенным массажером, на полу лежал шикарный однотонный ковер благородного янтарного цвета, а на стенах висели картины Люциана Фрейда, видимо, реверанс в сторону великого дедушки художника.

Здороваясь с именитой коллегой, дамой лет пятидесяти пяти, худой, с короткими белоснежными волосами «ежиком» и в стильных огромных очках, он думал о том, как поговорить с ней о Леоне. Случай этот его однозначно беспокоил, и он очень хотел разделить хотя бы с кем-то эту тайну, а заодно и получить советы, как ему вообще с ним работать.

Рядом с Ириной он всегда себя чувствовал маленьким мальчиком: званий, степеней и прочих достижений у нее хватило бы на весь центр, в котором работал Даниэль, и это было определяющим при его выборе супервизора: неуверенный в своей компетентности Даниэль пять лет назад выбирал такого супервизора, которым мог бы прикрыть себя от самого себя же, как бронированным щитом, и для этого не подходил обычный супервизор. Нужен был из ряда вон выходящий, и Ирина полностью удовлетворяла этому требованию. И ради этой брони Дан согласен был терпеть ее буквально садистскую манеру давать супервизии: она никогда не выбирала слов, когда критиковала своего ученика за его оплошности и отступления от канона. Рационализировал себе он это так: без фрустрации нет развития, или как там сказал тот чертов британский аналитик, книги которого Даниэль не то, чтобы понимать, он их даже читать совсем не мог. Но фраза его успокаивала, да и рекомендации она давала правда весьма дельные.

Любезно одарив Дана черным сверхгорьким кофе, Ирина изящно села на кресло, предоставив ему сидеть на кушетке. Дан покорно отхлебнул густую жижу и подавил желание трясти головой: горький кофе он ненавидел, пил всегда только кофейные коктейли, но от кофе Ирины никогда не отказывался – это был, вероятно, единственный его способ хоть как-то задобрить сидящую напротив Медузу с ледяными глазами, в которые он так боялся глядеть.

Он начал сбивчиво докладывать случай, сверяясь с записями в блокноте. Брови Ирины поползли вверх: очень плохой знак, Даниэль стушевался и начал сбиваться. Когда он рассказал до конца, он поднял глаза на своего учителя. Та смотрела на него прямо и, казалось, не мигая. Сердце Дана упало куда-то вниз.

– Даниэль, сегодня вы меня сильно удивили. Я не считала, но точно могу сказать: число ваших ошибок в этом случае существенно превышает число всех ваших предыдущих промахов за все годы нашей работы. Вы разве не видите, что у вас вообще нет никакой рамки? Вы просто служите этому человеку, даже не зная, кому вы служите! Вы его боитесь, вы его идеализируете, вы позволяете ему делать все, что угодно, и ваша работа уже давно вышла за пределы кабинета. Так не работают, Даниэль!

Дан покраснел как мальчик, застуканный за мастурбацией. А чего он вообще хотел? Зачем он рассказал ей про этот случай, если не был готов к такому ответу, – она же абсолютно права. Где-то внутри Даниэля вяло копошились оправдания, что-то про контакт, про трудный случай, про поиск возможностей, но он чувствовал: она разметает его аргументы, как современный танк башенку из детских кубиков.

– Да, я понимаю… У меня с ним совсем не получается, этот случай очень сильно выбивается из моей практики… – залепетал он.

– Вашей практики? Даниэль, простите мне мою прямоту, но зачем мы вообще говорим о вашей практике, если она за пятнадцать лет не научила вас элементарным правилам работы? Зачем вы вообще взялись за этого психопата, если очевидно, что он вам не по зубам? Вам что, жить надоело? Вы подозреваете, что за вами следят, мы, конечно, можем долго рассуждать о параноидальном контрпереносе, но какой в этом смысл, если вас завтра затолкают в багажник и увезут в неизвестном направлении?

Она была возмущена, но Дан слышал в ее голосе кое-что непривычное: похоже, она действительно за него волновалась. Он снова почувствовал боль в голове, как в давешнем сне: вспомнилась мама, которая именно так обращалась с ним всю жизнь – вся ее любовь и забота выражалась в криках, упреках, истерических отказах и тотальном контроле. Она даже пальцем не пошевелила, чтобы устранить главную, реальную опасность в жизни маленького Дана – его буйного, сумасшедшего отца, однако, чтобы, видимо, это компенсировать, она пыталась выполоть малейшие ростки прочих опасностей, заворачивая мальчика в собственную юбку, сотканную из криков и назидания. Единственное, чего он хотел, – это выбраться живым из кабинета Ирины, но нужно было испить эту чашу до дна.

– Но что же мне делать?

– Очень своевременный вопрос, Даниэль. Лучше поздно, чем никогда, да? – Дану представилось, как она капает ядом на свой шикарный ковер. – Отказаться, Даниэль. Это надо было делать сразу, но и теперь вы можете отказаться. Сказать, что не сможете работать в таких условиях, и послать его к черту! Где ваш инстинкт самосохранения?

Тут Дан внезапно ощутил, как в его душе поднимается что-то совершенно новое. Это была ярость, и он вдруг осознал, что она всегда была здесь, она жила в этом кабинете и ждала каждый раз, когда он переступит порог этого дома. Он ее старался не замечать, он боялся даже смотреть в ее сторону, но, о боже, как же он был зол. Он ненавидел эту женщину, и боялся ее, и он приходил к ней каждую неделю за очередной поркой, потому что сам считал себя плохим мальчишкой. Он помолчал, и вдруг сам не веря, ответил:

– Но я не могу. Ирина, я понимаю, что вы говорите, но… я должен ему помочь, – он украдкой посмотрел на нее и ужаснулся: Ирина покраснела и ее глаза сузились как щелки, казалось, что она сейчас прыгнет на него со своего кресла и растерзает негодного мальчишку, который смел ей возразить.

– Не можете? – прошипела она. – Да, Даниэль, вы не можете. Вы не можете работать психотерапевтом, вот чего вы не можете. А я не могу вам помочь. Можете не платить за сегодняшнюю встречу, я отказываюсь супервизировать этот случай… и все ваши остальные случаи. Ищите себе другого супервизора, Даниэль, а я не стану тратить время на таких «специалистов», как вы, – она встала, показывая, что встреча окончена.

Дан сидел не шелохнувшись. Кровь стучала у него в голове, но он не собирался вставать.

– Сядьте, Ирина. Я хочу дать вам обратную связь о нашей с вами работе, и о моей неудовлетворенности вами как оплаченным мной специалистом, – его голос удивил его самого: он был холодным и жестоким, это был голос Леона.

Женщина уставилась на него в непонимании. Потом осторожно присела на кресло, что-то изменилось в ее взгляде, было похоже, будто что-то человеческое шевелится в ее глазах. Что это – неужели, страх? Ну да, страх. Она начала осознавать, что где-то допустила ошибку и перешла черту. Но она быстро взяла себя в руки: